На обломках разваленных стен

Дорогие читатели! Во-первых, это должно было быть в комментариях к изменениям, но у меня просто не поместилось, так что я решила написать это здесь. Друзья! В первую очередь, я хочу искренне извиниться перед всеми вами за то, что заставила вас всех так долго ждать. Признаться честно, я не думала, что эти четыре части работы и какие-то 36 страниц привлекут кого-то, но вас 81, и для меня это большая честь, что вы читаете то, что я пишу. Ну и конечно я сейчас визжу от радости, как визжала все это время, с каждым новым отзывом, с каждым лайком, с каждым новым читателем. Причиной столь долгой задержки была моя учеба. Так как я пишу в основном по ночам, мне было трудно взяться за продолжение в учебный период. И хоть я и обещала выложить главу еще в мае, мне нет прощения из-за того, что я не выполнила данного слова. В тот момент меня настигла сессия. Сейчас, абсолютная счастливая, а главная - свободная( а это - главное!), я могу вас уверить, что фанфик, как вы прежде и замечали, если обращали внимание, будет выходить раз в день или в два. На самом деле, эта глава могла выйти еще в начале этой недели, но я признаюсь честно, что все эти пять дней, я только и делала, что отсыпалась и восстанавливала свои расшатанные нервишки (сессия и курсовая работа их знатно потрепали). Еще раз хочу выразить огромную благодарность за ваше терпение. Я очень ценю это. И простите за то, что так много говорю. Также, я еще не поздравила вас с окончанием манги. Признаться честно, финал оставил меня в легком недоумении, но я из того числа фанатов, которые не пустились проклинать Исаяму (хотя в первые минуты чтения последней главы очень хотелось), потому что во-первых, несмотря ни на какие ужасные концовки, человек посвятил этому целых двенадцать лет своей жизни, а во-вторых, я всегда держала кулачки за Армина, и могу с уверенностью сказать, что меня удовлетворил тот конец, который у этого персонажа. Горько было за Эрена, но радость и счастье за Армина - превысили все остальное. Скажу даже больше - я в некотором роде предвидела подобный финал (смерть Эрена однако меня убила(((((). Во всяком случае, я хочу искренне поблагодарить Исаяму за этот шедевр. Признаться, какие теории мы только с подругой не придумали, но все этого стоило. Хотелось бы узнать и ваши впечатления о последней главе. Я искренне хочу со всеми вами подружиться, потому что считаю, что автор должен поддерживать тесную связь со всеми читателями. Я люблю ВАС ВСЕХ! Огромное спасибо каждому, кто оставлял отзывы, ставил лайки и жал на "жду продолжения". Все это и правда мотивирует. Простите за такой каламбур, огромное количество слов и прочее. Я просто очень хотела спустя эти несколько месяцев поделиться с вами всем накопившимся! Приятного чтения! Ждите новую главу завтра ночью! С любовью, А.

***

      Бесконечное небо, что не имело ни начала ни конца, пугало своей неизведанностью. Энни озиралась по сторонам, не имея понятия, где она — вокруг была лишь голая равнина, лишенная деревьев, цветов, животных. Ничего. Абсолютно ничего. Голая земля, покрытая зеленым ковром, а вокруг ни единой живой души — только Энни, недоуменно озирающаяся по сторонам. Она понятия не имела, что происходит.       Энни оглядела себя и вновь изумилась. Простое хлопковое платье, которое она впервые в жизни видела, осторожно развевалось на ветру. Она таких не носила, а потому изумлённо смотрела на цветастую материю. Энни вновь удивленно подняла голову. Она могла поклясться, что секундой ранее посреди этого одинокого места не было и намека на ветер, лишь удушающая жара, подтверждением которому была быстрая капля пота, которая скатилась вниз по изгибу ее спины. Энни осторожно пригладила растрепавшиеся волосы — длинные пряди лезли в лицо, оплетали шею, грозясь задушить ее. Тоскливость всего происходящего, а также дикий испуг постепенно наполняли Энни, с тошнотворной медлительностью заполняя каждую клеточку, пробираясь глубоко под кожу, и вонзая в нее свои длинные и острые когти.       Постепенно Энни начали слышаться отдаленные голоса. Развернувшись, она бегом пустилась в сторону звуков, не в силах подавить робкую улыбку, которая медленно расцветала на ее лице. Энни ощущала странный трепет внутри, словно долгому ожиданию пришел конец, и она наконец узрит то, чего так долго желало ее сердце, по чему оно страдало, и по кому оно изнывало.       Голоса стихли столь же резко, как и появились. Посреди пустынной равнины Энни был слышен лишь свист ветра и ее сбитое дыхание. Она приложила руку к сердцу, ощущая, как ее грудная клетка пытается вобрать, как можно больше воздуха. А потом подняв голову и устремив взор в бескрайние дали, она судорожно вдохнула, забыв выдохнуть, и, казалось, вообще забыла, каково это жить.       Перед ней стоял юноша. Энни видела его со спины, но разве могла она спутать его с кем-то? Долгими и казавшимися бесконечными днями, проведенными ею в кристалле, она подолгу смотрела ему вслед, испытывая дикую тоску и грусть от мысли, что пройдет немало времени, прежде, чем она вновь его увидит. Время в кристалле застывало с его уходом, как и сердце Энни. Она умирала и всякий раз оживала с его уходом и приходом. И разве могла она? Смогла бы она забыть даже маленькую черточку? Она помнила все, вплоть до пятнышка, которое однажды заметила на его рукаве.       Только сегодня он был не в военном сюртуке. Плащ с крыльями свободы, ради которых они бились, развевался позади него. Энни с замершим сердце глядела на его светлые волосы, на бритый затылок, который делал его чуть старше. Она с некоторым сожалением вспоминала время, когда его блондинистые локоны развевались на ветру, стоило только пустить коня галопом. И тоска эта заключалась в том, что мальчик тот был еще ребенком. Увидевшим все ужасы жизни, но сохранившим веру в будущее, веру в лучшее. Юноша, мужчина, промелькнула в голове Энни горькая мысль, что стоял перед ней, переродился. В нем была та ужасающая сила, что резко контрастировала с его моральными убеждениями. Сила, что была предназначена для убийств, была заключена в тельце юного мальчика, который поклялся пожертвовать им ради победы и свободы, ради мира и ради человечества.       Больше не в силах побороть в себе неутихающее желание прикоснуться к нему, Энни побежала. Ощущая бьющий поток ветра в лицо, она счастливо улыбнулась. Впервые в жизни это чувство билось в ней, желая найти выход. Энни бежала и бежала, но он был таким далеким, и с каждой минутой, с каждым порывом и каждым шагом, ощущая, что она не двигается с места, она испытывала горечь. Горячие слезы полились по щекам. Энни тянула руки, протягивала их так далеко, насколько это было возможно, желая лишь коснуться кончиками пальцев, почувствовать тепло чужого тела, доказать себе, что оно настоящее.       Но светловолосый мальчик ускользал. Однако, Энни не переставала бежать. Она должна, твердила она себе. Любая возможность, даже малейшая. Энни не могла ее упустить.       Наконец, кончиков длинных светлых пальцев коснулась грубая ткань плаща. Энни тяжело дышала, открывая и закрывая рот. В глазах стояли слезы, а те, что она уже выплакала, засохли на ее щеках, доказывая, как много боли и отчаяния она чувствовала только от того, что ей было можно только касаться его. Смотреть на его широкие плечи и мечтать коснуться его и все. Больше ничего.       Смелее подойдя ближе, Энни положила руку на крылья свободы на его спине. Он не оборачивался, и Энни лишь порадовалась этому. Больше не в силах сдерживать себя, она прижалась к нему, оплетая руками, обнимая со спины и вкладывая в эти объятия всю свою любовь, бескрайнюю и безграничную, вспыхнувшую со временем, которая подобно пламени, разгоралась в ее душе постепенно, миг за мигом, овладевая ею полностью, с головы до пят, подчиняя ее и порабощая.       Энни уткнулась ему в спину, и зарыдала. Но когда мгновением спустя земля под ее ногами провалилась, и последнее, что она помнила, были лишь глаза, синева которых поражала воображение, она не удивилась. В конце концов, Армин Арлерт был досягаем только во сне. Наяву, о нем можно было мечтать, представлять его и лелеять надежду на взаимные чувства.       Но кому она лгала?       Только одному человеку.       Себе.       И ложь эта была самой сладкой вещью на всем белом свете.       Энни Леонхарт ненавидела кошмары. Не только потому что они причиняли боль. Но и потому, что они дарили ложные надежды, нанося раны куда более глубокие, чем те, которые оставались от ужасных сновидений полных криков и крови. Такие безобидные сны Энни ненавидела еще больше чем те, в которых из-за пелены крови перед глазами невозможно было ничего разглядеть.       Но еще больше Энни ненавидела себя. Не следовало ей в него влюбляться и глупо было позволять себе даже мысль, что эти грешные чувства взаимны. И в глубине души, на самом деле, Энни еще больше ненавидела Бертольда. Ведь если бы не он и его чувства, то ничего бы этого не было.

***

      Внезапно проснувшись, первые несколько секунд она не могла понять, где она находится. Над головой больше не мелькал голубой потолок, что успокаивал ее после долгих ночных кошмаров. Энни также отметила, что былой тишины и спокойствия, что наблюдалось в Браувеле, здесь не было. Она слышала топот ног, ни капли не сомневаясь, что это дело рук Габи и никого другого. Поднявшись с места, она откинула влажное одеяло, стараясь привести мысли в порядок. За исключением болезненного сновидения с участием Командора Разведкорпуса, этой ночью она не видела ничего конкретного, лишь размытые картинки. Но отлично слышала звуки, которые до сих пор не выходили у нее из головы. К чему картинки, когда эти воспоминания днями и ночами стояли перед ее глазами? Кровь Марко алыми пятнами засохла на ее руках, и сколько бы Энни не пыталась отогнать навязчивые видения, она каждый раз видела красные разводы, ополаскивая их. А потому она справедливо считала, что кошмары — лишь малая доля того, чего она на самом деле заслуживала и продолжала всякий раз все больше проваливаться во мрак.       Энни наспех привела себя в порядок. Зеркало в маленькой и тесной ванной отражало исхудавшее и вымученное лицо. Тяжело вздохнув, Энни приступила к утренним процедурам, умываясь и собирая волосы в узел, а после наскоро оделась, надевая столь родную и близкую сердцу белую кофту. Она с замиранием сердца смотрела на выложенную на кровати куртку с нашитым знаком Военной полиции и жесткие ремни, что она не раз надевала. В очередной раз тяжко взглянув на ненавистные части формы, она уже готовилась к тому, что к вечеру проклятые ремни натрут ей все тело. Вздохнув от безвыходности, она подошла ближе. Схватив куртку за плечики, Энни подняла ее, разглаживая и рассматривая на уровне глаз. Что-то пугало ее, заставляя колебаться. Она ощущала странное смятение в груди, не в силах заставить себя переступить через эту черту. Это казалось ей кощунственным, словно она вновь хотела замарать собой вверенную ей куртку.       — Энни!       В комнату ворвалась Габи, из-за чего Энни резко отбросила куртку подальше от себя, равнодушно глядя на девчонку, и всем своим видом показывая, что не рада ее видеть в эту минуту. Но Габи лучезарно улыбнулась, влетая в комнату и заставляя Энни еще шире раскрыть рот от наглости и дерзости этого неугомонного ребенка, который нарушал всевозможные личные пространства всех, кого он окружал. Энни оставалось лишь смотреть на нее с безразличием, понимая, что девчонку никак не остановить. Впредь Энни поклялась себе раздобыть ключи от этой комнатушки.       — Ты все еще не готова? — недовольно пробурчала Габи, глядя на распростертые на кровати ремни и куртку. Она подошла ближе, осторожно взяв несколько ремней и посмотрела на Энни столь осмысленным серьезным взглядом, что девушке показалось — Габи словно читала ее мысли, потому что в ее глазах отражалась та же борьба, что сейчас шла внутри Энни. Но девчонка промолчала, лишь протянула Энни ремни, и проговорила: — Завтрак готов! Мы ждем тебя внизу.       А потом ускакала, исчезнув также быстро, как и появилась.       Посмотрев на маленькие часы, что висели в комнатушке, Энни решила поспешить. Она быстро закрепила ремни, а после надела куртку, долго глядя на свое отражение в зеркале. На нее в ответ глядела девушка с потухшими и уставшими голубыми глаза, искривленным в безутешности ртом и замершем, словно перед прыжком в пропасть, телом. Энни не сводила глаз с зеленого единорого, гордо мелькавшего на ее плечах, нашитого на груди и сверкающего на спине. Подойдя к коробке, что всучила ей вчера Хитч, Энни достала новые сапоги, и присев на кровать, принялась обуваться.       В итоге, Энни управилась за несколько секунд, поправляя штаны, и убирая за ухо выбившуюся из узла прядь светлых волос. Пришлось также отметить, что ее волосы отрасли. Энни не помнила, когда в последний раз стриглась. Кажется, это было год назад. Она вознамерилась непременно решить этот вопрос после сегодняшнего рейда, если ее не оставят на ночную смену.       Энни все думала, как ее воспримут солдаты. Она не лелеяла глупых надежд на то, что какие-либо новобранцы или ветераны войны падут ниц, лишь увидев ее. Следовало морально быть готовой к тому, что ее ожидало, а именно — к презрению и отторжению. Энни еще раз подумала, правильно ли она поступила, решив поступить на службу, оставив позади тихую жизнь в Браувеле. Она променяла тишину и человеческое равнодушие к себе на то, чтобы быть на языке у каждого, кому не лень ткнуть в нее пальцем. Но потом Энни вспомнила сияющее лицо отца, его улыбку и смех, и все сомнения вновь покинули ее, заставляя верить, что ему это пойдет на пользу, а чего уж до нее, так тут уже следовало смириться и признать, что все, чего не говорили бы про нее солдаты в штабе, было заслуженным и правдивым.       Однако, больше всего ее пугал Армин. Энни со страхом думала о том, моменте, когда она его встретит. В голову пробралась даже шальная мысль пуститься бегом подальше от него, но она понимала, насколько глупо будет это выглядеть. Однако, она не видела другого выхода. Энни пообещала себе всячески держаться подальше от штаба Разведкорпуса, обходить его стороной и даже не смотреть в его направлении. Как-то папа сказал ей, что мысли имеют свойство материализоваться, и Энни подумала, что и ей следовало бы поменьше думать об этом, иначе неминуемое окажется совсем рядом и у нее не будет шансов сбежать от него. Нужно лишь было направить свои мысли в иное русло. Энни решила взять себе какую-то миссию или уже с сегодняшнего дня податься в ряды тех, кто будет осуществлять рейд. Нужно было лишь завалить себя работой настолько, чтобы в ее голове не осталось места для Командора Разведкорпуса Армина Арлерта.       Едва шагнув за двери и оказываясь в коридоре, Энни учуяла запах свежеиспеченного хлеба. Желудок болезненно сжался, напоминая, что вчера из-за дикой вакханалии, что творилась здесь, она так и не притронулась ни к чему, предпочитая холодное пиво тарелке аппетитного жаренного мяса. Осторожно ступая по деревянному покрытию, Энни спустилась вниз, замечая, что за столом собрались все за исключением нее. Она окинула всех равнодушным взглядом, сухо поприветствовав, и, заметив чуть ли не засыпающего Райнера у плиты, испугалась за свой завтрак.       Выглядел он паршиво. Волосы растрепаны, синяки блестят под глазами, делая его лет на тридцать старше, а сам он едва ли не слюни пускал в сковороду. Не в силах смотреть, как он издевается над бедными яйцами, которые он уже битый час пытался поджарить, судя по ворчаниям Габи,       Энни только хотела помочь, как та же Габи ее остановила, прошептав на ухо:       — Райнер всегда сам готовит завтрак, — объяснила она. Теперь до Энни дошло, почему Карина и мать Габи, да и сама Габи, мило щебетали, пока помирающий Райнер старался не угробить завтрак. Единственными, кого было жалко во всей этой ситуации, это несчастные яйца, испытывающие адские муки из-за того, что Райнер совсем не умеет пить.       — Доброе утро, — проговорил он надсадным голосом, то ли прохрипев, то ли еще что. Энни с сомнением посмотрела на яичницу, выглядящую вполне съедобно. Но это побывало в руках Райнера, и не могло вселять в Энни полную уверенность. Сам Райнер приземлился рядом, выглядя еще хуже, чем несколько минут ранее.       — Может, отдохнешь немного, сынок? — обратилась к нему Карина. Райнер качнул головой, зажатой между руками. Энни знала отличный способ привести его в себя, но не думала, что он по достоинству оценит то, что она хотела сделать, а именно — вдарить ему по голове вилкой или же ткнуть ею ему в глаз. Она бы порадовалась ещё больше, если бы вилка воткнулась в его голову. Это было бы еще одним доказательством, что вместо мозгов его черепушка заполнена одной бесполезной соломой.       Ела Энни молча, с удивлением отметив, что это съедобно, да и еще и довольно вкусно. Совсем некстати она задалась вопросом, что же она ела в Браувеле, раз простая яичница глупца Райнера показалась ей едой Богов? Вспомнились собственные безвкусные супы, которые приходилось заталкивать в рот, дабы наполнить живот хоть чем-то. Стало жалко папу, который с наслаждением потягивал изумительный яблочный пирог Карины, одновременно переговариваясь с господином Брауном о том, когда они сыграют в партию шахмат. Сидя со всеми ними за ним столом, и не проронив ни одного слова, Энни, однако, ощущала себя расслабленно и умиротворенно. Медленно поедая наготовленное, она раздумывала о том, через что ей сегодня предстоит пройти.       — Отвратительно готовишь, — сказала она спустя некоторое время, заметив, что Райнер с воодушевлением смотрит, как она до сих пор уплетает яичницу, причмокивая хлебом. Его лицо в миг преобразилось, и Энни даже стало весело наблюдать, как его лицо приобретает багровый оттенок.       — Ты уже опаздываешь, — напомнил он. Энни пожала плечами.       — Ты заделался часами?       Энни Леонхарт всегда правильно распределяла свое время, и ее жутко раздражало, когда Райнер всякий раз начинал лезть туда, где ему были не рады. Еще в детстве, когда они отправились на миссию, он все пытался строить из себя главного, всячески стараясь создать для них образ идеального старшего брата. Но это так раздражало Энни, которая во всех этих попытках видела не тупицу Райнера, а Марселя, доброго и чистого мальчика, убитого и съеденного по их вине. Но теперь она видела, что эти мерзкие замашки стали частью Райнера. Не зря люди говорили, что следовало человеку поверить в ложь, как она уже перестала ею быть. Вот и Райнер когда-то сказал себе, что отныне он Марсель. И он Марселем стал.       Доев и допив чай, Энни тихо встала из-за стола, привлекая к себе внимание каждого. Энни ответила на полный жалости взгляд Карины презренным прищуром своих голубых глаз. Вероятно, Карина думала, что Энни не сможет выстоять. Но Энни пообещала себе жить ради отца, а потому она не бы никогда не позволила себе согнуться под натиском чужих шепотков, которых было не избежать.       — Удачи! — искренне проговорил папа, направляясь за ней, когда она вышла из кухни. Энни обернулась, глядя на него, улыбнулась тепло и ласково, позволяя отцу обнять себя, а потом вышла за дверь, в жестокий новый мир, ничем не отличающийся от прежнего, в котором для нее, как и в старом, не было и никогда не будет места.       Энни помнила дорогу до отделения Военной полиции. Она шла размеренно, никуда не торопясь. Жизнь в Стохесе уже била ключом. Некоторые оглядывались на нее, подозрительно разглядывая, другие предпочитали игнорировать. Несколько мужчин уже с утра пораньше принялись набивать пузо алкоголем, и несколько раз отсалютовали ей, стоило Энни заметить направленный на нее взгляд. Стараясь не обращать на окружающих внимание, Энни просто двигалась в знакомом направлении, огибая лавочки, отнекиваясь от чрезмерно назойливых торговцев, старающихся заставить ее купить то банку сметаны, то буханку хлеба. Энни приходилось буквально отбиваться, стараясь найти легкую дорогу. Ей совали и цветы и подарки, несколько смельчаков даже все выпрашивали назвать им свое имя. В итоге Энни пришлось идти закоулками, стараясь унять в себе раздражение от чрезмерного шума и гвалта, что все еще раздавался набатом в ушах.       Отделение полиции материализовалось перед ней неожиданно. Энни свернула за угол, выходя на главную улицу и думая о том, что ей следовало бы найти Хитч, как вдруг перед ней возникло массивное здание, а знак посреди огромных дубовых дверей оповещал о том, что она нашла искомое. Энни остановилась, как вкопанная, не зная, что делать дальше. Ни единой мысли не приходило в голову. Следовало бы сделать шаг навстречу новому этапу жизни, но Энни опять терзали сомнения. Однако, не давая мозговому штурму достичь своего апогея, она шагнула вперед, а потом еще и еще, не отрываясь смотря на свои ноги, и когда перед ее взором замелькали каменные ступени, она поняла, что время пришло.       Быстро преодолев эти препятствия, Энни очутилась у входа, разглядывая снующих солдат разных чинов и рангов. Она с удивлением отметила, что тут водились и солдаты Гарнизона, и даже пару раз мелькнули крылья Разведкорпуса. Понятия не имея относительно того, что происходит, Энни решила узнать обо всем по ходу дела, ступая на гладкое, отполированное дерево, и двигаясь медленно, тихо, не впору тем, кто намеренно громко стучал и клацал каблуками своих ботинок.       Если Стохес не изменился, то отделение Военной полиции стало больше, и в корне отличалось от того, которое запомнилось Энни. Она замечала на себе все больше и больше подозрительных взглядов, недоверчивых и напряженных. Не смотря по сторонам, она направилась к заваленному бумагами столу, стоящему прямо напротив главного входа. Никто бы и не догадался, если бы не подошел, что за огромной кипой бумаг скрывается молодая девушка, младше самой Энни, как той показалось, и красит губы чем-то, смотря в маленькое зеркало.       Энни несколько минут ожидала, что та обратит на нее внимание. Вероятно, как и за кипой бумаг не могли разглядеть ее, так и она не была в состоянии понять, что кто-то пришел. Бумажная работа всегда была прерогативой Марло. Энни предпочитала к ним руки не тянуть, зная, что не выберется из этой рутинной работы, навечно увязнув в старых бумажках и отчетах. Она все глядела и глядела, думая, когда же девушка обратит на нее внимание. Та то ли и правда не замечала, то ли искусно делала вид, что ничего не замечает, но по происшествию долгих семи минут, как успела понять Энни глядя на часы, она так и не соизволила поднять голову, продолжая красить губы и чертыхаясь всякий раз, когда приходилось стирать кончиком какого-то, вероятно, не очень важного документа неудавшийся след.       — Извините, — тихо прошептала Энни, но ей показалось, что ее голос звучал куда устрашающе, чем она хотела. На самом деле, она вся кипела изнутри от наглости девчонки, но предпочитала держать это внутри, нежели показывать. Девушка, тем не менее, даже не шелохнулась.       — Добрый день! — прощебетала она, не отрываясь от своего проклятого зеркала. Энни прочистила горло, стараясь звучать как можно непринуждённой, однако голос с трудом поддавался ей. Девчонка еще больше начинала раздражать, но Энни старалась всячески подавить эту неприязнь, понимая, что она тут являлось той, кому раздражаться не позволено. Все больше людей начинали обращать на нее внимание — будь то немногочисленные солдаты или же простые гражданские, которые явились в штаб по какому-либо делу. Энни слышала тихие ворчания женщины, которая сверлила взглядом ей спину. Она не заметила, как та подошла, но ничего не могла поделать с постепенно появляющейся очередью — за это следовало ругать не ее. — Чем могу помочь? — наконец, вновь подала голос девушка. Энни постаралась звучать, как можно дружелюбнее:       — Где я могу найти Капитана Хитч?       Девушка подняла голову, надолго задержавшись взглядом и изучая каждую черточку на лице Энни, заставляя ту напрячься. Энни стойко сносила все эти подозрительные взгляды со всех сторон, да и пристальное внимание от девушки напротив, но с каждой минутой ее терпению приходил конец. Любое действие с ее стороны, да и со стороны других заставлял ее в который раз задаться вопросом, правильно ли она поступила, приняв предложение Хитч. Девушка особенно долго задержалась глазами на ее куртке, недоуменно переводя взгляд со знака на груди на ее лицо. Энни лишь возрадовалась, что она не была осведомлена о том, кем она была на самом деле.       — Кто вы? — спросила девушка после нескольких минут томительного ожидания. Энни вздохнула, слегка притупившись, понятия не имея, что сказать. Озвучивать свое имя она не хотела.       — Меня назначили в ее отряд, — нашлась она.       — Ваше имя?       Энни затравленно и как-то загнанно посмотрела по сторонам, не зная, что делать. Девушка продолжала смотреть на нее подозрительно, а самой Энни казалось, что в здании резко похолодало, и стало нечем дышать. Лихорадочно окидывая взглядом все, что попадалось на глаза, она обдумывала свой ответ. Солдатам было известно, кто такая Энни Леонхарт, и если они даже не знали, как она выглядит, то об имени были наслышаны. Энни оглядывала всех вокруг, слыша раз за разом, как девушка повторяет свой вопрос. Она искала то, за что можно зацепиться, но ничего не могла найти. Сердце продолжало заполошно биться, грозясь пробить грудную клетку, и Энни могла поклясться — стук был настолько громким, что его слышали все, кто ее окружал.       Глазами Энни искали Хитч. Она молилась, чтобы Хитч появилась сейчас прямо перед ней. Она бы поверила в чудо или что-то тому подобное, но этому не суждено было случиться. Сколько бы Энни не пыталась, но найти кого-нибудь, кто спас бы ее отсюда, она не могла. Люди сзади начали уже шептаться, бормоча и ворча, посылая в ее сторону проклятия, и практически умоляя ее исчезнуть уже отсюда. А потому, не найдя иного выхода, Энни тихим, замогильным и напряженным голосом, проговорила:       — Энни Леонхарт.       После озвученного ответа Энни с горькой усмешкой наблюдала за тем, как в глазах девушки появилась паника. Она слегка отшатнулась, с ужасом в глазах глядя на нее, и автоматически положила руку на пистолет. Другая рука мгновенно нащупала ружье под столом, и она плотно сжала губы, глядя на Энни со страхом и презрением. Люди вокруг нее мгновенно насторожились, презренные взгляды сделались злобными, а после в них начала плескаться ничем не скрытая ненависть. Некоторые продолжали окружать ее, облепив со всех сторон, словно тем самым пытались не дать ей уйти или же предпринять что-то. Кто-то недоуменно глядел на нее, не понимая всеобщей паники, но им наскоро объясняли, кто стоит перед ними и их лица тоже приобрели злобное выражение. Энни не имела права осуждать их, а потом просто засунула руки в карманы куртки и опустила взгляд в пол, стараясь не слышать оскорблений, что сыпались со всех сторон. То были не крики, как она ожидала. Тихий шёпот, полный предостережения. Уж лучше крики ненависти, нежели это тихое ужасающее шипение.       Энни готова была на все, чтобы исчезнуть в этот миг отсюда и больше никогда не возвращаться — она вновь задалась вопросом, правильно ли поступила она тогда, и в это мгновение принятое предложение казалось ей самой большой ошибкой, которую она совершала за всю свою жизнь за исключением решения стать воином Марлии.       Что в старом мире, полно ненависти и горечи, что в новом, для нее не было место. Возможно Райнер был прав, и лучшим решением для них была только смерть. Только она смогла бы подарить им вечный покой, которого в этом мире им найти было не под силу.       Дальнейшее она не слышала. Велела себе оглохнуть и позволила кому-то дернуть себя в сторону. Шепотки смолкли.       Но заткнуть ненависть не смог бы никто. В этом Энни была уверена, как ни в чем другом.