Introspecto

Сейчас Перед глазами заплясали разноцветные круги, будто Гарри снова очутился в своем промозглом и алчущем любви детстве, снова стоял над лужей с радужными разводами и находил в этом непонятную для себя радость. Ему тогда нравились яркие, кричащие о своем существовании вещи: броские ткани в магазинах одежды, игрушки на витринах, а в особенности — упаковки сладостей. Они разбавляли серость будней на Тисовой улице и порождали на лице редкую улыбку. Но сейчас реальность смазывалась в одно грязное пятно, пока Северус продолжал говорить: — Вы запутались, Поттер. Вы потеряли ориентир. Потому и вцепились в эту изглоданную временем и обоюдными обидами нить, связывающую вас со мной. Потому, что это казалось знакомым, не так ли? Что называется, меньшее из зол. Но прислушайтесь… Ваша психика тогда серьезно пострадала. Эмоциональные границы стерлись. То, что было далеким, вдруг показалось ближе, а то, что вы привыкли считать ненавистным, — стало привлекать. Поттер? Вы меня понимаете? Гарри не понимал. Не пытался даже вникнуть в тот бред, в истине которого его пытались убедить. — Я же признался вам, — озвучил он изнуряющую мысль. — Как так получилось, что я признался в далеко не дружеских чувствах мужчине и, думалось, получил одобрение… Вы же потянулись ко мне в тот момент, я помню все! До мельчайших подробностей! А сейчас вы всерьез взялись обсуждать мои проблемы со психикой, мои границы… эмоциональные. Мерлин! — ему захотелось рассмеяться в голос от абсурдности происходящего. — Тогда зачем было это все? Зачем было… — Гарри непроизвольно перекосило — Подыгрывать? Какая выгода, профессор? Ради потехи? А как же ваше: «Я знал, на что подписываюсь»?! Тут перекосило Снейпа. Распознать выражение его глаз уже не представлялось возможным. Все накалилось до предела, словно вместо крови по венам пустили ток. Гарри буквально потряхивало! Внутри кусало острое непонимание вперемешку с тоской. Он один, как законченный идиот, считал их с Северусом регулярные встречи и общение отношениями, когда те ими не являлись! Никогда! Северус порывисто поднялся на ноги, но от дивана не отошел. Застыл каменным изваянием, лишь кадык его нервно дернулся, видимо, мучительно было проглатывать проклятья в адрес надоедливого героя. Гарри поднялся тоже. — Вы застали меня тогда врасплох, — прозвучал слишком ровный голос. — Своими этими романтическими излияниями, трясущимися руками. Растерянность может настигнуть каждого, Поттер. Я виноват, что не прояснил ситуацию сразу, и приношу свои извинения. Чего же еще ты от меня хочешь, мальчишка? — за волосами ничего нельзя было разглядеть, кроме выдающегося носа. Но интонация ледяная. То ли наконец подействовало успокоительное, то ли Гарри ожидаемо перегорел, но выдал все, что только могло прийти в больную «геройскую» голову: — Хочу, чтобы ты признал, что мое общество тебе не так уж претит, как ты все время стремишься показать, — Гарри слегка придвинулся. — Хочу иметь право касаться и получать эти прикосновения в ответ, — протянул он осторожно руку. — Хочу всеми способами убедить тебя однажды, что любовь не надо заслуживать, ее надо, знаешь, просто… уметь принимать. Кончики пальцев закололо от контакта с жесткой тканью сюртука. И Гарри смог ощутить едва заметную волну дрожи чужого тела. Он придвинулся еще раз и еще, пока расстояние между ними не сократилось только для необходимого вдоха. А выдох его осел на тонких губах человека напротив. Снейп продолжал безмолвствовать. Глаза были полуприкрыты, а брови в традиционном изломе нахмурены. Но никакого сопротивления. Гарри не думал, он успеет подумать потом. Чуть привстал на цыпочках и аккуратно прижался своими пылающими губами к контрастно прохладным — Снейпа. Феерия. Он воспарил бы в ту же секунду, если бы смог. Но руки, Снейповы руки, клещами впившиеся ему резко в плечи, отрезвили. Северус собирался оттолкнуть! Почти отвернул голову, когда Гарри порывисто поймал ладонями его лицо и снова поцеловал, более напористо, с характером и проявившимся смешанным вкусом на языке. Кажется, это был утренний кофе… Северус недавно пил кофе. Мерлин. Кому молиться, чтобы это не кончалось… Гарри не был мастером в поцелуях, не знал никаких техник, он просто говорил телом… признавался в сотый раз без слов. Он облизывал, слегка прикусывал, уделял поочередно особое внимание то верхней, то нижней губе, не сразу даже распознав, что ему, пусть как-то чересчур медленно и до боли неуверенно, но отвечают. Отвечают! С приливом смелости и обостряющего все рецепторы адреналина руки Гарри огладили острые скулы, шею, жадно забрались в волосы, о которых по сей день в Хогвартсе слагали легенды, царапнули кожу головы. Дыхание стало загнанным, возбужденным. Северус оттаивал постепенно, сначала ослабил хватку на плечах, а затем и судорожно схватил затылок, с намерением то ли оттянуть мальчишку от себя за волосы, то ли, напротив, спаять намертво их профили в единое целое. У обоих немели губы, поблескивали капли пота на висках и набирало обороты желание. В маленьком помещении с книгами и протертым диваном запахло похотью, а реальность стремительно окрашивалась в багровый цвет. * * * Тогда (Два года назад) Он трансгрессировал их с Гермионой на Гриммо почти неосознанно. Такие личные вещи не хотелось обсуждать в общественном месте. Дом встретил гостью неприветливо: скрипел, кряхтел, напоследок кинув паутину в лицо. Гарри позвал Кричера, еле сдерживаясь от того, чтобы не перейти на шипящий парселтанг: — Нам чаю и что-нибудь по мелочи на закуску. И никаких трюков, Кричер, ты меня понял? Домовик только рассыпался в неискренних извинениях и исчез. Гарри вновь обратил свое внимание на подругу, пытаясь заранее обдумать все слова утешения и поддержки. Эти поникшие, непривычно сутулые плечи не давали ему покоя. Хотелось сожрать себя поедом за непростительную невнимательность. — Гермиона… — не зная, за какую тему первой ухватиться, начал он робко. — Дай мне пару минут, Гарри. Прошла явно не пара, а десятки минут, чай остывал, закуски начали терять свой презентабельный вид, когда она взяла себя в руки, заговорив: — Рон — удобен для меня, равно в той же степени, в которой я удобна для него. Так повелось с детства. Я руковожу, а Рон с напускным недовольством подстраивается, ведь так? Мы сложились как два несовершенных, лишних в коробке пазла, и это было ожидаемо для всех: тебя, профессоров в Хогвартсе, семьи Уизли. Мои родители, к слову, тоже не сильно удивились тому факту, что мы вместе. Весь мир словно бы ждал от нас этого, и мы… оправдали его надежды. А потом, Гарри… случилась страшная по своей мощи вещь… — Гермиона? — собирался уже испугаться за безопасность друзей Поттер. — …Реальность. Да, я на полном ходу, считай, что с разбега, столкнулась с реальностью. И она ужаснула меня! Его отвратительные привычки, вроде этой мании оставлять везде и всюду после себя объедки, какие-то крошки и пятна от чашек… К нему будто самовольно липнет вся грязь, что можно найти в округе. А это перманентное ребячество? Он же буквально зубами вгрызается в любую возможность вспомнить о прошлом, подурачиться и покапризничать, как раньше, когда еще… когда был жив Фред. И да, я знаю, что каждый справляется с горем по-своему, но Гарри! Он противится любому начинанию, изменения стали пугать его… Я перечитала кучу литературы по психологии, и глаза однажды выцепили определение «регрессии». Это оно. Непонятная инфантильность Рона, гнев и перекладывание ответственности на чужие плечи. В нем последние годы говорит исключительно ребенок, который хочет спрятаться! А я.. Я, Гарри… — с сиплым кашлем прервалась Гермиона. Тонкие женские руки поспешили скрыть вновь накатившие слезы, но только больше раздражали воспаленную кожу век. Гарри переваривал все, что услышал, по инерции подавая подруге платок. Та вяло поблагодарила и тихо закончила свою мысль: — Я тоже иногда хочу спрятаться, понимаешь? Но за кого? Моя голова тяжелеет от подобных снедающих мыслей, а губы иногда печет от сдержанных замечаний и невысказанных слов, словно от перцового зелья. Я устала так сильно, что чувствую, как во мне завывает ветер, Гарри. Он поет о боли. Устала… Гарри, обескураженный ситуацией, в частности, сильным внутренним откликом на слова Гермионы, молчал и тянулся, без устали тянулся к ней похолодевшими руками, всем своим существом и ноющей, такой же изможденной душой. — Тихо, Гермиона. Тихо. Все наладится, — шептал он. — Наладится, вот увидишь. Я помогу, буду рядом. Всегда буду рядом. «Чувствую, как во мне завывает ветер, Гарри...» * * * Гермиона осталась до утра. Заснула прямо на диване, в уязвимой позе эмбриона. Гарри с нежностью гладил ее узкие плечи и выступающие лопатки, пока и его не защекотала дрема. Тогда он накрыл подругу колючим, но теплым пледом и поднялся к себе. Кровать пахла пылью, сыростью и почему-то отчаянием, но было откровенно плевать. Гарри думал, размышлял о вывертах судьбы и жизненных развилках. О ничем не прикрытой агонии в глазах родной не по крови, но по духу подруги. О… неясного происхождения янтарных мазках его ауры на груди такого бесконечно непонятного, едкого, прожигающего плоть как кислота и, к огромной досаде, все еще притягательного Снейпа. «Надо действовать», — понял он. Завтра же он поговорит с Роном о насущном, а затем вновь попытается разобраться в хитросплетениях артефакта и подтвердить невероятную, а оттого оглушающую по своей силе догадку.