Выхожу тебя искать

По воде, как по стеклу, Руки помнят наизусть. Первый луч воткнёт иглу, Светает слепая грусть. (Сергей Бабкин, Мама)

Верджил Самое смешное, что я верю каждый раз, когда вижу Их. Не могу перестать верить… Почти бездумно рвусь вперед, в самую гущу схватки. Я убиваю, но это неважно. Замечаю, что больше нет сил превратиться — мне все равно. Я не справляюсь — это не тревожит, обидно только, что ничего не получается. Бьют, кусают, нанизывают на короткие клинки и косы, плюются ядом, разрывают когтями — не страшно, совсем не страшно… Страшно совсем не это. Каждый раз, когда они исчезают… Я все сильнее хочу перестать быть. Раны заживают у меня, может, чуть быстрее, чем у простого человека — какая ирония. Мне себя очень жалко, но я больше не плачу, когда Они умирают. Только потом, когда лежу на песке, сжавшись в комок и изо всех сил вглядываясь во враждебное кровавое небо, надеясь, что не увижу призраков никогда. Отчаянно боясь, что и Они бросят и больше не появятся, отобрав у меня право надеяться. Данте Расправившись с небольшой стаей каких-то непримечательных монстров, стою где-то на задворках Ада и пытаюсь оценить размер окружающей меня задницы. Он потрясает — каждый раз как в первый. Это же надо, с каждым заходом это место все более отвратительно: темное, душное и унылое, доводит до оскомины гротескно готически-мрачным стилем действительности и кишит разными совершенно несимпатичными тварями. Еще тут не делают пиццу и не знают ничего о санди — оно бы мгновенно растаяло — жалость какая... и серьезный минус. После этого тропического курорта уютным и радушным покажется что угодно, включая одноразовые комнаты для быстрого секса. Я всегда был прав — лучше быть оборванцем на земле, чем принцем этой помойки. Верджил — король помойки — звучит… Можно даже применить это новое знание при встрече, если ситуация будет располагать. Или будет слишком жестко? Запускаю руку в волосы, другой стискиваю рукоять Ребеллиона. Нахожусь здесь каких-нибудь жалких пятнадцать минут, но уже мечтаю поскорее убраться. Проблемы в этом, естественно, никакой нет. Моя проблема — ты, Вердж, и это бесит. Ты достанешь меня даже из-под земли, верно? Но раз уж я здесь, так близко к твоему высочеству, стоит хотя бы убедиться, что с тобой действительно все в порядке. Чутье говорит мне: вряд ли… Даже не говорит — оглушительно орет прямо в уши, вызывая ритмичный звон. Разум вторит предчувствию и напоминает, как ты, с удивительным упорством, постоянно создаешь вокруг себя как минимум локальный армагеддон, целеустремленно доводишь его до катастрофического масштаба, довольно оглядываешь и понимаешь — вышло совсем не то, чего ты хотел и… решаешь пожертвовать собой. Но… Облом, братишка! Мне не нравится твой способ, и я… не сожалею, что помешал. Мешает, что признаваться в ошибках ты не умеешь и не желаешь даже себе самому. Словно, если ты ошибся — все мы умрем… Все твои сомнения погребены под завалами интеллектуальных слов, витиеватых умопостроений и наигранной сдержанности. А если вдруг ты признаешь ошибку, все это тает как дым, сморщивается, скукоживается и лучший выход, что ты видишь — закончится. И он единственный. Что с тобой таким делать, я не понимал и не понимаю. Узнать бы, чего ты правда хочешь… Как я на тебя… зол! Потягиваюсь, расправляя мышцы спины, ощущая лопатками прочную кожу плаща, рукой — надежную тяжесть Ребеллиона, на поясе — приятную прохладу Эбони и Айвори — все правильно, я отправляюсь в путешествие… к тебе. На самом деле мне никогда не требовалось искать тебя, достаточно было просто позволить себе тебя почувствовать. Это чертовски злило в детстве, мы с тобой даже в прятки нормально играть не могли! Но здесь и сейчас я не чувствую совершенно ничего. Подозрительно и странно, зато довольно интересно. — Раз, два, три, четыре, пять, выхожу тебя искать… Кто не спрятался, я не виноват! Оказывается, неблагодарное занятие — вести поиски в Аду. И спросить совершенно не у кого — эти вот зеленые и говорить-то не умеют… А искать кого-нибудь более разумного в моем случае не вариант — какая потеря! Забавно… Когда я не знаю, что делать, то поступаю так, как подсказывает чутье — очень удобно! Вот и сейчас просто прикрываю глаза, позволяю себе расслабиться и двигаюсь туда, куда кажется правильным, приближение любых демонов я все равно почувствую за версту. За небольшим холмом небо меняет цвет, воздух словно ранен, он обезвоженно мерцает вокруг, так что его колебания видны невооруженным глазом. Мракобесие красного и синего — символично. То ли эти цвета сражаются, то ли танцуют, то ли вместе собрались умирать. Что за упадничество? Эта ересь всего лишь достаточно отвлекает меня от тревоги… за тебя. У подножия холма расстилается сложный вычурный рисунок песчаного лабиринта. Все портят только неэстетичные табуны демонов вокруг. Очень слабо, еле уловимо я ощущаю твое присутствие и сразу успокаиваюсь. Напрасно… Почти нашел: с каждым шагом, с каждым вздохом, с каждым выстрелом и каждым взмахом меча я чувствую тебя — сильнее, ярче, реальнее. Не замечаю, как перехожу на бег. Меня накрывает с головой и невероятно пугает тлеющий в глубине лабиринта запутанный комок твоих эмоций. Это ты… ранен? Колышешься, едва стоишь? Это ты с трудом удерживаешь сознание, растворяясь в этом горячем пекле? Вердж, только потерпи. Только не теряй сознание, я иду! Ко мне подступает запредельная глухая, утопающая в отчаянии взвинченность, перманентная истерика, бессмысленность, бессилие, усталость, безнадежность, беспомощность. Сейчас это весь ты. И тебе как никогда плевать, что и насколько ты контролируешь, что видят другие — невероятно! Такого себя ты не знаешь, такого себя ты боишься, ты со всем этим просто не умеешь быть… Я с детства разбазаривал эмоции: вываливал их на окружающих, делился ими, провоцировал на них, ждал их, жил ими. Отчасти, в этом была моя сила. Даже над тобой. Потому, что ты так не умел и даже не пытался попробовать, наоборот… Ты хотел — ты научился себя контролировать, плевать на большую часть собственных чувств. Но я-то в любой момент мог вывести тебя из себя, маленькой провокацией подтолкнуть к безрассудной совершенно несдержанной реакции. Как тебя это бесило! Ты прятался за самодовольной безразличной рожей высокородного лет с девяти. По крайней мере, пытался прятаться. В лепешку готов был расшибиться, чтоб показаться взрослым, рассудительным и мега-интеллектуальным — правильным. Особенно в глазах так нежно любимого тобой папочки! Теперь что-то изменилось… Все, что ты в себе игнорировал, что планомерно заглушал, выпуская лишь тень и отблеск эмоции, вырвалось наружу и раздавило тебя. В тебе больше нет места для синего цвета, стремящегося ввысь к совершенству или тому странному нечто, что ты им называл. Остался только грязно-серый — тот, что снился мне во сне. Пиздец! Блядь… Гребаная херня! Плохо, неправильно, не так! Вердж, не надо! Делаю глубокий вдох и выдох, пытаюсь сосредоточиться на главном. Я очень долго не шел, Вердж. Я не прав. Зато сейчас я тороплюсь изо всех сил! То, что нас не убивает — делает нас сильнее? Потерпи, братишка, я иду к тебе. Верджил Снова ты… Твой красный плащ видно издалека, он развевается за спиной наподобие крыльев, когда ты отрываешься от земли, чтобы нанести удар точнее, жестче, эффектнее. Ты позер, Данте! Даже иллюзии тебя, твои жалкие копии, всегда актерствуют. Но это красиво, чертовски красиво и правильно ты движешься, взмахиваешь Ребеллионом. Я смотрю на тебя, откровенно любуюсь — пытаюсь запомнить. Скоро мне снова будет очень больно, хоть я и не надеюсь, что ты настоящий. Все настолько обычно и постоянно, привычно уже… а ты немного другой. Каждый раз, но это… не важно. Пепельные волосы беспрестанно падают на твое лицо, мне не видно, но, кажется, ты усмехаешься. Конечно, пока ты крошишь их играючи. Подкидываешь меч, взмываешь в воздух, зависаешь на секунду, снова ловишь Ребеллион и убиваешь. Я не позову тебя сегодня. Я снова иду тебе навстречу — дурак… Ты все ближе. Такой знакомый, такой… родной? Твои пистолеты звучат как странный марш, а Ребеллион вписывается в их завораживающий четкий ритм скрипкой. Алый вихрь, сокрушающий все на своем пути, неуемный, теплый. Брат… Тебя нет. Ты не пришел бы за мной, я знаю. Не после того, как я убил тебя дважды. Я… убил… тебя? Для себя, наверное, да. Навсегда. Такое не прощают. И снова, как маленькому, хочется плакать, неприлично, некрасиво рыдать как девчонка, как человек… совсем не так, как должно сыну Спарды. Кому тут до этого дело? Но я зачем-то сдерживаюсь, кусая губы. Ты поднимаешь голову и смотришь на меня. Как трудно не опускать глаза! Ты на секунду застываешь, словно в удивлении, ближайшему демону почти удается тебя достать, но ты вовремя спохватываешься и разрубаешь нахала пополам. И снова смотришь на меня. — Данте… — Я не хочу, я не верю, оно само вырвалось. Ты — лучшая из моих иллюзий. Спасибо! Я буду драться за тебя. Данте Меня не пугают демоны! К Мэндосу всех демонов вместе взятых — я пугаюсь, когда еще довольно далеко впереди вижу — себя! Блядь, я просто не задумывался над тем, насколько мы можем быть похожи! Ты давно не заботишься о прическе, и светлые пряди беспорядочно обрамляют голову, неровно отросшая челка почти закрывает один глаз — знаешь, тебе идет! Я убиваю очередного уродца и снова всматриваюсь в тебя: высокий и тонкий, зато с мужественными широкими плечами, даже незнакомая сутулость почти не портит, необычайно изящный, ты бледнее, чем обычно, черты лица заострились и стали еще аристократичнее, глаза от этого кажутся глубже и больше. Если бы не выражение лица, не усталость, не тоска, не стоящие в глазах слезы, которые я, конечно, не вижу, но чувствую всем сердцем, я не дал бы тебе больше шестнадцати. Чертовски давно мы не виделись… Вердж. Ты движешься мне навстречу, как во сне, словно не по своей воле, будто не замечая толпу чудовищ вокруг. Сумасшедший! — Вердж, стой! Не надо, я сам! Я сейчас! Стой там, идиот! Ты вздрагиваешь, меняешься, оживаешь и… ломишься напролом. Блядь… Ну и кто ты после этого? Мой расчетливый, вечно осторожный братец, что же ты делаешь?! Что с тобой не так, черт возьми?! В одном ты верен себе — все мне наперекор! Не могу рассердиться, лишь ненависть к демонам клокочет и рвется наружу, я отбиваюсь от них и наступаю не глядя. Я не хочу потерять тебя из виду. Я с тобой.