skit

Старое как мир и всеми известное развлечение для заключенных — ставить кого-то в угол и заставлять рассказывать истории, ведь вокруг — только молитвы и грязное вымаливание, вокруг — тишина и безмерная скука, и единственным развлечением для каждого остается только размышление, для этого ведь и существуют тюрьмы, правда? Ах, вот только не каждый может позволить себе валяться и слушать чужие речи, кто-то обязан говорить, и Чимин был тем, кого делать это обязали тяжелые руки и взгляды чугунные. Но юноша вовсе не был против, он даже не сопротивлялся, точно зная, для чего и зачем его решили поставить на место помилованного опущенного. Присев на полу и вытянув ноги, Пак сначала посмотрел в камеру, после — на каждого из двух сокамерников, тяжело вздыхая и снова улыбаясь, наигранно и грязно, но теперь с толикой чистого интереса внутри. Он хотел рассказать такое, за что его бы избили или еще как-то наказали, хотел оповестить всех о том, какое же он глупое и фальшивое ничтожество, заслуживающее исполнение смертного приговора прямо сейчас, в эту же секунду. Мужчины вокруг него расслабились и присели по разным углам, тоже вытягивая ноги и глядя на бьющуюся в потолок муху, одному черту понятно, каким образом сумевшую выжить в столь холодные времена. За этим стенами сейчас не было другого мира, но целый мир мог слететь с языка этого мальчишки, и оттого Сокджин, сидя в томительном ожидании перед экраном, кусал свои ногти, дожидаясь уже наконец первого слова. Офицер тоже хотел услышать все это, но сейчас больше был занят бумагами, громко вычерчивая что-то ручкой по строчкам и только изредка поднимая глаза наверх. Первая история была печальной, и рассказывала она о несчастном мальчишке, брошенном всеми в пустом доме с такими же разбитыми грязными стенками. Там, в маленькой коробочке, было всего лишь две комнаты, и одна раньше принадлежала его бабушке, которая закапывалась в мусоре и со всеми спорила, ей нравилось кое-как находить себе место среди пакетов с хламом, нравилось дышать пылью, а еще больше ее заводил алкоголь, ведь под его действием даже эта выгребная яма превращалась в какое-то подобие дворца, где она еще вся такая молодая, красивая и впереди у нее еще столько воспоминаний. В наркотическом трипе ее тело уродливо изгибалось, превращалось в каракатицу, так идеально подходящую под антураж остальной свалки. От живого воплощения обезумевшей старости мальчишку отделяла только дверца, но вонь скрыть было невозможно, прогнивший пол скрипел и заставлял бояться каждого шороха. В этом доме не было ни одного мужчины, зато было целых три одиночества. И третье, последнее, принадлежало матери-воровке, засыпавшей вместе с сыном на полу в объятиях и шептавшей ему: «В мире нет ничего страшнее любви». И она тоже жила ради того, чтобы бояться. Сокджин слушал, но никак не мог понять, кому в этот раз история принадлежала, и Чимин ничего не собирался пояснять, заключенные же в свою очередь и вовсе не могли осмыслить, стоит им слушать это или нет, все время тоже поглядывая на камеру и своими неуверенными движениями выдавая и без того уже раскрытый план. Что ж, юный монстр вовсе не был против повысить ставки, наседая собственным тихим голосом на них, вовлекая каждого в свои истории, подлинность которых проверить уже никто был не в силах. И он сказал, что этот мальчик вырос преступником, наказать которого не смогли бы ни одни силы мира, ни божественные, ни политические — никто не совладал бы с тем грехом, что он допустил, впуская в собственное сердце черную-черную скорбь. Ким усмехнулся, понимая, что это описание в действительности ни на что не указывает, и пока Пак не начнет говорить более понятными категориями, называя имена, он может только предполагать. Однако уже было известно, что отец юноши навсегда ушел со словами о любви, и юрист был уверен, что это была правда, а раз так, то и эта история принадлежит заключенному, а не тому самому Чон Чонгуку, проживавшему, как говорится в бумагах, полной семьей, пусть и не самой благополучной. Почувствовав заинтересованность в своей персоне, бывший солдат вновь усмехнулся, собирая силу собственных слов и расталкивая их по пастям каждого, кто так отчаянно хотел взять от него по целому кусочку памяти. И на второй истории он решил сам повеселиться. Сокджин заметил, как он берется за свои руки и снова начинает их чесать, попутно переходя на голые ноги, уже синие от промерзлого пола, смешивая противный звук шарканья ногтями по коже с новой, обрамленной звуком историей. И она была о том, как познать настоящую скорбь. В ней создавался новый мир и новые декорации, теперь все было построено в каких-то оттенках серого, чье-то вырванное детство в военной части, в училище, где кто-то вдруг решил поиздеваться над младшим курсантом, связав его шею тугим ремнем и затянув его до выступающих вен. Было даже слегка видно, как в них что-то пульсирует. Загнанный в угол зверек очень хотел жить, поэтому трусливо плакал, умоляя отпустить его, но никто не отпускал, лишь изредка позволяя сделать какой-то полувздох, но против минуты удушья это было ничем. И глаза несчастного гасли, тупели, в них точно кто-то заливал краску, даже капилляры лопались. И у жертвы, и у того, кто издевался, губы были искусаны, у одного — от отчаяния, у второго — от желания. Он настолько возбудился, что даже в собственных штанах ему стало тесно, и пусть это нечто ужасное и мерзкое, но Чимин рассказывал именно для такой реакции, чтобы это представляли и кривились. И пока жестокая схватка между силой и слабостью продолжалась, задира решил окончательно уничтожить чужую самооценку, слегка расслабив хватку и позволив целых две минуты дышать спокойно, после чего перевесил худощавого мальчишку прямо через дверь, высмеивая его жалкие попытки казаться чем-то большим, чем просто свининой в магазине. А зверек все бился и кричал, даже порой позорно пищал, больше не чувствуя пола под ногами. Но убивать его не стали, только оставили лежать под кроватью и не обращали больше внимания, только прислуживали задире. — Хорошо, — вздохнул Ким, — очевидно, он пытается сказать, что именно его ломало. — Я хочу сказать, — неожиданно добавил Пак, глядя на сокамерников, — что нет людей хуже, чем тех, кто позволял этому случаться. Нет никого ужаснее, чем те, кто просто смотрит и думает, что нет смысла вмешиваться — они самые отвратительные, намного хуже и того, кто позволил над собой издеваться, и тех, кто издевается сам. Мысленно Сокджин был, конечно, согласен, но говорить такими простыми вещами устами убийцы было бы несправедливо, поэтому внешне мужчина никаких знаков не подал, офицер тоже знал об этом, так что и головой не дернулся. Оставалось только понять, зачем же все это он говорил, был ли это намек на то, что остальные члены отряда в пункте проверки, где и случилась трагедия, были в той комнате и безвольно смотрели, как Чон Чонгук, бывший сосед Чимина, издевается над ним? Учитывая первую историю, юрист предположил, что причина издевательств была именно в семье самого мальчишки — безотцовщине, воспитанному матерью-воровкой и сошедшей с ума старухой. Для растущего в полноценной семье, эгоистичного и не самого умного кадета этой причины явно хватило бы, и оттого такая теория казалась самой верной. Значит, они действительно друг друга ненавидели, и это было разделенное между ними чувство, в сотни раз интимнее и откровеннее всякой любви. Через мгновение последовала история о первом поцелуе, и это оказалось неожиданным и достаточно глупым. То ли провокацией со стороны Пака, то ли его искреннее желание получить сейчас по голове даже от тех, кому его бить было запрещено. Он рассказал, что впервые губами соприкоснулся с человеком, когда тот харкал кровью, и юноша мог чувствовать металлический вкус на своем языке, когда это было конкретно — он умолчал, но для Кима отчего-то стало очевидно, что во время той самой ночи, когда от его рук полегли и сослуживцы, и обычные мирные граждане. Так странно: он говорил об этом с особым спокойствием, словно и не чувствовал вины, но в то же время винил свою родину, вечно повторяя это и возвращаясь к подобным мыслям через каждое предложение. Он спрашивал, являлся ли этот поцелуй проявлением любви, говорил, что сражался за родину ради наказания за смерти врагов, и что в этом его главная любовь к отчизне. Очевидно, он все же провоцировал других, потому что, рассказывая об этом, явно начал подбешивать всех и каждого. Отдирая запекшуюся кровь со своей ладони, юрист тяжело вздохнул и решил, что должен будет вмешаться, если вдруг эти громилы поднимутся и решат нарушить уговор, даже поднялся со своего места и отошел к двери, оставляя ручку и блокнот на столе и на всякий случай цепляясь пальцами за косяк, чтобы мгновенно ворваться и не позволить себе ошибиться ещё раз. Чимин игрался с чувствами взрослых мужчин, и ему нравилось это, нравилось, что на него смотрят злобно, пока он рассказывает о том, как перед смертью поцеловал каждого, чтобы подарить им часть любви к своей родине, он оправдывал свое убийство с какой-то обезумевшей улыбкой и мертвыми глазами, и сокамерники держались очень даже стойко, то переглядываясь, то перешептываясь, то приказывая ему рассказать что-то другое. Пластинку слов Пака так и заело, и он в какой-то момент сорвался на смех, хватаясь за живот и говоря о том, что ему пора бы вставить пулю в лоб и не мучить больное сознание. Он убил всех, и зачем же тогда разбираться? Зачем думать о том, что там случилось и что он чувствовал? И в то же время ему явно хотелось рассказать, только сердце вырывалось из груди и превращалась в гранату с каждым новым доказательством против своей невиновности. — И что ты тогда чувствовал? — неожиданно спросил один из сокамерников, поднимаясь на ноги и злобно, томно вздыхая. — Когда целовал убитых тобой. Что ты чувствовал? — Ничего, — улыбнулся Пак, видя, как над ним возвышается чужой силуэт. — И никто бы ничего не чувствовал. И ты бы тоже. Все бы смотрели на свои окровавленные руки и ни о чем не думали, как и все солдаты на войне после убийства кого-то. Все думают только о себе, люди весьма эгоистичные. Или что, хочешь сказать, что лежал бы там и сожалел? Думаешь, такой особенный? Зря ты возомнил себя кем-то, кто может меня ударить только из-за того, что мой поступок противоречит твоим представлениям о правильном и неправильном. Наказывать меня вправе только закон, а не ты, ничтожество. Ким сорвался с места в тот же момент, когда первый удар пришелся по лицу мальчишки, и офицер, увидев его стремительный бег, бросился следом, уносясь по коридору и попутно захватывая «сторожилу» с ключами. Дорога была близкой, и оттого уже через каких-то две минуты Сокджин оказался в этой маленькой зеленой комнатке, попадая прямо в тот единственный луч послеобеденного солнца, ослепивший мужчину и заставивший его сощуриться. Слова мальчишки, безвольно лежащего в чужих руках с разбитым носом и проглатывавшего свою кровь, дошли не сразу же. Он называл имена. С самого первого удара и до самого последнего, прямо до прихода — весь этот отрезок времени, в котором, по предположению самого Пака, за ним не следили, он называл имена тех самых убитых сослуживцев. Запомнить их разъяренные сокамерники не смогли бы, да и не старались, а прибежавший Сокджин, так глупо попавшийся на уловку какого-то сопляка, даже не смог бы услышать. Даже воздух вокруг раскололся, и пусть запись все равно останется, о чем Чимин и так явно знал, он смог обвести специалиста вокруг пальца, поигравшись с его чувством справедливости. Юрист бросил крайне недоброжелательный взгляд на юношу, но ничего не сказал, безмолвно соглашаясь с победой своего соперника. Очевидно, этот мальчишка тоже любил играть по-крупному, раз действительно решил, что его обязательно пойдут защищать, а главным инициатором этой защиты будет сторона обвинения в лице Кима. Сокамерник, доселе крепко сжимавший воротник бывшего солдата, отступил и присел обратно в угол, глядя старой испуганной псиной на того, кому дал обещание, даже почти начал скулить, роясь лапами в холодной плоскости пола. — Ты молодец, — успокоившись, признал Сокджин, — доволен собой? Это был какой-то заочный спор между нами? — Если бы все было так просто, Джин, но это не так, — прошептал он, натянуто улыбаясь. — Мне было кое-что интересно, и вы оправдали мои ожидания. — Оправдал? — он резко стал серьезнее, слегка приподнимая голову и тоже возвышаясь — Ну конечно же, — он улыбнулся, вытирая рукавом кровь из носа и глядя куда-то в пол. — Хотел узнать, похожи ли мы, схожи ли наши мотивы, и я понял, что мы с вами такие одинаковые. Кажется, это был первый раз, когда взрослый мужчина и настоящий профессионал в своем деле Ким действительно не понимал, что происходит. Неуверенно оглянувшись по сторонам, он только лишь встретился с такими же непонимающими взглядами остальных, после чего вновь вернулся к этой безжизненной улыбке. Толстая уродливая полоса крови теперь обрамляла два лепестка губ, и без того уже разодранных и избитых, на ногах тоже были подтеки, размазанные крупные капли, вызванные постоянным раздиранием ран. Достав из кармана платок, юрист, теперь уже ни на кого не оглядываясь, протянул его мальчишке и вышел из камеры. Разговаривать ни с кем не хотелось, даже не хотелось думать и, в общем-то, не думалось, только болело. Голова трещала по швам, и он решил оставить это дело хотя бы на пару часов. Да, мировая слава, как и тех, кто был задействован в каком-нибудь Нюрнбергском или Токийском процессах, ждать не могла, сейчас все хотели закончить крайне быстро: преступников было слишком много, и оттого все вокруг спешили. Но третью ночь наедине с этим психом, вечно утверждающим противоречивые вещи и говорящего ребусами, даже Сокджин не выдержал бы. Остальные и вовсе не понимали, о чем говорил бывший солдат и решать его загадки не хотели. Их было сложно винить в этом: только-только закончилось то, что взорвало совесть каждого, и теперь хотелось знать только мир, даже военным, привыкшим к войне и ее языку, — всем без исключения. Поэтому мужчина решил прерваться на один день, как раз-таки на то время, пока Пака проверит психиатр.

***

По правде говоря, пусть Ким и не был прямым участником войны и занимался только делами военного трибунала, ему тоже все еще было не по себе от пробуждений, так странно и совсем неясно, случилось ли уже что-то плохое и стоит ли прямо сейчас бежать босыми ногами по минам. Он всегда был в безопасности, практически все четыре года, под пулями он ходил только первые два месяца, да и такого успешного выпускника британского университета не могли потерять в обычном бою, поэтому держали всегда очень далеко от основных событий. За всю войну он получил только одну рану, и он был не из тех, кто стал бы стыдиться этого, глядя на своих покалеченных друзей. Поэтому, во многом, ему и сейчас не было некомфортно сидеть в окружении вернувшихся двоюродных братьев, одному из которых оторвало кисть, второй же лишился глаза. Всякое бывает, и обвинять кого-то в его чистой коже было бы глупо, ведь у каждого была своя ноша. Вот только такого мнения не придерживались его родственники, с какой-то завистью поглядывавшие на целые и невредимые руки мужчины, на его ясные глаза и ухоженный вид, на шелковые темные волосы и дорогой костюм. Сами они тоже не бедствовали, но все же простить кому-то такую чистоту тому, кто извалялся в грязи, было сложно. Сокджин — человек проницательный не только в силу своей профессии, но и в силу своего воспитания, и потому быстро заметил в чужих глазках зависть, но тактично промолчал, угощая всех пинтами пива и улыбаясь, несмотря на свою усталость. У него было не так много времени для отдыха, но он обязан был провести его с семьей, что не так уж и радовало Кима, если бы его попросили сказать об этом честно. Ему даже поговорить здесь было не с кем, но, глядя на о чем-то разговаривающих братьев, он вдруг спросил: — Как вы думаете, какой я человек? — он отпил немного своего темного и оперся щекой о кулак. — Каким я кажусь со стороны? Что говорят про меня остальные? Что говорят тетушка и ваши жены? Мне не для личного интереса, просто необходимо узнать кое-что для работы. Братья поняли вопрос не до конца, и потому речь их стоила не больше этого дешевого бара вокруг. Все пропахло солдатскими одеждами, ведь те теперь были нарасхват, только в своей форме и ходили по таким вот заведениям в поисках новых возлюбленных. Стоящий за барной стойкой грузный мужчина любовался своими владениями, оглядывал каждого присутствующего довольным взором и считая, что тоже внес вклад в победу, и оттого его глаза так ярко искрились даже в небольшом полумраке помещения. Деревянные стены приятного каштанового цвета и столики из того же материала, иногда в пальцы неприятно впивались занозы, но перед огромной кружкой пива все это меркло и казалось не таким уж и страшным. Вероятно, здесь было бы хорошо, если бы на каждом углу не кричали о величии нации. Кабельный телевизор, стоящий на самом высоком месте, постоянно о чем-то шипел, услышать его бормотание было тяжело из-за вечных криков толпы и стонов откуда-то сверху. Сокджин даже не стал слушать братьев, что тут же пустились в размышления о том, какой он плохой юрист и солдат, коим даже никогда и не пытался казаться, в действительности им тяжело было принять тот факт, что семья любит и гордится им больше, чем ими, а жены тайно надеялись остаться вдовами, ведь сам Ким и зарабатывает больше, и выглядит красивее, и в целом имеет определенное влияние. Все это льстило, и мужчина не был таким уж скромником, чтобы это не признавать, но его интересовало вовсе не это. — Джин, ты же умный, — сказал один из них, — целых два ВУЗа закончил, на стажировку до войны ездил, ты вот мне, неграмотному, ответь: мы за что воевали вообще? Почему это началось? Кто это начал? В чем мы вообще участвовали? — Да хватит, — возразил второй. — Объясняли кучу раз, забыл, что ли? Что ты лезешь к нему, он-то откуда знает, не ходил ведь туда! — Нет, пусть уж ответит, — покачал головой он. — Пусть скажет, что мы делали все эти чёртовы четыре года. Думал ли Чимин так? Задавался ли этим вопросом тоже? Сокджин вздохнул, сначала с минуту размышляя о чем-то, и уже после, несмотря на возражения, начал свой рассказ. Ему отчего-то очень уж хотелось наконец заткнуть их, хотелось показать, что интеллигенция может быть не только классом бесполезным, но и весьма нужным, пусть сейчас в это и верилось с трудом. Мужчина хотел объяснить образу мальчишки в своей голове, за что же тот отдал свое сердце, оставшись один на один со своим безумием, и эта мысль его немного пугала. Он ничем не был обязан Паку, а думал только о нем все это время. Пропаганда работала должным образом, и, разумеется, все были убеждены, что их родина в этом конфликте права, и они шли к этой цели — к правде. Еще за год до начала, когда влияние США усилилось слишком сильно, а их деньги инвестировались практически во все, что было связано с оружием и наращиванием военной мощи, безусловно, и политическая элита отчизны не могла противиться никакой навязанной мысли. И если большие головы говорили, что левые — это зараза, то им верили, а если они кричали о смерти, то за ними шли с молитвой, ведь зараз было много, и ноги росли у этой заразы из одного места, существование которого и вовсе казалось каким-то феноменом мысли, парадоксом истории. Поэтому достаточно широко и крайне быстро начали распространяться мысли о том, что пора бы объединить народы, пора бы спасти своих же граждан, и, несмотря на события Корейской войны и всю ту уже прежитую боль, люди были настроены решительно: у них были все возможности оказаться в победителях, кроме того — они стояли за мускулистой спинкой США, и оттого идея победы казалась почти неопровержимой. Об этом сейчас не говорят, но Джин-то знал, кто первым начал, кто развязал этот конфликт — его собственная родина, они сами втянули себя в это в диком желании продемонстрировать свою силу, а после — все передали так, словно это другие спасаться не хотели и нарушили границу из зависти, а честные и неподкупные южнокорейские войска ответили на вторжение всей своей мощью — они же не виноваты, что были сильнее. Все выставили так, словно все эти солдаты, с которым Киму приходилось говорить сейчас, были защитниками своих семей от захвата, никто не воспринимал их как агрессора, пришедшего на чужую землю без настоящей цели. — Поэтому я не знаю, за что вы сражались, — честно ответил Ким. — И не мне судить вас, пока вы не совершили преступление с точки зрения нашего закона. Простите. — Так что же, мы, получается, просто бились на смерть с кем-то, а те бились с нами, потому что… Потому что кому-то так захотелось? — он отчаянно вздохнул, криво улыбаясь. — Как удивительно, а я-то все гадал, отчего же я ощущаю теперь только пустоту внутри себя. Разговор дальше так и не пошел, и они продолжали сидеть среди молчания, шипения телевизора и ярких возгласов о серой победе тех, кто еще не начал задаваться вопросами о природе этой самой победы. Такая вот неловкая встреча тех, кто должен был радоваться, но в итоге остался ни с чем.

***

— А вы достаточно быстро вернулись ко мне, — улыбнулся Чимин, позвякивая наручниками. — Соскучились? Покопались в себе? — А вас это так волнует? — удивился старший, складывая руки на груди. — Лучший юрист — тот, кто решает дела быстро и без ошибок, знаете ли. — Вы правы, — кивнул он. — Может, расскажете, что записали в мое дело? Просто любопытно. Любопытно? Убийце стольких людей интересно узнать, как его дело стали рассматривать остальные? Чем больше таких фраз говорил юноша, тем чаще Ким думал о том, что его хотят снова провести вокруг пальца, но пока что он придерживался достаточно конкретной и логичной теории. В свой выходной он не только смог встретиться с братьями, но и просмотрел запись своего маленького эксперимента, выписав имена и сделав необходимый запрос. Как оказалось, все числились безвестно отсутствующими, учились в том же училище и, следовательно, были знакомы как с Чонгуком, так и с Чимином. Их тела были настолько обгоревшими, что во времена суетной победы, конечно, разобраться было трудно, теперь же их можно было объявить погибшими, отослав письма родственникам. Сокджин запретил писать там про героизм, но причину такого своего поступка и сам не знал, ему просто казалось, что это будет неправильно и бесполезно. Помимо имен выяснилось и то, что сам Пак абсолютно вменяем, у него, на удивление, по заключению врача нет даже крайне распространенных у солдат расстройств — абсолютно ничего, кроме странных представлений о счастье и родине. — Я думаю, — начал Ким, — что из-за вашей семьи ваш сосед Чонгук много смеялся над вами, после этого вы, как это было можно в те годы, пошли в училище. Оценки у вас были отличные, преподавателям вы тоже явно нравились, поэтому, вероятно, остальные завидовали вам. В преддверии войны издевательства усилились. — И почему же усилились? — он приподнял бровь, улыбаясь. — Простите, что перебил. — Судя по дате вашего призыва, вы даже не успели окончить обучение, в таком случае перед мобилизацией с вами проводили идеологическую работу. Исходя из ваших слов и вашей репутации, я предположил, что вас ставили в пример, а задирам это никогда не нравилось. Верно? Хотя это и жестоко. — Жестоко, — согласился младший. — Продолжайте. И он продолжил, говоря, что, вероятно, описанная в тот день эксперимента сцена с удушьем — травма самого солдата, воспоминание, больше ничего не вызывающее внутри. Юрист и сам знал, что такое взросление, и во многом он считал, что именно этот процесс превращает даже самое страшное в нечто не такое уж и существенное, во что-то простое и легкое, точно перышко. На войне взрослеешь еще быстрее, превращаясь в старика и седея раньше обычного, хоть и признавать это совсем не хочется. Чимин казался достаточно спокойным, но обкусанные ногти и расчесанные раны говорили сами за себя, так что, убедившись в том, что юноша его слушает, старший выдвинул и второе предположение. Согласно последнему, все, кого отправили в тот пункт оккупированной деревни, были теми, кто тогда наблюдал за своеобразной игрой Чонгука с чужим удушьем. Насилие невозможно остановить одной только трагедией внутри конкретной личности, поэтому, даже пережив неполные четыре года войны, вряд ли те, кто изначально мог смотреть на чужие мучения, изменили бы себе. Как стало известно вчера же, у Чимина было хорошее звание, выше, чем у остальных, и это еще один повод для чужой зависти. Для себя Сокджин представлял сидящего в наручниках как сожранный зверями закат: всем так хотелось забрать себе хотя бы часть его души, что его начали разрывать клыками, оттягивая себе побольше. Война — это насилие, и среди насилия те, кто все детство его боготворил, явно творили еще более отвратительные вещи, чем обычно. Не выдержав очередных издевательств, юноша, вероятно, от отчаяния схватился за оружие и убил одного, разозлился, вышел из себя и довел все до состояния, когда вернуться в прошлое уже будет невозможно. И теперь он сидел здесь, играясь с Кимом из собственного одиночества и непонимания со стороны остальных, пытаясь хоть кого-то посвятить в свою печальную историю. Ведь даже самому нелюдимому человеку хочется, чтобы его выслушали перед смертью. — Так я думаю, — кивнул сам себе мужчина, стукнув ручкой по блокноту. — Другие истории, полагаю, вы рассказывали, чтобы я понял, что в вас всегда была тяга к жестокости и что вы всегда могли попытаться отстоять себя, но сдерживались из-за, не знаю, своих идеалов может быть. — Умно, — улыбнулся Пак. — Мне нравится ход ваших мыслей, можете считать, что вы правы. Такая формулировка Сокджина не устраивала, и он тут же настороженно посмотрел на мальчишку перед собой, пытаясь отыскать в его глазах ответ на все свои вопросы. Все еще оставалось загадкой, каким образом начался пожар и почему погибли мирные жители, однако перед тем, как он успел открыть рот и вытянуть из себя все эти вопросы, бывший солдат неожиданно начал рассказывать другую историю, не обращая внимания на то, что перебил человека, являвшегося, по сути, его единственным сейчас другом и слушателем. В этот раз рассказ не был таким сумбурным и уходящим в совершенно иные мысли, напротив, казался очень четким и структурированным, под стать достаточно смышленому Чимину. Он начал с описания того пункта проверки, в котором оказался на третий год войны. Слова обращались в картинку и рисовали неприятный образ одинокого дома с надстройкой, раньше заброшенного, а теперь отданного военным для своих нужд. Рядом с этим домиком проходила железная дорога, и сам юноша вместе с остальными должен был таким небольшим количеством человек оградить ее полностью, дабы ни один грузовой поезд не смог проехать без разрешения. Выделить им на помощь других людей и материалы то ли не смогли, то ли и вовсе забыли, так что пришлось эксплуатировать и местных мужчин. Один из них постоянно проклинал их на северокорейском акценте, а один раз и вовсе плюнул в лицо Паку, когда тот подал ему воды. Ему не было обидно, и он даже ощущал приятное волнение от получения нового презрения в свою сторону. Стерев рукавом мерзкую слюну нездорового цвета, он отошел на пару метров и стал помогать тащить бревно другим, и в тот же момент прямо рядом с его плечом пролетела пуля. Не успев обернуться, он почувствовал, как в спину ему начинает дышать опасность, но никак не мог заставить себя сделать шаг в сторону. Страх сковал его полностью, и пусть он уже видел много ужасного, отчего-то сейчас, когда ему угрожал просто отчаявшийся старик, он чувствовал себя таким виноватым, таким грязным и бесполезным. Это была любовь? Это тоже была любовь? Любил ли он так сильно, чтобы пожертвовать собой? Сокджин думал, что нет, но настоящий ответ был известен только самому мальчишке. В воспоминаниях тогда он поднял руки, повернулся лицом и начал исподлобья глядеть на раннее весеннее утро, расписанное его трусливым желанием жить. Где-то в небе ширился рассвет фиалкового цвета, и облака превращались в белые молочные реки, вытягиваясь вдоль полотна на картине времени и своевольно иногда распадаясь на холодные осколки звезд. В незнакомца выстрелили быстро, не дав возможности оправдаться, ведь каждый обязан знать, что, наставляя ружье на другого, невольно даешь ему право выстрелить и в себя. И Чимин, стоя там, в окружении еще не исчезнувших ландышей, свалился на колени, чувствуя себя раненым маленьким зверем. И место плевка болело намного сильнее, и шрамы все на теле казались какими-то неправильными, полученными не в доблестном сражении, а через чужую боль. В глазах этого сельчанина он был настоящим монстром, а не спасителем, в образ которого беспрекословно верил каждый божий день с момента мобилизации. В то мгновение даже невольно казалось, что и лес этот, и дорога железная, и даже камни вокруг нее — все хотят распотрошить его тело, изрешетить его, точно свинину в ресторане, но когда ему подали руку, позволяя подняться и крепко встать на ноги, он почувствовал облегчение. Ему показалось, что он должен был стать чудовищем только ради того, чтобы суметь защитить свою родину и свою любовь. Так эта история сорвалась с уст юноши, и слова эти прозвучали особенно горько, гвоздем застряли в легких, не желая оттуда убираться. — Сможете угадать, кто же выстрелил в того человека, защищая меня? Его имя вам теперь хорошо знакомо, — спросил младший, глядя на свои окровавленные расчесанные руки. — Чон Чонгук? — неуверенно спросил Ким, тут же хватаясь за ручку и напрягаясь всем телом. — И он же подал вам руку?.. — Если так, то это немного ломает вашу теорию, верно? — улыбнулся он. — Я не буду вам прямо отвечать, делайте выводы сами. — Вам, кажется, просто нравится издеваться надо мной, — вздохнул мужчина, уже открыв рот, чтобы сказать что-то, когда его неожиданно перебили. — Более того, скажу вам вот что: Чон Чонгук был первым, кого я поцеловал. И последним, — он улыбнулся, видя, как в чужих глазах в одночасье начала дробиться уже выстроенная и готовая мысль о событиях той ночи. — Но, прошу заметить, я не беру назад свои слова о ненависти к нему. Тогда я вам не лгал. Что скажете на это? Что сказать? Сокджин был в бешенстве, он еще никогда не был так сильно зол на кого-то, потому что еще никогда не был таким дураком перед кем-то, и простить подобную выходку он не мог. Никто не должен был узнать о том, что получивший мировую славу юрист никак не может просто догадаться до сценария какой-то там резни, хотя уже делал это и делал не один раз. Сжав основание ручки так крепко, как только мог, он постарался вздохнуть и выдавить из себя еще что-то, еле-еле сдерживая застрявшие в горле оскорбления, однако его быстро перебили: — Я буду ждать вас завтра, — подытожил юноша, протягивая все это время спрятанный в кулачке платок вперед. — Может, тогда вы придете к более убедительным доводам. И в этот же мгновение дверь за его спиной распахнулась, позволяя алому рассвету разлиться по всей комнате и впуская внутрь этих стен совсем немного морозной тоски.