Капитан и Кот. Сборник Сказок и Чудес

Ребята, я про вас и про кэпа с Котом не забыла. На меня напала работа, простите! Но я ее уже победил и больше постараюсь так надолго не пропадать! Осень — время, когда мир окрашивается в невероятные цвета. Солнечные лучи оседают на ветках берез в парке, глянцевым костром полыхают листья рябины, и играет серебром утренний иней на пожухлой, местами все еще зеленой траве. Я никогда не любила это время года, — последние отголоски уходящего тепла, оставляющие мокрые следы на асфальте, и липкими щупальцами ветра лезущие за воротник и в рукава пальто, — но никогда не могла удержаться от восторга, когда палитра летних цветов уступала место аляпистой прелести вокруг. Наверное, поэтому осень и прощала мне нелюбовь к своей персоне, — я все равно умела ей восхищаться. Я взглянула на часы и поежилась — ну вот, первый день учебы, а уже заработаю выговор за опоздание. А все из-за Андрика, перевернувшего на себя ведро с известкой прямо перед самым моим выходом. Енот вертелся вокруг купленных для ремонта материалов уже два дня, никак не желая понимать, что ремонтировать я буду не его пушистую мордочку, а вполне себе кухню. И никакие уговоры не убедили полосатого безобразника в искренности моих слов. В то, что он рано или поздно сунет свой нос в злополучное ведро, я не сомневалась. Однако, время, выбранное для исследований, с моим графиком не совпало совершенно, и теперь я неслась через парк, словно загнанный олень, перепачканный в грязи, и присыпанный сверху серой шерстью и белой меловой пылью. Да, занятия у заочников начинались на месяц позже, да и занятиями были постольку-поскольку, по сути являясь консультациями и выдачей материала для изучения, но это не мешало педагогам держать нас в ежовых рукавицах. Вот и сейчас, представляя все, что мне скажет куратор, я медленно бледнела, и все больше ускоряла шаг, едва не падая в подмерзшие лужи на тротуаре. — Спешишь, красавица? Голос, раздавшийся прямо над головой, заставил подпрыгнуть на добрых полметра. Сапоги заскользили по тонкой ледяной корочке на асфальте. Я взмахнула руками, ловя утраченное равновесие и, ухватившись за спинку удачно подвернувшейся уличной скамьи, вскинула голову. И ошалело заморгала, встретившись с веселыми зелеными глазами друга, уютно улегшегося в выемке ствола развесистого дуба, — самого старого и большого дерева в Центральном парке, объекта множества фотосессий, и любимца детей всех возрастов. Кот потянулся, довольно зажмурившись, и одним гибким движением вывернулся из своего убежища. Пружинисто оттолкнулся от кряжистого ствола, и соскочил на землю. Я покачала головой: — А говорят, что кошки только забраться на дерево могут, а назад — боятся. Откуда ты тут взялся? — Влез, разумеется, — Денис коротким рывком перемахнул через спинку скамьи и, дернув меня за рукав, притянул к себе, тут же зарываясь носом в волосы, — Я думаю, это очевидно. От тебя пахнет, как от школьной доски, — мелом и водой. Кто тебя так разукрасил? Я осторожно отстранилась, заглядывая зеленоглазому чудовищу в лицо: — Андрик, конечно! Перевернул то самое ремонтное ведро, о котором я писала, — Денька прыснул, и снова потянулся обнять, — Испачкаешься, Коть! Известка на черную ткань налипает быстро. Рано ты вернулся, я думала, через неделю только… — Фигня. Отмоем! А куда ты так несешься-то? — В универ, — я обреченно вздохнула, вновь взглянув на дисплей телефона, — Неслась. Десять минут, когда еще прощаются опоздания, закончены. Уже не пустят. Кот весело сощурился, и, оглядевшись по сторонам, вытащил сигареты. Я проследила облачко дыма, медленно растаявшее в золотистой кроне дуба, и пожала плечами: — Мир с самого утра намекал мне, что учеба — не мое. По крайней мере, не сегодня… — Значит, я не зря тебя поймал, — друг с наслаждением затянулся и, запрокинув голову к небу, внимательно вгляделся в бегущие и наползающие друг на друга сизые облака, — Пойдем? — Куда? — Да какая разница, собственно? Главное ведь, не куда, а с кем? Тем более, сейчас везде есть Грани. Зайдешь за них — окажешься в сказке! Словно стирая с поверхности улицы отзвучавшие слова, над головами, с шумом срывая с ветвей листья, промчался холодный осенний ветер. Я с изумлением слизнула с уголка губ первую, чуть солоноватую каплю небесных слез: — Дождь начинается… Так что за Грани? — Когда мир становится для тебя слишком тесным, игрушечным, ты останешься в нем? — Голос Кота, мягкий, завораживающий, обнял со всех сторон, привычно погружая в теплое марево звуков и дыхания, — Думаю, вряд ли. Ты будешь искать тропы подальше от серости стен и затхлости улиц. А таких троп много. Одни ведут к звукам, другие — к запахам, третьи — к иллюзиям. Кто-то погружается в них настолько, что перестает считать часы и растворяется в себе, становясь чем-то незримым, но все же существующим где-то неподалеку. А есть те, кто идет за Грань. У всего в мире есть Изнанка. Даже у самого мира. Понимаешь? Ветер игриво бросился в лицо, мокрыми пальцами огладив щеки, и отбросив за спину распущенные волосы Дениса. Дождь сделал их серебряную глубину тяжелой и серой, как каменные стены домов, или небо над головой. Лишь глаза, двумя изумрудами сверкавшие из — под темных ресниц, не давали картине замереть окончательно. — Ты говоришь о смерти? — Нет, — друг удивленно поднял бровь, — Почему о ней? Смерть — не уход, это новый виток. Наверное, так. Уход, как я вижу, это обретение чего-то, что не способно давать нам оставаться серыми и все сильнее вонять, разлагаясь на молекулы. Каждый находит это в чем-то своем: влюбляется, пишет музыку, картины, уходит в монастырь, переезжает жить в деревню… Чтобы отпустить серость, необязательно умирать, ведь правда? — Правда, — я тоже подняла голову, подставляя лицо струям холодного осеннего ливня, — Мир стал серым? Кот покачал головой: — Он попытался, мой капитан. Но я был резко против. Так хочешь увидеть Грань? — Да. Просто пока не понимаю, как это работает, — я перевела взгляд на покрытый каплями ворот куртки друга, и честно призналась, — Для меня это пока что-то размытое. Разве бывает что-то за пределами меня самой? — Бывает. Пойдем! Идти пришлось недолго — всего лишь спуститься вниз, к набережной. Сейчас пустынная, омытая дождем, и терпко пахнущая знакомым с детства запахом мокрого бетона, она встретила нас с теплым удивлением, как давно не заглядывавших в гости друзей. Я спрыгнула с последней ступени и, ухватившись за влажные перила ограждения, осторожно подошла к самому краю. Присела на корточки, заглядывая в рябую от бьющих по ней капель, воду и обернулась на Дениса: — Это Грань? — Нет, — друг присел рядом, и тоже заглянул в подернутое дымкой зеркало воды. Мы отражались в нем двумя расплывчатыми, дрожащими темными силуэтами, — Сейчас это — Серость. Видишь? Размытая, непонятная пелена. Да? — Да. А причем тут Грань? — Сейчас покажу, — он потянул меня вверх, и указал на стоящую в нескольких метрах летнюю террасу какого-то, закрытого сейчас, кафе, — Нам сюда, идем. В зеркальной поверхности пустой барной стойки, внутри кафе, отразились двое. Мокрые волосы, облепившие плечи, капли воды на лицах и одежде. И глаза, словно бы сияющие в полумраке непонятным, теплым светом: — Видишь? — Вижу нас. Мы — Грань? — Нет, Рэй, — Кот рассмеялся и, чуть сместив меня вправо, указал на зеркало вновь, — Смотри вот так, с этого края! Я присмотрелась, и зябко повела плечами. В серебряном омуте зеркала отразился угол набережной. Видны были вздрагивающие от ударов дождевых капель лужицы в выемках камней, текучие ручейки, весело несущие мутную воду куда-то, в им одним известном направлении. А над самой водой, подернутая белесой дымкой пара и окутанная, словно гирляндами, косыми струями дождя, дрожала широкая белая полоса, уходя куда-то вверх, к самому небу, и исчезая в низких облаках. В ней кружили смутные тени, то подлетая ближе и протягивая к нам прозрачные ладони, то поднимаясь вверх и пропадая в радужных бликах играющей воды. Мне стало холодно. Вдоль позвоночника побежали не то мурашки, не то тонкие струйки просочившейся сквозь ткань пальто, влаги. Кот смотрел на мое отражение внимательно и серьезно, словно чего-то ждал. А потом вдруг резко повернулся, и шагнул вперед, заслоняя от меня зеркало. Я испуганно вскинула голову, встречая его взгляд: — Ты чего?.. — и тут же задохнулась, теряя равновесие, и едва не падая на пол. Его губы были горячими и сухими, невзирая на время, проведенное под дождем. Пепельная прядь мокро коснулась щеки, словно отгораживая от остального мира. И мир, послушный его воле, отступил, пряча под покрывалом туч робко выглянувшее солнце, и заглушая звуки города грохотом капель о каменные плиты набережной. А я, оглушенная, сметенная силой внезапного поцелуя, не могла двинуться, теряя себя в бешеной волне нахлынувших ощущений, и дрожа с каждой секундой все сильней и сильней. Все вокруг замерло, оставляя рядом лишь тепло ладоней Дениса, крепко прижимающих меня к неожиданно горячему телу. Осторожная нежность, с которой его губы касались моих, сменившаяся почти отчаянной страстью. Оттолкнуть, остановить. Это не должно случиться. Это — ошибка. Ошибка, черт возьми, которую потом никак и ничем не исправить! Но я не двигалась с места, лишь с каждой секундой все сильнее вплавляясь в его руки и чувствуя, как внутри, с грохотом ломая стенки ребер, несется вскачь ошалевшее, напуганное до чертиков, сердце. Кот отстранился первым. Прижал меня к себе, словно боясь, что я исчезну, и долго молчал, не двигаясь с места. Я молчала тоже, слушая стук его сердца. А может моего. Понять, чей из органов бьет сильнее, никак не выходило и от этого, почему-то, было смешно и очень грустно. А потом он осторожно заглянул мне в глаза. Зеленые радужки потемнели, уступая место черным глубинам расширенных зрачков, подсыхающие серебряные пряди упали на лицо. — Коть… Не делай так больше, пожалуйста. Ладно? Это Грань и я ее увидела, — мой голос прозвучал тихо, невзирая на все приложенные усилия, — Только она неправильная, понимаешь? Неправильная и ненужная. Она приведет не туда, куда стоит. Пожалуйста! Денис молчал, не отводя глаз от моего лица. Молчал тяжело, устало, словно из него враз вынули все эмоции, и заменили их на пустоту. Я с силой сжала кулаки, не давая себе почувствовать его, как это было всегда, и попыталась отстраниться. Руки парня сжались сильнее, словно окаменев за моей спиной: — Стоять! Говори! — Я вздрогнула. Он медленно выдохнул, успокаиваясь и, чуть ослабив хватку, уже мягче попросил, — Говори, Рэй. Я не вижу тебя, помоги мне. — Ты… — я задумалась, пытаясь подобрать слова, — Нет, не так. Не ты. Я. Мне сложно, когда происходит подобное. Люди, которых я любила… Они все не со мной. Мама, папа Гриша, брат. Еще несколько человек. Все они от меня ушли. Все, понимаешь? Любой, кого я люблю, уходит. Любой, Коть! Я не хочу… Голос прервался и я, не справившись с собой, торопливо отвернулась, зажмуривая глаза. Чертовы эмоции, никогда не удавалось сладить с ними незаметно! Денис молчал, не выпуская меня из рук, и мягко поглаживая по спине. Потом негромко спросил: — Ты боишься, что я тоже уйду? Как они все, верно? — Да. Боюсь. Очень боюсь… Парень кивнул, осторожно отведя от моей щеки волосы: — Я понял тебя, Рэй, — он мягко повернул к себе мое лицо и, удерживая пальцами за подбородок, негромко пояснил. — Это знакомое чувство. Поэтому я очень долго был один. Люди уходят, и это больно. Люди умирают, и это больнее в разы. Но ты… Ты заставила меня понять, что не исчезнешь. В тебя я готов верить. Помнишь, тогда, в парке, я сказал тебе о персональной волшебной палочке? — Помню. Только не поняла тогда ничего. — Я тоже не понял. Теперь дошло. Ты — она и есть, — он хитро прищурился, — Волшебный капитан с собственным кораблем, и полным бардаком в мозгах. Я хреново умею в романтику и всякое такое, но когда я рядом с тобой, мне спокойно и хорошо. И сердце вытворяет дикую акробатику. Черт его знает, как ты это делаешь, Рэй, но это правда. И будь я совсем уж идиотом, начал бы тебя убеждать, что я не исчезну, и требовать решиться на что-то здесь и сейчас. Но нет, это так не работает. Давай вот как, — если хочешь, мы забудем то, что произошло. А я просто буду рядом до тех пор, пока ты не поверишь в меня так, как я в тебя верю. Идет? Не дожидаясь моего ответа, он разжал руки и, шагнув ко входу, выглянул наружу: — Дождь кончился, мой капитан. Пойдем домой? С усилием разжав кулаки, я покорно вложила пальцы в горячую ладонь и, встретившись с теплым нефритовым взглядом, кивнула. Сердце грохнуло в ребра последний раз и застучало в обычном ритме, согревая замерзшее тело разогнавшейся по венам кровью. …Только живи. Будь где угодно и с кем угодно. Взлетай к самым небесам, как ты всегда это делал, падай вниз, растворяйся в тени и гори, как факел. Будь кем угодно и с кем угодно. Только живи, Коть. Пожалуйста… — Кстати, День, ты у Яны был? — Был, мой капитан. Она с порога выдала мне кучу странностей про то, что не готова ждать меня, пока я где-то порхаю, как мотылек, и выставила за дверь, — друг весело хмыкнул и мягко сжал мою ладонь, — В целом, я сразу понял, откуда ветер дует. Спасибо, Рэй! Я бы не сумел объяснить ей все настолько верно. — Балбес… — Так точно!