В тени солнца

Они стоят друг напротив друга на пороге дома Джона, вокруг них клубятся сумерки, а в пространстве между — электричеством искрит напряжение. Где-то наверху собираются тучи — вот-вот может пойти дождь. Рука Джона все еще цепко держит Пола за лацканы — от усилия у него белеют костяшки пальцев, а его глаза в полумраке мерцают, будто у чертей в его голове вечеринка с диско-шаром. Джон смотрел на Пола тысячей способов, но еще никогда прежде — так, никогда прежде в его взгляде не было намешано одновременно столько чувств. Пол под его взглядом — как в луче прожектора, от этого неудобно и неуютно, от этого хочется уйти, спрятаться, забиться в нору и не вылезать из нее, от этого внутри поднимается неприятное, но знакомое Полу чувство: робость перед Джоном. Будто он снова тот неуклюжий пятнадцатилетний подросток, которому кровь из носу нужно произвести хорошее (или плохое — это как посмотреть) впечатление на того крутого парня с гитарой, который и играть-то на ней толком не умеет, но делает это так уверенно, что невольно веришь, что именно так все и задумывалось. — Могу я узнать, какого черта делаешь? — наконец нарушает молчание Джон. Пол ждет, что — судя по выражению его лица — Джон равновероятно может либо ударить его, либо поцеловать, но Джон не делает ничего из этого, только смотрит этим своим странным, выражающим одновременно все и ничего взглядом, будто он устал чувствовать все то, что он чувствует к Полу, но пока не может прекратить испытывать эти чувства. Пол старается этого не показывать, но ему сейчас очень — до ледяного холодка на лопатках — страшно. В отличие от Джона, который, кажется, не боится никого и ничего, Пол боится многих вещей. Джон как-то сказал, что ему не нужна взаимность, что его любви хватит на двоих, так вот, Пол считает, что его роль в их отношениях — бояться за них обоих. Когда-то Пол боялся, что между ними вырастет стена. И однажды стена действительно выросла, только не между, а рядом. Никто из них не заметил, как это произошло, просто в какой-то момент стена вдруг появилась из ниоткуда, возникла сама по себе и обозначила черту, которую хочется и не хочется переходить. И теперь они не знают, что делать с этой стеной. Они танцуют вокруг нее, то приближаясь к ней, то отдаляясь, флиртуя с ней почти так же, как и друг с другом, и периодически прикладывают один другого лопатками об ее острые кирпичи во время особенно страстных поцелуев. Они рисуют на стене непристойные рисунки, словно чтобы показать всем и самим себе, что существование этой стены ровным счетом ничего для них не значит. Они пишут на стене строчки из песен, которые неосознанно посвящают друг другу. Джон пишет злые, пугающие песни, в которых он преследует девушек, сжигает их квартиры или говорит, что предпочтет увидеть их мертвыми, нежели с другим мужчиной. Пол догадывается, что местоимение «она» — как и прежде — всего лишь продукт цензуры. Он знает, к кому на самом деле обращается Джон в своих песнях. Пол знает, что у него есть только два пути: тот, где все заканчивается катастрофой, и тот, где все заканчивается катастрофой, но перед этим они с Джоном — ненадолго — обретают то, в чем нуждаются. Пол знает, что у него только два пути, но при этом совсем нет выбора.  — А на что похоже? — спрашивает он первое, что приходит в его едва соображающую голову, опуская свои руки Джону на плечи, и тянется к его губам.  — Совсем с ума сошел? — с деланным равнодушием спрашивает Джон. — Хочешь, чтобы Синтия нас увидела? А потом он дергает плечами, скидывая с них руки Пола, и кладет свою ладонь на его грудь, отстраняя его от себя.  — Я устал, Пол, — говорит Джон. — Прекрати играть со мной в эти игры.  — Какие игры?  — Я тебе уже все сказал сегодня.  — Ты хотел, чтобы я принял решение, — говорит Пол. — Я его принял.  — Ты пьян.  — С каких пор для тебя это проблема? Джон вздыхает — тяжело, с надрывом, будто он и впрямь смертельно устал. А Пол думает, в какой момент это с ними произошло, когда все между ними стало так сложно, куда подевались прежние простота и легкость, когда им не нужно было даже разговаривать, чтобы понять один другого, почему теперь даже слова кажутся бессильны?  — Чего ты хочешь? — почти равнодушно интересуется Джон.  — Джон, — произносит Пол единственное, что может сгенерировать в этот момент. Он пытается вложить в это короткое слово всю эту мешанину из мыслей и чувств, которые болтаются в его голове, как переваренная лапша в кастрюле — переплетясь между собой в какой-то бесформенный комок. В отличие от Джона, который, наверное, родился со словарем Мюррея в обнимку, Пол не всегда может сразу найти нужные слова и донести свою мысль предельно точно, особенно когда в его желудке плещется какое-то сомнительное пойло, которое он нашел в своем багажнике — наверное, подарок от поклонников. Пить его определенно не было лучшей из идей, но Пол как-то не придумал, что он еще может предпринять, чтобы набраться смелости для того, что он собирается сделать.  — Джон, — повторяет Пол мягче. — Я правда хочу быть с тобой…  — Ты или бухло внутри тебя? — риторически спрашивает Джон. — Езжай домой, Пол. Поговорим, когда протрезвеешь.  — О, мы еще даже ничего не решили, а ты уже читаешь мне нотации, совсем как Джейн.  — Да ну? — переспрашивает Джон, вскинув широкую бровь. — Тогда, может, нам и не стоит ничего менять? Катись к своей Джейн и выноси мозг ей, а от меня отъебись, будь так любезен.  — Не разговаривай со мной так, — предупреждает Пол.  — А то что? — спрашивает Джон без интереса. — Нет, правда, Макка, мне любопытно, какой еще способ издеваться надо мной ты изобретешь?  — Я над тобой издеваюсь?  — А что, по-твоему, ты делаешь?  — Мне жаль, если для тебя все это действительно выглядит так, — после длинной паузы говорит Пол. Ему хочется сказать Джону еще много вещей, например, то, что мир не вращается вокруг него и не существует единственно для того, чтобы удовлетворять его хотелки; что как бы привлекательна ни была идея о том, что сейчас они вчетвером ютятся на макушке самой верхушки, а весь остальной мир у подножья внимает им, разинув рот, и только ждет приказа, готовый в любую минуту кинуться исполнять любой их каприз — это только иллюзия. Что какой бы сладостной и дурманящей ни была мысль о том, что вместе со славой приходит влияние — это заблуждение. Вместе со славой приходят обязательства и ответственность, вместе со славой приходит привычка десять раз думать, прежде чем раскрыть рот на интервью, вместе со славой приходит рефлекс отпрыгивать в сторону всякий раз, когда слышишь щелчки фотокамер. Пол восхищается Джоном, правда, восхищается, его интеллект и эрудиция временами заставляют Пола таять, как девчонка, Пол иногда теряет дар речи оттого, как Джон умеет играть со словами, Пол считает, что у Джона лучшее чувство юмора на свете. Но при всем его уме Джон периодически бывает поразительно безрассудным, Джон будто бы совсем не понимает, в каком мире они живут, пусть даже и на самой его верхушке — они все равно вынуждены играть по общим правилам, но Джону будто бы совсем нет дела до этого, Джон по-прежнему может позволить себе ляпнуть на интервью какую-нибудь ерунду, из-за которой они оказываются в эпицентре скандала, Джон всегда говорит что думает, Джон не делает скидок для чинов и званий и однажды даже нахамил ее величеству. Но Пол слишком хорошо понимает, что от того, что происходит между ними двумя, зависят судьбы многих людей: Джорджа, Ринго, Эппи, Мэла, Нила и других. Пол ненавидит нести эту ответственность, но еще больше он ненавидит нести ее в одиночестве. Пол ненавидит, что ему приходится переступать через самого себя и отталкивать Джона каждый раз, когда все это заходит слишком далеко, Пол ненавидит себя каждый раз, когда произносит «давай не будем все усложнять, Джон» и видит в глазах Джона боль, присыпанную зарождающейся ненавистью. Пол ненавидит, что он вынужден врать Джону и самому себе, будто для него происходящее между ними значит недостаточно много, притворяться, будто он сомневается в своих чувствах или чувствах Джона, трусливо скрывая за этим свой страх. Пол ненавидит, что между личным счастьем и всеобщим благом он раз за разом выбирает всеобщее благо, потому что он слишком хорошо понимает, что если что-то пойдет не так, последствия ударят не только по ним двоим, последствия ударят по всем, кто хоть как-то связан с группой, и Пол считает, что это слишком высокая цена за возможность каждое утро просыпаться в одной постели с Джоном и вместе готовить завтрак. Полу кажется до смешного абсурдным, что Джон, похоже, действительно не понимает таких очевидных вещей. Что да, они могут позволить себе все что угодно — все, что можно купить за деньги, — но им недоступны элементарные человеческие радости вроде того, чтобы спокойно пройтись по улице, не собрав вокруг себя толпу, и не скрывать свое самое сокровенное и ценное за закрытыми дверьми и задернутыми шторами, как какую-то постыдную тайну. Джон может сколько угодно лгать Полу и самому себе, что его это не волнует, что ему вообще наплевать на законы и правила, что все будет хорошо, что они со всем справятся, что никто ни о чем не узнает, если они будут осторожны, вот только Пол знает, что это не так, что Джон не может этого знать наперед. Пол знает, что в Джоне говорит капризное детское желание завладеть понравившейся ему игрушкой с витрины, получить ее любой ценой, что он даже не понимает до конца, что он будет с ней делать, когда получит, но все равно хочет получить. И Пол не знает, как донести до Джона мысль, что они живут в аквариуме, у всех на виду, что они не смогут прятаться вечно, что их тупые фанаты, которые уже почти разбивают палаточные лагеря возле их ворот, рано или поздно обо всем догадаются (и скорее рано, чем поздно — буквально в первый же раз, когда они расслабятся на секунду и забудут задернуть шторы), что одна или обе из обманутых ими женщин могут из мести продать журналистам эту сенсацию. Пол не знает, как объяснить Джону, что как бы абсурдно и нелепо это ни звучало, но чем больше у них привилегий, тем меньше у них прав и свободы — да, они стоят на вершине горы и видят оттуда весь мир, но он принадлежит не им, мир принадлежит тем, кто толпится у подножья — это они вольны поступать как хотят и могут идти хоть на все четыре стороны сразу. Да, это бред, хочет сказать Пол, что в двадцатом, мать его, веке они все еще живут по законам, принятым в средневековье, но, хотят они этого или нет, то, что между ними происходит — статья из уголовного кодекса, и ничто их не защитит и не спасет, если кому-то очень понадобится от них избавиться. Даже если, хочет сказать Пол, даже если никто ни о чем не узнает (что очень сильно вряд ли), жизнь, которая их ждет, будет адом на земле. Это будет жизнь между молотом и наковальней, в постоянном страхе, вечном напряжении и ежесекундной готовности к обороне, и он не уверен, хочет сказать Пол, что они с этим справятся, что перманентный стресс и фрустрация не растопчут безжалостно то хрупкое и важное, что зародилось между ними. Конечно, Пол всегда знал, что однажды этот момент настанет, что однажды Джон поставит вопрос ребром, и, конечно, он всегда знал, какой выбор он сделает, что между «весь мир против них с Джоном» и «Джон против него» он выберет первое, потому что Пол не может выбрать не Джона. Потому что без Джона все как-то убого, неполноценно и неправильно. Без Джона пусто и бессмысленно, поэтому, наверное, лучше никак, чем так. И еще, хочет сказать Пол, у Джона нет никакого морального права обвинять его в том, что ему пришлось трусливо напиться, прежде чем сообщить Джону о своем решении.  — А как это выглядит для тебя, Пол? — с раздражением спрашивает Джон. — Ты считаешь, что это нормально — вламываться в мой дом и палить меня перед женой?  — Ты сказал, что бросишь Синтию, чтобы быть со мной.  — Вот именно, Пол. Брошу. Сам. Без твоей помощи, прикинь? Тебе не обязательно всегда все контролировать. Я вообще-то умею справляться самостоятельно. И мне не нужна твоя помощь на каждом шагу, знаешь ли, и чтобы писать песни, и чтобы разрушать свою семью.  — Было бы что разрушать, — замечает Пол, прежде чем подумать. Глаза Джона вспыхивают в полумраке каким-то опасным светом — вечеринка в его голове выходит из-под контроля.  — Что ты об этом знаешь? — с предупреждением произносит он. — У тебя вообще нет семьи.  — Ну да, — говорит Пол, тоже начиная выходить из себя. — У меня нет семьи. Наверное, потому, что в отличие от тебя я умею пользоваться резинками. В первое мгновение Полу кажется, что Джон собирается ему врезать. Но рука Джона вхолостую скользит по воздуху мимо его лица, только чтобы покрепче вцепиться в его одежду.  — Ты ходишь по охуенно тонкому льду, Пол, — опасно звенящим голосом произносит Джон. — Тебе лучше уйти, или, клянусь, я тебя ударю. А Пол только сейчас вдруг осознает, насколько ему на самом деле страшно — нет, не от слов Джона и не оттого, что Джон фактически держит его за шкирку как котенка. От того, насколько очевидная и ничем не прикрытая ненависть горит сейчас во взгляде напротив.  — Черт, Джон, — лепечет он. — Прости меня, я правда совсем не то хотел…  — Не, Макка, — с кривой усмешкой перебивает Джон. — Ты сказал именно то, что хотел. Тебе не за что просить прощения, ты не виноват в том, что ты так чувствуешь. Это моя вина. Я сам виноват в том, что поверил, будто между нами что-то возможно. Пол знает, что для Джона все всегда было проще. Для Джона не было проблемой признаться в своих чувствах — да, это вышло случайно и нелепо, но, честное слово, в ту ночь Джон не выглядел, как должен выглядеть человек, который только что разболтал свою самую страшную тайну. Полу даже кажется, что сам он был напуган гораздо сильнее — он тогда нес какую-то ахинею о том, как для него это дорого и ценно, пока Джон вежливо не попросил его заткнуться. Пол знает, что Джону действительно ничего не было от него нужно, что если бы они не напились в ту ночь, что если бы Джон подумал хотя бы пару секунд, прежде чем бросить ту фразу, теперь все было бы совсем иначе, все было бы как и прежде, Пол продолжал бы ничего не знать, а Джон продолжал бы жить один на один со своей запертой глубоко внутри любовью. Вот только все произошло не так, и Джон сказал то, что сказал. Джон сказал то, что сказал, замотался в одеяло и повернулся к нему спиной, намереваясь продолжить спать — на следующий день они отыгрывали концерт, и Джон сказал, что хотя бы один из них должен быть выспавшимся. А Пол остался сидеть за его спиной на соседней кровати в темноте ничем не примечательного гостиничного номера, похожего на сотни других таких же, в которых они ночевали прежде и еще будут ночевать в будущем, допивать в одиночестве совершенно обычную, одну из многих, бутылку виски и искать в себе ответ на вопрос, как он собирается жить дальше. Потому что импровизированное признание Джона было чем-то большим, чем просто шокирующей новостью. Оно было открытием: оказывается, можно влюбиться в лучшего друга. То есть, это возможно. Сейчас это кажется смешным — насколько вся эта ситуация располагает к веселью, — но Пол действительно никогда не думал, что так бывает.  — Джон, — говорит Пол, из последних сил уговаривая себя не разрыдаться от отчаяния прямо сейчас. — Джон, я люблю тебя.  — Перестань, — Джон морщится, словно у него заболели все зубы разом. — Ты был прав, нам не стоило заходить так далеко. Мне жаль, что я так долго заставлял тебя идти на поводу у моих желаний. Так что давай сейчас ты поедешь домой, и мы сделаем вид, что ничего не было, ни этого разговора, ни всего остального, и попытаемся сохранить то, что осталось от нашей дружбы.  — Джон, — повторяет Пол. — Ты что, меня бросаешь?  — Не знаю, Пол, — отвечает Джон. — Можно ли бросить того, с кем ты даже никогда не был вместе? Я устал от этих шекспировских страстей. Я устал от твоих колебаний. Откуда я знаю, что завтра утром, когда ты протрезвеешь, ты не передумаешь, как миллион раз прежде? Я так больше не могу. Между нами все кончено. Пол молчит, не зная, что на это ответить. Да и что он вообще может теперь сказать? Выпрашивать еще один шанс, обещать, что теперь все будет по-другому, просить прощения, признаваться в любви или с горечью спрашивать, за что Джон поступает с ним так? Пол прекрасно знает за что, поэтому продолжает молчать, из последних сил уговаривая себя не расплакаться как девчонка. Джон смотрит на него пронзительно, цепко, как птица на букашку, которую собирается склевать. Пол заставляет себя смотреть на него в ответ — холод и безразличие в глазах Джона ранят гораздо сильнее, чем его слова. А потом Джон разжимает свои пальцы, отпуская его одежду, хотя Полу до последнего казалось, что все закончится тем, что Джон спустит его с лестницы.  — Слушай, — говорит Джон, вдруг чуть потеплев, и принимается как-то виновато разглаживать его воротник (а может быть, он просто больше не может смотреть Полу в глаза). — Мы оба сейчас не в том состоянии, чтобы принимать какие-либо решения. Давай ты поедешь домой, проспишься, я тоже отдохну, и потом мы нормально обо всем поговорим, окей? Пол не находит в себе сил, чтобы что-то ответить, поэтому только коротко кивает. Губы Джона дергаются в слабом подобии улыбки, а потом он мягко хлопает Пола по плечу и говорит:  — Давай я вызову тебе такси? Тебе нельзя за руль, а то еще собьешь насмерть чью-нибудь мать. А потом Джон ныряет в дом, не дождавшись ответа. Пол остается с тоской пялиться на захлопнувшуюся дверь. Он не думает, что Джон кинется его догонять, но все равно торопливо и позорно сбегает. Наутро ему будет очень стыдно, думает Пол, и, вероятно, даже будет хотеться наплести всем что-нибудь про простуду или мигрень и трусливо отсидеться пару дней дома. Небольшая разлука пойдет им с Джоном на пользу — у них будет время остыть и соскучиться, и примирение произойдет наиболее безболезненно. Пол будет чувствовать свою вину за — тут Джон все-таки прав — это шоу на глазах у Синтии. Джон — Пол на это очень надеется — будет чувствовать вину за грубость и резкость. Потом они встретятся, подуются друг на друга для проформы еще пару дней, Брайан, Ринго, Джордж и другой Джордж по очереди предпримут чисто формальные попытки их помирить, ну, просто потому что это так принято — пытаться помирить твоих друзей, когда они ссорятся. Потом кто-нибудь из них сдастся и сделает первый шаг — скорее всего, это будет Джон, ну, потому что теперь его очередь. Джон предложит Полу сторону А их следующего сингла или демонстративно согласится с его предложениями относительно какой-нибудь из своих песен, даже если они ему не понравятся. Потом однажды, рано или поздно, они напьются вместе и проснутся наутро в одной постели. Это происходило с ними уже тысячу раз и, вероятно, еще неоднократно произойдет в будущем. Но с другой стороны, думает Пол дальше, есть высокая вероятность, что Джон — с его-то тонкой чувствительностью к притворству — не поверит в его внезапную болезнь аккурат на следующий день после их ссоры и материализуется на Кэвендиш-авеню гораздо раньше, чем Пол будет к этому готов — он знает, что Джон его и из могилы достанет, если ему это будет нужно. И Пол не сможет солгать Джону в лицо, ну, просто потому, что Джон единственный человек во вселенной, кому Пол в принципе не умеет лгать, Джон опять обвинит Пола в том, что он снова разыгрывает какое-то представление, и станет только хуже. Может быть, думает Пол, Джон не так уж и неправ, когда говорит, что он иногда излишне драматизирует, но Пол считает, что это нисколько не удивительно, а вполне себе закономерно и предсказуемо, учитывая тесноту его знакомства с Джейн — вот уж кто точно приносит с собой драму в каждое место, в которое приходит. Джейн никогда не покидает театр, театр всегда с ней, в ней и вокруг нее — когда-то Полу это нравилось, когда-то это казалось ему интересным и необычным, этакой ноткой безобидного легкого безумия, свойственного многим людям творческих профессий, которое разительно выделяло артистичную Джейн на фоне других девушек, поверхностных и заурядных. Но потом вся эта наигранность и театральность начали его сначала слегка утомлять, затем — раздражать, а последнее время — все больше откровенно бесить. Иногда Пол всерьез задается вопросом, что его вообще продолжает держать рядом с ней, потому что та милая и нежная девушка, в которую он когда-то влюбился, с каждым днем все больше превращается в истеричную и жадную до внимания мегеру — а может, ему так только кажется, потому что с каждым днем он все меньше любит Джейн и все больше любит Джона. Пол не хочет на ней жениться, но собирается это сделать, чтобы отвести глаза общественности от них с Джоном и, возможно, получать чуть меньше любовных писем от поклонниц. Пол никому не говорит об этом, но на самом деле ему очень хочется иметь семью, любящую и заботливую жену, красивых и улыбчивых детишек — дочку, почему-то хочется именно дочку, можно даже двух, а лучше трех — наверное, потому что у него никогда не было сестры, а расти с братом — то еще удовольствие. Полу хотелось бы семью, в которой царили бы любовь, забота и взаимопонимание, словом, семью, похожую за ту, в которой вырос он сам, вот только амбициозная карьеристка Джейн совсем не подходит на роль матери семейства. Джон, конечно, тоже невообразимо далек от идеала человека, с которым Полу хотелось бы провести остаток жизни, Джон упрямый, своевольный и практически невыносимый, когда у него плохое настроение, но в то же время Джон внимательный и чуткий, Джон понимает Пола с полуслова, Джон уважает его желания и всегда старается их учитывать, Джон никогда не давит и не настаивает, с Джоном всегда — ну, или почти всегда — можно найти компромисс и договориться. Чего там, уже одно только то, что они до сих пор не то что не придушили друг друга, а даже ни разу не подрались, должно говорить о многом. А может, думает Пол дальше, ему вообще стоит отказаться от идеи мечтать? Потому что не похоже, что исполнение мечты может хоть кого-нибудь сделать счастливым. Раньше они мечтали, что будут знаменитыми и богатыми, и вот это произошло, но какой от этого толк, если все это противоречит тому, о чем он мечтает теперь? Какой толк от денег, если на них нельзя купить спокойный сон по ночам в объятиях Джона, какой толк от популярности, если Пол даже не может прикоснуться к нему на публике без того, чтобы поймать на себе предупреждающий взгляд от Брайана? Пол бы чем угодно пожертвовал и что угодно отдал за возможность хотя бы на один день почувствовать, что значит быть с Джоном, быть по-настоящему вместе, быть не любовником, которого прячут от жены и всего остального мира, быть не постыдной тайной, что значит не прятать Джона и свои чувства к нему, не лгать Джейн и не терпеть ее из страха, что кто-то может узнать правду. Вот только Пол не может сделать ничего, совсем ничего, чтобы что-то изменилось. Конечно, они могли бы купить маленький остров где-нибудь у греческого побережья и отправить себя туда в добровольную ссылку, они могли бы запереться в бунгало на берегу моря, спрятаться там от всего мира, объедаться французским сыром и тропическими фруктами с утра до ночи, пить дорогое вино и заниматься любовью на песке под южными звездами, писать песни друг о друге и не протыкать бумагу ручкой насквозь, в последний момент исправляя «он» на «она». Вот только все это все равно было бы компромиссом, построенным на лжи, это была бы иллюзия и самообман, это тоже было бы трусливое бегство. Пол не хочет ехать домой. Джейн наверняка сейчас репетирует тот спектакль, премьера которого непременно ожидает его, как только он переступит порог. Пол не хочет подыгрывать ей. Делать вид, что ему стыдно, что он не предупредил ее, что будет поздно. Что, конечно, да, он забыл позвонить ей случайно. Что, конечно, нет, он выпил совсем чуть-чуть. Пол не хочет врать ей, Пол не хочет множить эти ложь и обман, в которые постепенно, но неизбежно превращается его жизнь. Не театральное представление, в котором живет Джейн — а низкое и подлое вранье. Пол не хочет смотреть ей в глаза, целовать ее и ложиться с ней в одну постель. Он ее бросит, думает Пол, вот прямо сейчас приедет домой и бросит, он обещал Джону, что сделает это, если Джон поедет с ним, но если Джону нужны доказательства его искренности — они у него будут. Хочется сделать что-нибудь плохое, разрушительное, уничтожить что-нибудь, выплеснуть куда-нибудь всю эту бессильную злобу, которая копится и зреет внутри, может, разбить машину? А что? Он завтра сможет купить десять таких же. Или даже целый завод. И каждый день разбивать по машине. То, что это была чертовски хреновая идея, Пол понимает, только когда стылый ноябрьский ветер вперемешку с дождем наотмашь бьет его по лицу. По чертовски саднящему лицу, в которое впиваются осколки ветрового стекла, разбитого его безмозглым лбом. Он идиот, думает Пол. Только изуродованной внешности ему теперь не хватает для полного комплекта. Брайан его убьет. Интересно, мысленно хихикает Пол, изменится ли после этого его прозвище среди поклонников, станет ли он из «милого битла», ну, например, «уродливым битлом»? Джон, должно быть, будет ржать как умалишенный. Хорошо, что он бросил его до того, как это произошло, думает Пол, а то он бы решил, что Джон был с ним только из-за его кукольной внешности. От этой мысли хочется засмеяться, но засмеяться не получается. Вообще ничего не получается, если честно. Даже дышать удается через раз. На попытку пошевелиться тело реагирует чуть менее, чем никак. Классно, думает Пол, он теперь не просто урод, он теперь парализованный урод. После этого Джейн сама его бросит — график репетиций и гастролей наверняка плохо сочетается с уходом за беспомощным калекой. Они спихнут его на Джима. Отец скажет, что он так и знал, что все закончится чем-нибудь этаким, что рок-н-ролл никого не доводит до добра. Зато Джон, может быть, будет из жалости навещать его раз в месяц. Будет рассказывать, как продвигаются дела группы. А Джордж обрадуется — на их пластинках наконец-то освободится место для его песен. От нечего делать Пол рассматривает свою правую руку, лежащую рядом с ним на капоте. Лежащую так мертво и неподвижно, словно они с ней больше не являются единым целым. Такое, конечно, тоже не стоит исключать, но Полу все же хочется верить, что это не так. Он не уверен, что раньше она выворачивалась под таким углом. Часы на запястье находятся прямо на уровне его глаз, но, похоже, они остановились — потому что сколько бы Пол ни гипнотизировал стрелки, те остаются неподвижны. А он смотрит на них довольно долго — Пол знает об этом, потому что за это время он успевает моргнуть глазами не менее пары дюжин раз. Когда это единственные мускулы, которыми ты можешь пошевелить, моргать глазами поразительно увлекательно. Ну, а еще это немного спасает от ледяного дождя и чего-то контрастно горячего, стекающего с виска ему прямо на лицо. А потом до Пола вдруг доходит — вот прямо сразу и прямо все, со всеми деталями и нюансами. Что он застрял в разбитой машине и не может пошевелиться. Что сейчас глубокая ночь и он совершенно один на пустынной дороге. Что пройдет, должно быть, не меньше пары часов, прежде чем кто-нибудь обнаружит его и сможет ему помочь. Это даже иронично, думает Пол, вот еще пару минут назад он жаловался, что не может даже выйти на улицу без того, чтобы собрать вокруг толпу, а теперь, когда ему так нужен хотя бы один человек, вокруг как назло ни души. И под дождем так чертовски холодно. Потом Пол наблюдает, как медленно растекается из-под него по капоту вязкая бордовая лужица — она ползет с одинаковой скоростью, медленно, медитативно, это зрелище завораживает, успокаивает и убаюкивает. Пол ждет, когда кровь дотечет до его руки, гадая, как это будет ощущаться, будет ли она холодить его кожу или же наоборот окажется горячей? Кровь дотекает — мажет по коже, как краской, оставляя багровый след, и течет дальше, плавно огибая его мертвенно-неподвижные пальцы. А Пол ничего не чувствует. Надо пошевелиться, думает он. Надо собрать все свои силы в кулак и пошевелиться. Собрать силы. Пошевелиться. Ну же, думает Пол, уставившись на свои неподвижные пальцы, пошевелитесь, ну, пожалуйста. Он все смотрит на них и смотрит, внушает им идею пошевелиться, вот еще совсем недавно они так ловко и совсем без труда скользили по грифу гитары с лада на лад, а сейчас не могут сдвинуться даже на четверть дюйма. Он может, продолжает думать Пол, вообще больше никогда в жизни не прикасаться к гитаре — черт с ней — но сейчас ему очень нужно пошевелить пальцами. Он смотрит на них и смотрит, кажется, уже целую вечность, и потом у него наконец получается согнуть указательный палец, и, боже, лучше бы он этого не делал. Потому что вместе с чувствительностью в руке возвращается чувствительность во всем остальном теле, и, господи боже, Пол никогда не думал, что ему может быть так больно. С придорожных кустов взлетает стайка каких-то пичуг, видно, прячущихся там от дождя — наверное, их напугал его крик, думает Пол как-то отстраненно, будто он действительно может отвлечься на свои мысли от ощущения, что его словно пропустили через мясорубку. Больно везде, даже в волосах, ногтях и прочих местах, где в принципе не может болеть, каждое движение, даже самое крошечное и незначительное, отзывается болью десятикратно, но даже если совсем не шевелиться, боль все равно никуда не уходит, от нее на глазах выступают слезы, и прежде чем окончательно ослепнуть от пелены, Пол успевает заметить, что минутная стрелка на его часах делает шаг вперед. А потом он слышит, как в леске позади него хрустит ветка, словно под чьей-то ногой, а потом еще раз и еще раз, будто кто-то идет к нему. Пол надеется, что это человек, что это не какое-нибудь дикое животное, которое собирается сожрать его еще теплое тело. Пожалуйста, пусть это будет человек, думает Пол, кто-нибудь должен ему помочь, все не может закончиться вот так!.. Потом кто-то с шумом забирается на капот машины позади него, и Пол чувствует чью-то руку в своих волосах.  — Потерпи, мой милый, — произносит женский голос, который Пол сразу же узнает, хотя не слышал его уже много лет. Этого не может быть, думает он.  — Умирать всегда больно, котенок, — продолжает Мэри, гладя его по волосам. — Скоро все закончится, потерпи еще совсем чуть-чуть… В смысле умирать, хочет сказать Пол, но захлебывается в собственной крови, и получается только по-детски захныкать от бессилия. Нет-нет-нет, хочет сказать Пол, он не собирается умирать, нет, пожалуйста, только не сегодня и не сейчас, когда всего в паре миль отсюда Джон злится на него, может быть, даже ненавидит, нет-нет-нет, он не может умереть, не попрощавшись с Джоном, не попросив у него прощения.  — Я не могу привести его к тебе, — словно прочитав его мысли, говорит Мэри. — Но я обещаю, что буду с тобой, пока все не закончится. Осталось совсем недолго… Она продолжает гладить его по волосам, а Пол продолжает беззвучно хныкать, захлебываясь в крови, и боль никуда не девается, не становится слабее, к ней не получается привыкнуть, от нее не получается отвлечься, и даже прохладные руки Мэри не могут ее забрать.  — Не сопротивляйся, не надо, — говорит Мэри. — Сдаться — не всегда означает проиграть. Оставить борьбу, когда нет шанса на победу — совсем не трусливо, Поли. Это очень храбро и смело. А потом боль становится такой сильной, что Пол даже больше не слышит ее голос, он слышит только бешеный грохот своего никак не желающего останавливаться сердца, голос Мэри тонет в этом грохоте, растворяется, как соль в воде, а боль продолжает становиться все сильнее и сильнее, и Пол даже удивляется, что все еще продолжает слышать свое сердцебиение, потому что по его представлениям он должен был умереть еще половину интенсивности этой боли назад. Ее так много, что она заполняет собой все пространство, вытесняет весь воздух из атмосферы, и становится совсем нечем дышать. А потом, как по щелчку пальцев, разом исчезают все ощущения, исчезают осколки стекла, впивающиеся в тело при каждом вдохе, исчезают сломанные кости и разорванные мышцы, остается только рука Мэри, продолжающая ласково гладить его по лицу.

***

В ее руке влажное полотенце. Время от времени она смачивает его в воде где-то совсем рядом с его головой — Пол слышит, как журчит вода, когда она выжимает ткань, прежде чем снова провести ею по его лицу. Иногда она делает это недостаточно хорошо, и тогда прохладные капли скатываются вниз по его шее, и постель — или что бы то ни было — под ним постепенно неприятно намокает. Где-то рядом протекает неплотно закрытый кран, а с другой стороны бьется о стекло муха. Больше тишину не нарушает ничто. Руки Мэри пахнут ромашкой. Раньше, когда она была жива, вспоминает Пол, у нее была очень сухая кожа из-за того, что ей часто приходилось мыть руки. Она постоянно мазала их каким-то кремом, и его запах так прочно впитался в ее кожу, что, видимо, остался с ней навсегда. Когда Пол открывает глаза, Мэри в очередной раз выжимает полотенце. На ее сосредоточенном лице застыла легкая полуулыбка.  — Привет, — говорит она, почувствовав на себе его взгляд. — Я почти закончила. А Пол уворачивается от ее руки и бросается ей на шею — Мэри коротко ойкает, звонко смеется и, оставив полотенце в стороне, обнимает его в ответ.  — Мам, это правда ты? — спрашивает Пол.  — Ну, конечно, я, котенок, а кто же еще? — хохочет Мэри. Пол шарит руками по ее плечам и лопаткам, не в силах заставить себя поверить в это. Раньше, десять лет назад, она казалась ему такой большой и сильной, а теперь, оказывается, у нее такие узкие плечи и тонкие руки, и сама она такая хрупкая, что кажется, будто можно сломать, если сжать чуть сильнее.  — Хотя какой же ты теперь котенок, — продолжает Мэри, отстраняясь, и берет его лицо в свои ладони. — Ты стал таким взрослым, Поли. Тебя совсем не узнать… Раньше, вспоминает Пол, когда ему только исполнилось одиннадцать или двенадцать, он начал злиться на нее, если она называла его котенком. Он был слишком большим, чтобы его называли котенком, думал Пол. Он хочет сказать ей, что теперь она может называть его котенком сколько угодно, но в горле вырастает ком и он не может выдавить из себя ни звука.  — Ну, ты чего? — спрашивает Мэри, тревожно хмурясь. А Пол чувствует, что у него намокают глаза, и он может только коротко помотать головой и снова прижаться к ней или — что больше похоже на правду  — прижать к себе ее.  — Я так скучал по тебе, — выдыхает он ей на ухо.  — Я тоже скучала по тебе, Поли, — отвечает Мэри с горечью. — Я не думала, что мы встретимся так скоро. Пол думает, что она могла не трудиться, вытирая кровь с его лица — ее бы все равно смыло его слезами.  — Я умер, да? — нелепо и невпопад спрашивает он.  — Да, — говорит Мэри. — Там, на Земле, тебя больше нет. Но это не значит, что все закончилось. Пол только стискивает крепче ее хрупкие плечи. Он не хочет показывать ей свои слезы. Они не виделись долгие десять лет, и, честно говоря, Пол не думал, что когда-нибудь увидятся снова, но вот сейчас она сидит перед ним, настоящая и осязаемая, по-прежнему пахнет ромашкой и называет его котенком, будто всего того кошмара и не было вовсе, не было этой пропасти в десять лет, не было холодного тела в гробу, не было бессонных ночей на мокрой от слез подушке, не было ощущения всепоглощающей пустоты за ребрами, от которой хотелось вывернуться наизнанку, прекратить существовать, исчезнуть, не было вмиг опустевшего и осиротевшего дома, не было дрожащих пальцев, изрезанных осколками бутылки, выпавшей из руки заснувшего в кресле отца, не было истерик младшего брата в его объятиях. А еще не было тетрадки со стихами, спрятанной от Майка под матрасом, не было боли от струн в кончиках пальцев, не было солнечного июльского дня и того хамоватого, но очаровательного парня на импровизированной сцене, не было бесконечных часов в обнимку с гитарами напротив зеркала, не было звона в кармане первых заработанных денег и эйфории от первого успеха. Наверное, это странно, думает вдруг Пол, но даже похоронив мать в четырнадцать, он никогда особо не задумывался над тем, какая она там — здесь — жизнь после смерти. Это вообще-то было больше в духе Джона, это он обычно, раскурив косяк, нырял в омут экзистенциальных переживаний и там — с чувством и со смаком — экзистенциально их переживал. А Полу оставалось только перебирать рукой его волосы, когда Джон клал голову ему на колени, и другой рукой время от времени подносить к его губам тлеющий косяк. И угукать, когда Джон спрашивал «да, Макка?». И еще немножечко так про себя восхищаться. Но оказывается, жизнь после смерти мало чем отличается от жизни до. По крайней мере, на первый взгляд она не кажется проще. Чувства никуда не деваются, наоборот — их как будто становится больше, они растут и множатся, набухают, как зерно в воде, раздуваются и больно давят изнутри на ребра. Пол просто не может заставить себя поверить в происходящее. Что все это — на самом деле. Что это не последствия очередного эксперимента с веществами, в который втянул его Джон, что все это — взаправду, что все это действительно происходит с ним здесь и сейчас. Что мама, его мама, которая умерла, когда ему было четырнадцать, десять гребаных лет назад, действительно прямо сейчас обнимает его и гладит по волосам, пока он мужественно пытается не разрыдаться, будто ему снова пять, и он впервые разбил коленку. Что он действительно мертв, что его тело, вероятно, осталось где-то там, в другом измерении, медленно остывать под осенним дождем, что все действительно закончилось, что не будет больше бесконечных перелетов, не будет выматывающих концертов и вопящей безликой толпы, из-за которой не слышно ни единой ноты, не будет бесконечных интервью и фотосессий, не будет одинаковых, будто их штампуют на одной фабрике, гостиничных номеров, не будет Джона, трогательно вырубившегося на одной из кроватей в ожидании, пока освободится ванная, прямо в одежде и поверх покрывала, не будет тяжелого сна в обнимку — потому что ни на что кроме сна сил уже нет, — не будет второй кровати, развороченной всегда в последний момент для горничной, которая будет убирать номер. Не будет полуночных посиделок на Эбби-роуд, не будет сумасшедших ночей вдвоем и плывущего — от очередной расширяющей рамки дури и холодных рук Джона под одеждой — сознания. Не будет ясных рассветов после еще одной ночи без сна в бесконечной погоне за ускользающей мелодией, не будет разбросанных по дому исписанных листов бумаги и грязи от чернил на мизинце, над которой Джон так любит потешаться и говорить, что это единственное, что портит его всегда безупречный вид. Боже, думает Пол, Джон. Что с ним будет, когда он узнает? Как это произойдет, а может, уже произошло? Будет ли он плакать, окажется ли он смелее Пола даже в этом, или будет стойко носить все в себе? Сможет ли Джон простить его за каждое его «давай не будем все усложнять» и «нет», за каждое «не сегодня» и «в другой раз», за каждый шаг в сторону под прицелом объектива, за каждое позорное бегство и трусость, за каждый кирпич, положенный в растущую между ними стену, за то, что позволил всему этому произойти с ними, за то, что между мнимой безопасностью и Джоном так долго и столько раз выбирал не Джона, за то, что они потеряли столько времени и выпили друг у друга столько крови, а теперь все это навсегда и безвозвратно потеряно, все это утекло сквозь пальцы? От всех этих мыслей что-то внутри Пола, что поначалу едва тлело, как брошенный на землю окурок, вдруг вспыхивает, будто кто-то щедро плеснул бензина, и ему кажется, что он взрывается.  — Ох, Поли, — вздыхает Мэри, крепче стискивая его в объятиях, а Пол только теперь вдруг ощущает, что-то горячее уже давно течет по его щекам и капает на ее плечо, и она наверняка это чувствует. — Все в порядке, котенок, — продолжает Мэри, и, судя по тому, как звучит ее голос, она тоже плачет. Пол хочет сказать ей, что ничего не в порядке, что он не планировал умереть в двадцать четыре, что все это какой-то бред и абсурд, что он, наверное, просто потерял сознание, и все это ему только снится, что, может быть, он в коме, и вот сейчас он соберется и придет в себя в больничной палате, сейчас он откроет глаза, и рядом будет Джон, который нервно рассмеется и скажет что-нибудь в духе «не смей больше так меня пугать, Макка», и вот тогда все будет в порядке, а пока что нет, ничего не в порядке и не похоже, что собирается быть. Пол так хочет сказать ей все это, но никак не может найти нужных слов, это как пытаться поймать рыбу голыми руками — слова ускользают от него и только еще сильнее сбивают с толку, поэтому он просто продолжает — уже нисколько не стесняясь и не прячась — рыдать на ее плече, и это, наверное, выходит даже красноречивее, чем все слова на свете. Пол не знает, сколько проходит времени, сколько это продолжается, он никогда не думал, что он может так плакать — не безмолвно ронять слезы над стаканом в годовщину смерти Мэри каждый октябрь, не мужественно шмыгать носом, запершись ото всех после очередной ссоры с Джоном — а именно рыдать, судорожно всхлипывая и задыхаясь. Потом, когда внутри него, кажется, не остается уже совсем ничего кроме пустоты, он еще долго лежит на коленях у Мэри, а она молча перебирает ласковой рукой его волосы.  — Где мы? — наконец решается нарушить затянувшееся молчание Пол. Теперь, когда юбка Мэри уже надежно впитала в себя его последние слезы, он может осмотреться вокруг. Они находятся в какой-то крошечной аскетично обставленной хижине: только посеревшие от времени деревянные стены, узкая кровать, протекающий кран, потрепанная циновка на полу, миска с розовой водой и маленькое окно с мертвой мухой на подоконнике. Наверное, в такой же могли бы жить они с Джоном, думает Пол, если бы решились сбежать ото всех на греческий остров.  — Не знаю, — спокойно отвечает Мэри, продолжая прочесывать рукой его волосы. — Я еще не была снаружи. Если ты хочешь, мы можем выйти и посмотреть вместе.  — А мы должны выйти отсюда?  — Не обязательно. Мы можем оставаться здесь столько, сколько ты захочешь. В нашем распоряжении все время мира.  — Мам, — говорит Пол; произносить это слово вслух так непривычно и необычно, что ему хочется повторять его снова и снова. — Я вообще ничего не понимаю.  — Это нормально, — с улыбкой отвечает Мэри. — Как ты думаешь, где мы?  — Не знаю. В чистилище? Мэри звонко смеется. Надо же, думает Пол, ему казалось, что он помнит все про нее до мельчайших подробностей, а теперь оказывается, что у нее такой звонкий смех, будто много маленьких колокольчиков одновременно звенят на ветру. В детстве он никогда не обращал на это внимание.  — Нет, Поли, — говорит она. — Не в чистилище. Хотя… я даже не знаю, как тебе объяснить, что это за место. Это что-то вроде… чертогов твоей души. Да уж, думает Пол, рассматривая невзрачную серую стену напротив, на чертоги это место похоже в последнюю очередь. Но, видимо, какая душа — такие и чертоги. Не то чтобы он рассчитывал на райские сады с поющими в кущах соловьями, но вот этот вот убогий сарай — все-таки несколько слишком.  — Пока что понятнее не стало, — говорит он, пытаясь не показывать своего разочарования.  — Ну, смотри, — терпеливо продолжает Мэри. — Все, что нас окружает — это порождение твоего воображения. Нет, не воображения, я неправильно сказала, — быстро поправляется она. — В общем, все это создано тобой. Неосознанно. Это место выглядит в соответствии с тем, как ты чувствуешь. Ты можешь оставаться здесь столько, сколько захочешь. Пока не ответишь для себя на все свои вопросы и не созреешь для того, чтобы отпустить то, что держит тебя на Земле. Пока ты не будешь готов уйти в Вечность. Пол долго молчит, пытаясь как-то уложить у себя в голове эту информацию.  — То есть ты хочешь сказать, — неуверенно начинает он наконец. — Что все это не по-настоящему?  — Не совсем, — спокойно отвечает Мэри. — Не в привычном тебе земном понимании, но все же все это действительно происходит на самом деле.  — Ты же сказала, что все это — мои фантазии… Подожди, — от неожиданного озарения Пол даже вскакивает с ее колен. — Ты тоже всего лишь плод моего воображения?  — Нет, котенок, — ласково говорит Мэри, положив ладонь на его щеку. — Твои, если тебе хочется называть это так, фантазии — это и есть твоя новая реальность. А я здесь, потому что была нужна тебе.  — И ты никуда не исчезнешь?  — Я буду с тобой столько, сколько это будет тебе нужно.  — Ладно, — недоверчиво соглашается Пол. Чуть позже они решаются выйти из хижины. Полу, в конце концов, становится любопытно, что там снаружи. Ну, а еще немного неловко и стыдно перед Мэри за то, что у его души оказались такие жалкие чертоги, хоть она и ни слова не сказала по поводу хижины и даже не выглядела так, будто ее вообще волнует, что их окружает. Пол очень надеется, что снаружи окажется что-нибудь интересное, что-нибудь впечатляющее, что-нибудь, что сведет на нет отвратительное первое впечатление, что-нибудь, что действительно может называться чертогами, но его ждет разочарование. Хижина стоит посреди бесконечной безжизненной пустыни. Он мельком бросает беглый взгляд на Мэри. Та не кажется ни разочарованной, ни воодушевленной. Полу ужасно хочется спросить, как выглядели чертоги ее души, как выглядело то место, в которое попала она, когда умерла, но он не чувствует себя готовым к этому разговору.  — Пройдемся? — предлагает Мэри, щурясь от тусклого солнца, повисшего над горизонтом. Какое-то время они молча бредут по песку. Мэри сказала, что чертоги души выглядят так, как ты чувствуешь, и Пол думает, что неужели он действительно чувствует так, неужели внутри него действительно такая безжизненная иссушенная пустота, где нет места ничему живому, где нет ни капли влаги, где нет ни клочка плодородной почвы, на которой мог бы взойти хоть какой-нибудь хилый росток, где нет даже какого-нибудь засохшего, превратившегося в труху дерева, на котором могли бы отдыхать журавли во время долгих перелетов через эту пустошь, где есть только пустое небо без птиц, неподвижный воздух и бесконечное песчаное море. Пол не знает, куда они идут и есть ли у этой пустыни конец, он хочет задать так много вопросов, но слова беспорядочно роятся в его голове, отказываясь собираться в осмысленные фразы. Задумавшись, он неосознанно теребит браслет на своем левом запястье, и, похоже, это привлекает внимание Мэри.  — Подарок твоей девушки? — осторожно спрашивает она.  — Нет, — подумав, честно отвечает Пол.  — Джона? — после паузы снова спрашивает Мэри.  — Да, — признается Пол. Мэри понятливо кивает, ловит его руку и принимается рассматривать браслет.  — Расскажешь мне о нем? — аккуратно просит она. — Я слышала его имя в твоих мыслях, когда… Ну, на Земле. Пол не знает, что ей ответить. Да и какими словами вообще можно описать их отношения с Джоном? Он не думает, что слова «друзья» или даже «лучшие друзья» здесь уместны, они не отражают всей сути их связи. «Возлюбленные» звучит слишком вульгарно, не говоря уже о том, что это не то, о чем он хотел бы рассказывать своей матери, которую не видел десять лет. Их отношения не описываются какими-либо из широко используемых слов, думает Пол, они не друзья и не возлюбленные — они больше, чем все это по отдельности, и больше, чем сумма всего этого. В конце концов, он выдавливает из себя что-то про родственные души, про то, что они всегда понимали друг друга с полуслова или даже вообще без слов, что они были как близнецы, или даже как сиамские близнецы, и что это оказалось неожиданно чертовски больно — когда эта спайка между ними рвется. Мэри слушает его с растроганной улыбкой.  — Надо же, — говорит она потом. — Я никогда не видела тебя влюбленным. От испуга Пол тут же забывает, что он еще хотел сказать, а Мэри смотрит на него еще пару секунд и вдруг начинает смеяться — шкодливо, как девочка.  — Боже, ты что, боишься моей реакции? — искренне удивляется она. — Ох, Поли… Просто оглянись вокруг: мы с тобой стоим посреди бесконечности, такие крошечные в бескрайней вселенной, и ты думаешь напугать меня тем, что ты влюбился в другого мальчика? Все в порядке. Я знаю, что так бывает. И даже чаще, чем ты думаешь.  — У него жена и ребенок, — произносит Пол, наконец разрешив себе больше не скрываться и не прятаться. — И он выбрал их.  — И ты поэтому решил врезаться в столб?  — Я злился и хотел сделать что-нибудь такое, чтобы меня отпустило, я не хотел умирать, мам, честное слово…  — Я знаю, котенок, — говорит Мэри, заключая его в объятия.  — Мы бы помирились, мам, — продолжает Пол в ее волосы. — Я знаю, что он нарочно хотел меня задеть, потому что я достал его тем, что не мог определиться. А мне просто было страшно, понимаешь? От мыслей о Джоне к горлу подкатывает горький ком, и Пол поспешно прикусывает язык, чтобы снова не разреветься. Интересно, думает он, сколько времени прошло там, на Земле, нашел ли кто-нибудь уже его окоченевший труп? О, какими будут заголовки в утренней прессе, газетные лавки, должно быть, соберут годовую кассу за один день. А что будет с группой? Что будет с Джоном? Потом Мэри берет его за руку, переплетает их пальцы, и они продолжают медленно плестись из ниоткуда в никуда. Пол думает о Джоне и о том, как глупо все получилось. У них было столько времени, а они потратили его на пререкания и ссоры, на дурацкие требования и претензии друг к другу. О, думает Пол, если бы только у него был шанс вернуться в прошлое, он бы не потратил больше ни секунды на мелочные сомнения, он бы не упустил больше ни одной возможности показать Джону, как много тот для него значит на самом деле. Мысль о том, что они больше никогда не встретятся, что Джон больше никогда не посмотрит на него влюбленным взглядом сквозь стекла очков, что Джон никогда больше не схватит его за руку и не потащит в какой-нибудь укромный угол, чтобы влепить поцелуй, что Джон больше никогда не прижмется к нему неосознанно сквозь сон, не подсунет под него под одеялом свои ледяные ноги, кажется Полу такой невыносимой, что от нее хочется сесть на песок и по-детски разреветься.  — Вы обязательно встретитесь снова, — говорит вдруг Мэри, сжимая его руку в своей. — Если так будет нужно. Мы же с тобой встретились. Для тебя теперь время будет идти иначе, и это произойдет быстрее, чем ты думаешь.  — Спасибо, мам, — отвечает Пол, хотя это нисколько не утешает. Они долго молчат. Мэри продолжает держать Пола за руку и периодически сжимает его пальцы, будто чтобы убедиться, что он все еще здесь. Пол не знает, сколько проходит времени — по его ощущениям, часы или даже дни, но солнце продолжает неподвижно висеть над горизонтом, будто время и вовсе остановилось.  — Здесь хоть иногда что-нибудь меняется? — наконец не вытерпев, спрашивает он.  — Здесь все подчиняется тебе, — отвечает Мэри. — Не волнуйся, со временем ты научишься управлять этим местом. Какой в этом смысл, думает Пол, если он все равно не может позвать сюда Джона, а даже если бы и мог, то вдруг Джон не захотел бы прийти к нему? Вдруг Джон действительно устал от него настолько, что говорил серьезно в их последнюю встречу? А может, думает Пол дальше, все это правда — то, что говорят, будто вселенная никогда не совершает ошибок, а может, его смерть действительно не была нелепой случайностью, может, так действительно было нужно, может, теперь Джон наконец больше не будет вынужден вечно разрываться надвое, теперь ему больше не придется обманывать Синтию и они смогут быть счастливы, а Пол проведет остаток вечности, бесцельно блуждая по пустыне и задаваясь вопросами, на которые он никогда не узнает ответы? Нет, это точно не чистилище, это больше похоже на ад — а как еще может называться это сводящее с ума место, в котором совсем не на что отвлечься от своих мыслей? Пол хотел бы почувствовать усталость в ногах — в конце концов, они идут уже достаточно долго, — он хотел бы почувствовать голод или жажду, или захотеть в туалет, или еще что-нибудь — словом, испытать хоть какие-нибудь ощущения в теле, но, похоже, что они, как и все остальное, остались в его прежней жизни.  — Слушай, — говорит вдруг Мэри. — Я понимаю, что сейчас не время, но мне так любопытно, что я не могу не спросить. Что с твоими волосами? Это на Земле мода сейчас такая?  — Ага, — отвечает Пол. — Мода. Это мы ее начали.  — Кто — мы?  — Ну, Битлз.  — Чего? — смеется Мэри.  — Боже, — выдыхает Пол. — Ты правда ничего не знаешь о том, что происходило на Земле последние десять лет?  — Нет, конечно, откуда? — продолжает хохотать Мэри. — Но мне очень интересно! Если ты хочешь рассказать мне что-нибудь, я была бы очень рада послушать.  — Ты, наверное, даже не поверишь, — говорит Пол. Потом он рассказывает ей про Битлз. Сначала про Куорримен, конечно, про Джона, который не умел играть на гитаре и не знал слов песни, которую пел, поэтому изобретал их на ходу, про спонтанное прослушивание в церкви и приглашение в группу, написанное на каком-то жалком клочке, которое Айвен передал ему спустя две недели, про Джорджа (которого Мэри, оказывается, помнит), про Гамбург, про Стью и Астрид, про «Кеверн», Брайана и Ринго, про Лондон и Эбби-роуд, про Джорджа Мартина и их первую пластинку, записанную за двенадцать часов. Мэри слушает его внимательно, почти не перебивая, только время от времени задает уточняющие вопросы. А Пол радуется —насколько он может радоваться — тому, что он хоть на что-то может отвлечься, сконцентрироваться на воспоминаниях, чтобы ничего не наврать и не перепутать, и это пусть и немного, но все же помогает не предаваться отчаянию. Боже, каким придурком он был, думает Пол, когда жаловался на жизнь. Он точно в аду, и это правильно, это правильно, что теперь он вынужден переживать заново все самые счастливые моменты своей жизни и при этом понимать, что отныне все это — безнадежно в прошлом. Он рассказывает Мэри все, умалчивая лишь о реках алкоголя, веществах и череде поклонниц, далеко не все из которых были совершеннолетними, прошедших через его постель, прежде чем в ней оказался Джон. Когда он доходит до ночи в темном гостиничном номере, Мэри неожиданно его прерывает.  — Не рассказывай, если тебе больно об этом вспоминать. У нас еще будет время обсудить все, что ты захочешь, — говорит она и, помолчав, добавляет: — Ну и чему я должна была не поверить? О, Поли, я всегда знала, что у тебя все получится, я так тобой горжусь… Пол хочет ей что-то ответить, но не успевает — ему вдруг кажется, что где-то позади них раздается голос. Не какой-то абстрактный голос, а вполне себе конкретный, один из тех двух, которые Пол ни за что на свете не перепутает ни с какими другими. Голос Джона.