В тени солнца

— Джон, — голос Синтии дребезжит, как перетянутая струна, которая вот-вот порвется. — Джон, что это такое? Краска сходит с ее лица прямо на глазах: Джон буквально видит, как с каждой секундой Синтия становится все белее и белее, пока не начинает почти сливаться со стеной за ее плечами — только нездорово красные пятна на щеках и шее резко бросаются в глаза. Синтию колотит мелкая дрожь, вода в стакане в ее руке болтается из стороны в сторону и переплескивается через край, а ужас в ее распахнутых глазах кажется Джону чертовски похожим на тот, который был в глазах Пола, когда он был мертвым. Может быть, мимоходом думает Джон, Пол был в ужасе оттого, что тоже увидел кого-то, вернувшегося из мертвых? Джон обещает себе спросить его об этом позже. Он, конечно, хотел бы сделать это сейчас — высыпать Полу на голову мешок со всеми своими вопросами сразу и целиком, но Синтия вышла из своей новой спальни в дьявольски неподходящий момент.  — Черт возьми, Джон, что это такое? Синтия не двигается с места, но ее звенящий голос разрезает рассветную тишину резко, как фальшивая нота, и от этого кажется, что ее слишком много, что она занимает собой все пространство. Джон хочет, чтобы она куда-нибудь делась, исчезла, растворилась в воздухе, провалилась сквозь землю, что угодно, лишь бы ее сейчас здесь не было. Она не нужна здесь и сейчас, думает Джон, она такая лишняя и неуместная, отвлекающая внимание от самого важного на себя и свою истерику, назойливая и раздражающая, как плодовая мушка, Джону хочется придавить ее пальцем, чтобы не мельтешила. Он не помнит, чтобы он когда-либо прежде видел свою жену в таком состоянии, но сейчас она его совсем не волнует, сейчас его не волнует ничего, кроме холодной ладони Пола в его руке.  — Синтия, — сделав глубокий вдох, начинает Джон. — Прекрати истерику и позволь мне все объяснить.  — Он же был мертвым, Джон, — каким-то утробным, не своим голосом произносит Синтия, не слыша его. — Черт возьми, он был мертвым, я… я видела его в гробу, я видела, как его закопали в землю!.. Это н-ненормально… Неверие и шок в ее словах больно колют Джона куда-то под ребра.  — И ты уже смирилась с этим, да? — спрашивает он холодно. — Ты уже привыкла к тому, что его нет? Ты уже забыла о нем? Уже перевернула страницу и живешь дальше?  — Боже, Джон, что ты несешь?.. — лепечет Синтия. — Он умер! Мы похоронили его позавчера! Мы же оба там были, мы видели все своими глазами! Как такое возможно…  — Я как раз пытаюсь это объяснить, — рявкает Джон. — Если ты прекратишь истерить и заткнешься хотя бы на минуту, возможно, у меня получится это сделать!.. Синтия покорно захлопывает рот, хотя, Джон так думает, она делает это скорее от резкости его тона, чем оттого, что действительно готова его выслушать. Он вываливает на нее все: как вчера он оказался на пороге дома Джофранки и сам не понял, как это вышло, как поднимался к потолку дым от косяка и горчило на языке вино, пока она расспрашивала его о Поле, Джон рассказывает, как Джофранка призналась (ну, или он вынудил ее признаться), что она знает способ возвращать умерших, Джон рассказывает про ночь на кладбище, горящие на надгробиях свечи, дурманящий запах трав и хриплый голос Джофранки, Джон отпускает на мгновение руку Пола, чтобы показать Синтии порез поперек его ладони, Джон рассказывает про пустыню и неподвижное солнце, про Пола и Мэри, уходящих от него прочь. Когда он замолкает, Синтия несколько мгновений смотрит на него, отчаянно хлопая глазами, словно Джон вдруг ни с того ни с сего заговорил на другом языке.  — Я поняла, — наконец произносит она, ее голос трескается, как сухая ветка, и она продолжает уже шепотом, шипя как змея. — Я под кайфом, да? Признавайся, Леннон, ты что-то подмешал мне в еду?  — Да нет же! — чуть не вопит Джон, окончательно теряя терпение. — Мы провели ритуал, я и Джофранка, мы провели ритуал, и у нас получилось, у нас получилось, Син! Неужели ты не рада?  — Боже, Джон, — всхлипывает Синтия. — Ты бредишь, какой ритуал, кто такая, черт возьми, Джофранка, хотя, господи боже, какая к черту разница… Джон, умоляю тебя, скажи, что мы оба под чем-то…  — Нет, идиотка! — огрызается Джон. — Почему ты не можешь просто поверить тому, что я говорю? Джофранка сказала, что можно вернуть того, кого любишь, если любишь по-настоящему! Мы провели ритуал, я отдал свою жизнь, и у нас все получилось! Черт возьми, в конце концов, Пол, скажи ей, что ты не мертвый! Джон шагает вперед, и Пол, которого он держит за руку, безвольно как кукла подается следом и врезается ему в плечо.  — Нет! — истошно верещит Синтия, швыряя в них стаканом — тот, не долетев всего фут, приземляется к ногам Джона и разбивается вдребезги. — Не приближайся ко мне с этим… с этим…  — Я не мертвый, — бесцветно произносит Пол. Синтия рвано втягивает в себя воздух и, выставив перед собой ладони в защитном жесте, медленно отступает назад, пока не упирается спиной в стену.  — Боже, Джон… — произносит она. — Даже если допустить на мгновение, что это правда… Это же какая-то черная магия, это же не по-христиански, ты же попадешь в ад, Джон!  — Я уже был в аду, — отвечает Джон.  — Боже… — не слыша его, продолжает Синтия. — Боже, какая же я идиотка… Я же действительно поверила, что все закончилось, что теперь все будет нормально… Она медленно сползает вниз по стене, зарывается пальцами в растрепанные после сна волосы, прижимает к себе бледные голые ноги, скрючиваясь как-то неестественно и неудобно, будто хочет занимать как можно меньше места.  — Неужели я недостаточно старалась? — шепчет она будто в помешательстве. — Неужели я действительно недостаточно старалась? Я же прощала тебе все, Джон… Я же терпела тебя пьяного в стельку, я терпела тебя под кайфом, я закрывала глаза на все твои измены, ладно, если бы только с женщинами, я смирилась даже с этим… «Будь терпеливее, Синтия, — говорила я себе. — Он же гений, гениям свойственно иметь… причуды!» — она выплевывает это слово, как какое-то грязное ругательство. Джон едва верит своим ушам.  — Как ты смеешь… — начинает он.  — Ты действительно думал, что я ничего не знаю, Джон? — спрашивает Синтия, подняв на него свое перекошенное красное лицо. — Ты думаешь, я никогда не находила на своей подушке короткие темные волосы? Я надеялась, что у вас хватит совести и мозгов заниматься своими грязными делами в гостевой спальне, но ладно, я проглотила даже это! Но все вот это вот — это уже слишком… Это чересчур… А как же я, Джон? А как же Джулиан? Как же твой сын, придурок? Ты даже не поговорил с ним о том, что произошло! А знаешь, кто это сделал? Это была я! Это я объяснила Джулсу, почему дядя Пол больше не придет! Что дядя Пол теперь у боженьки на небесах! Он так плакал, господи боже, бедный мой мальчик… А где был ты, Джон? Где был ты, черт тебя дери? Как мне объяснять ему теперь все это?! Боже, я же правда поверила, что все это закончилось, что все это позади… Синтия замолкает, закрывшись ладонями — волосы падают на ее лицо, и из-под них доносится какой-то нечеловеческий вой. Джон никогда не думал, что люди умеют издавать такие звуки, а еще он никогда не думал, что Синтия, его Синтия, его кроткая и покорная святая жена, может говорить такие страшные вещи. Джон плохо помнит ту проклятую ночь — только отдельные кадры и фрагменты, — но он помнит, как моментально вытянулось лицо Синтии, когда она открыла им с Брайаном дверь и увидела их, заплаканных, всех в крови, Джон помнит, как шевельнулись ее губы в беззвучном вопросе, Джон помнит, каким взглядом она посмотрела на него и как мгновенно наполнились слезами ее глаза, когда Брайан сказал ей, что Пола больше нет.  — Ты… ты же плакала… — едва слышно выдыхает Джон.  — Я плакала, потому что мне было жалко тебя, идиот! — кричит Синтия. — Я плакала, потому что я знала, что тебе больно! У меня сердце рвалось на части, когда я видела, как ты страдаешь! Я потащила тебя на сраные похороны, потому что прочитала в книжке, что это помогает смириться, что это помогает принять то, что случилось! Ты думаешь, мне было легко там находиться? Ты думаешь, мне было легко наблюдать, как куча людей убивается по человеку, который разрушил мою семью, разрушил мою жизнь?! Джону кажется, что каждое ее слово бьет его под ребра обутой в армейский сапог ногой. Ему хочется схватить ее за волосы и хорошенько приложить о стену — не дать детскую пощечину, как в тот раз, когда она потанцевала с каким-то парнем, а жестоко избить, поколотить до крови и синяков, может быть, даже убить. И он даже порывается это сделать — шагает вперед, сжимая кулаки, и только после этого вдруг вспоминает, что все еще держит Пола за руку. Это немного его отрезвляет. Интересно, думает Джон, догадывается ли Синтия о том, что человек, который разрушил ее жизнь, только что ее спас? Джон смотрит на нее и вдруг задается вопросом, мог ли он когда-либо чувствовать что-то хорошее к этой девушке, внезапно обернувшейся совершенной незнакомкой? Знал ли он ее когда-либо вообще? Все думали, что Синтия — домашняя кошка, ласковая, кроткая, приятно округлившаяся после того, как окотилась, такая если и поцарапает — то только играючи, Джон вдруг думает, что теперь он единственный знает, кто Синтия на самом деле. Лишь Джон знает, что Синтия — львица, безжалостная и беспринципная хищница. Она нетвердо поднимается на ноги, опираясь на стену, и бесшумно подкрадывается к Джону, будто присутствие Пола ее больше нисколько не пугает.  — Знаешь что, Леннон, — выплевывает она ему в лицо. — Еще я хотела воочию убедиться, что его действительно больше нет. Я была счастлива увидеть его в гробу! Но ты превзошел самого себя. Браво, Джон… Сказать что-то еще Синтия не успевает — ладонь Джона звонко встречается с ее щекой. Синтия тихо ахает, прижимает руку к щеке и поднимает на него свой горящий взгляд.  — Убирайся, — шепотом просит она. — Если я еще хоть что-то для тебя значу, если твой сын еще хоть что-то для тебя значит, если мы вообще когда-нибудь что-нибудь для тебя значили, прошу тебя, уходи. Мне наплевать, как вы, двое гребаных ублюдков, это провернули. Мне наплевать, зачем вам понадобилось разыгрывать этот фарс. Просто проваливайте оба. Пожалуйста. Джон не думает о том, что это вообще-то его дом, он не думает вообще ни о чем кроме руки Пола, которую он продолжает сжимать в своей левой руке.  — Пойдем, Пол, — говорит он. Джон небрежно пихает босые ноги в ботинки, хватает с вешалки свое — все в кладбищенской грязи — пальто, проверяет в кармане ключи от машины и уходит, оставив дверь нараспашку. Пол покорно плетется следом за ним, не проронив ни слова. Тусклое ноябрьское солнце подслеповато смотрит на них сквозь утренний туман. В его свете Пол кажется таким бледным, что, наверное, тоже мог бы сливаться с обоями в гостиной, а земля на лице и одежде заставляет его выглядеть по-настоящему жутко. Но все же он уже почти не похож на то неподвижное мертвое тело из гроба, каким Джон видел его наяву в последний раз — по крайней мере, его губы уже почти утратили тот пугающий синий оттенок, а на щеках даже начало появляться что-то похожее на румянец. Какое-то время оба молчат. В кармане пальто Джон находит полупустую пачку сигарет.  — Будешь? — спрашивает он. Пол смотрит на него с выражением, которое могло бы сойти за непонимание — или скорее за его блеклую тень — и неуверенно вытаскивает сигарету из предложенной пачки. Джону вдруг кажется, что прошла уже целая вечность с тех пор, как они стояли вдвоем на этом самом месте в сгущающихся вечерних сумерках под набухающими тучами, готовыми в любой момент разразиться дождем, и он разрушил, разбил вдребезги самое ценное, что у него когда-либо было. Джон с трудом прикуривает сигарету — его все еще трясет от слов Синтии. Каким он был идиотом, думает он, когда сомневался, когда метался между ними двумя не в силах принять решение, которое всегда было на поверхности. Джон надеется, что у него еще есть шанс.  — Слушай, — говорит он, шумно выдыхая струю дыма. — Мне жаль, что тебе пришлось выслушивать все это. Не принимай близко к сердцу то, что она наговорила, ладно? Пол ничего не отвечает, только осторожно затягивается сигаретой, но тут же морщится, закашлявшись дымом, и роняет ее на землю, а Джон смотрит на него и пытается понять, что заставляет его чувствовать себя так неуютно. В Поле что-то изменилось, что-то крошечное и неуловимое, что-то помимо чрезмерной бледности и непривычной молчаливости, что-то, что теперь делает его таким чужим и незнакомым. Вчера, пока Джон предвкушал, какой будет их встреча, он перефантазировал у себя в голове, кажется, все возможные сценарии, Джон был готов к тому, что Пол пошлет его нахер, Джон был готов к тому, что Пол кинется ему на шею, но к тому, что происходит, Джон не был готов. Да и как он мог быть к этому готов, если он никогда не воскрешал людей и даже не думал до вчерашнего дня, что такое вообще возможно? Пол, вернувшийся из мертвых, похож на себя прежнего, как похожа на человека его тень. Джон уверен, что еще никогда прежде он не видел у него такого безучастного выражения лица и такого пустого взгляда. Вообще-то это всегда была одна из тех вещей, которые, Джон думал, он точно знает о Поле: у него всегда все написано на лице, и именно поэтому он всегда продувает в карты, чем Джон в свое время не пренебрегал пользоваться, когда ему было нужно найти кого-нибудь, кто сгоняет за пивом или как всегда не вовремя закончившимися сигаретами в три часа пополуночи. Если Пол радуется, то будет улыбаться от уха до уха, нисколько не стесняясь своих далеко не самых ровных зубов — он знает, что этот крошечный изъян только добавляет ему очарования (и пользуется этим, когда пиво или сигареты заканчиваются у него). Если Пол грустит, то будет изламывать свои брови под невозможными углами, а в его глазах поселится такая тоска, что художники эпохи Возрождения запросто могли бы писать с него своих страдающих святых. Этот Пол выглядит так, будто не чувствует ничего. Наверное, он просто еще не пришел в себя, осторожно решает Джон. А может, аккуратно размышляет он дальше, это последствия аварии. Джон вспоминает все те страшные слова о переломах и сотрясениях, которые то и дело произносили окружающие его люди в последние дни, Джон вспоминает сломанное безжизненное тело, вяло болтающееся в его руках под ледяным дождем, Джон вспоминает руку Пола, выпавшую из-под простыни и раскачивающуюся в воздухе под каким-то неправильным, неестественным углом при каждом шаге врачей, пока те грузили его мертвое тело в машину.  — Слушай, — снова заговаривает Джон. — Ты вообще как? Ну, нормально себя чувствуешь? Ничего не болит?  — Нормально, — блекло отвечает Пол. — Ничего. Джону смертельно хочется снова взять его за руку, но он не уверен, насколько он вправе делать это теперь, и невесомо прикасается к руке Пола самыми кончиками пальцев, оставляя ему полную свободу принять или отвергнуть это прикосновение. Пол покорно позволяет ему взять себя за руку, но его пальцы в ладони Джона остаются неподвижны. Джон докуривает молча, сжимая его руку в своей, гладит большим пальцем по тыльной стороне ладони, незаметно скользит выше, нащупывая на запястье размеренную пульсацию артерии — ощущение едва осязаемого биения чужого сердца под кончиками пальцев неожиданно приводит его в такой восторг, что почти заставляет задохнуться. Джон вдруг только сейчас осознает, что еще никогда прежде он не видел такого ясного рассвета, что еще никогда прежде воздух в его саду не был таким чистым, ему кажется, что он даже больше не нуждается в очках, чтобы суметь разглядеть каждую деталь этого волшебного утра.  — Пол, — сдавленно произносит Джон; его вдруг снова душит ком в горле. — Поли, я… я очень сожалею о том, что я наговорил тебе тогда. Я знаю, что я вел себя как мудак в нашу последнюю встречу… и не только в нее. Я имею в виду, что… Что мне жаль, что я давил на тебя и требовал определиться. Я… я люблю тебя, Пол, я пиздец как люблю тебя, и я… я, кажется, только теперь наконец понял, что значит по-настоящему любить. И то, что я сделал ради тебя… я хочу, чтобы ты знал, это ни к чему тебя не обязывает. Я просто хочу, чтобы ты был живым, ладно? И желательно счастливым. Поэтому если я не тот, кто может сделать тебя счастливым… все в порядке. Если то, что происходило между нами, происходило потому, что ты боялся потерять нашу дружбу, если ты не хотел этого на самом деле… я хочу сказать, что я нормально к этому отнесусь, ты только скажи мне правду, хорошо? Если ты не хочешь и никогда не хотел быть со мной, то… все нормально. Это никак не повлияет на наши отношения и на группу тоже. Я не хочу принуждать тебя быть со мной, играя на твоем страхе потерять меня. Ты… ты не должен бояться, что мое отношение к тебе как-то изменится, если ты… если ты меня бросишь. Я никогда не смогу возненавидеть тебя, Пол, правда. Я не знаю, что ты должен сделать, чтобы я тебя возненавидел, я не думаю, что это вообще возможно. Мне, правда, ничего от тебя не нужно. Я только хочу, чтобы ты был живым, окей? Воздух предательски заканчивается в легких, и Джон замолкает. Он хотел бы сказать еще много вещей, как-то выразить весь тот бульон из чувств, который закипает внутри него, но он не думает, что это возможно — объяснить словами все это, что распирает изнутри его ребра. Джон не думает, что он смог бы облечь это в слова, может быть, в музыку, но точно не в слова. Он надеется, что Пол поймет его и без слов — так, как только он это умеет, — поэтому Джон хватает его в охапку и с размаху впечатывает в себя. Пол безвольно падает в его объятия, а Джон находит наощупь кончиком носа это место на его шее, где под кожей размеренно пульсирует артерия, которое Джон так любил целовать, когда они занимались любовью, Джон впивается пальцами в его одежду, прижимая еще ближе к себе, утыкается в нежную кожу за ухом. Пол пахнет влажной землей и прелой листвой, как всегда пахнут кладбища по осени, но сквозь них пробивается хорошо знакомый Джону родной запах — непередаваемый запах Пола. Боже, думает Джон, как же ему его не хватало — он вдыхает его полной грудью, глотает жадно, он хочет заполнить Полом всего себя, слиться с ним, стать единым целым и больше никогда, совсем никогда не существовать по отдельности. Пол нужен ему так сильно, думает Джон, сильнее, чем что-либо еще на этом свете, сильнее, чем все остальное, чем он когда-либо дорожил, вместе взятое, сильнее, чем сама его жизнь — да и разве он не расписался в этом собственноручно, когда отдал ее взамен жизни Пола? Он бы не смог, вдруг очень четко понимает Джон, он бы не смог жить без Пола, что бы они все ни говорили о том, что время лечит и память утешает, это все бред, Джон точно это знает, он знает, что он бы не смог перевернуть страницу и жить дальше, он бы не смог смириться и принять, никогда он не смог бы оставить Пола в прошлом, он бы точно последовал за ним — напился бы до беспамятства и вздернулся бы на люстре, Джон знает, что он бы обязательно сделал это в один из ближайших дней. Пол никак не реагирует на его объятия, не отвечает, но и не отталкивает, кажется, что ему вообще все равно, а Джон стискивает его сильнее, крепче прижимая к себе, и только теперь вдруг ощущает, насколько холодная чужая кожа под его руками. Джон стягивает с себя пальто, накидывает его Полу на плечи, педантично запахивает воротник — тонкий слой шерсти едва ли способен вернуть тепло тому, кто больше суток провел в могиле, но Джону все равно очень важно совершить этот жест. Брайан был прав той ночью, Пол не женщина и ему не нужны его ухаживания, но это не значит, что Джону никогда не хотелось подать ему руку, когда они выходили из машины, или притащиться на Эбби-роуд с букетом. У него было, думает Джон, так много возможностей позаботиться о Поле, а он так легкомысленно их все не использовал и даже сам бил Пола по рукам, когда тот лез к нему поправить галстук перед выходом на сцену, но теперь Джон не собирается упустить больше ни одной.  — Тебе холодно, — говорит он. — Давай я отвезу тебя домой? Джон ожидает, что после произошедшего у Пола может развиться боязнь ездить на машине — он не знает, как Пол оказался этим утром на его пороге, но почему-то уверен, что точно не на попутке, — однако Пол на идею отправиться в Лондон на машине реагирует примерно так же, как и на все остальное: приблизительно никак. Всю дорогу они молчат. Джон невольно вспоминает, как это было раньше, когда Пол отвозил его домой после того, как они снова засиделись в студии чуть ли не до рассвета. Все было так легко, вспоминает Джон, им всегда было, о чем поговорить, нужная тема для разговора всегда находилась сама собой, но даже если вдруг нет, молчание никогда не было неловким, молчать с Полом всегда было так же уютно и приятно, как и разговаривать, только с ним Джон мог провести в замкнутом пространстве какое-то время, не проронив ни слова, а потом выйти оттуда с ощущением, будто только что состоялся самый насыщенный разговор в его жизни. Теперь же молчание кажется тяжелым и вязким, Джону кажется, что оно окутывает его со всех сторон, сжимается вокруг него, вынуждая сильнее давить на газ. Джон не очень хороший водитель и, если честно, побаивается ездить быстро, не говоря уже о том, что ему бы очень не хотелось снова угробить Пола после того, как он с таким трудом вытащил его с того света, поэтому Джон концентрируется на дороге и старается не думать больше ни о чем, только время от времени бросает на Пола осторожные короткие взгляды, но в его лице не дергается ни один мускул, даже когда они минуют место аварии. Еще раннее утро, поэтому, когда они подъезжают к дому Пола на Кэвендиш-авеню, привычная кучка охотниц за автографами с полароидами наперевес еще не толпится возле ворот. Может быть, думает Джон, среди поклонников уже поползли какие-нибудь слухи — в конце концов с тем вниманием, которое к ним приковано, было бы странно, если бы никто не заметил, что Пол уже которые сутки не появляется дома. Джон знает, что Пола всегда пугала перспектива, что кто-то за пределами круга приближенных к группе может узнать об истинной природе их отношений, поэтому тихо радуется пустой улице. Отсутствие свидетелей сейчас вдвойне кстати, потому что, конечно, ни у кого из них нет ключей. Джон бросает машину возле ворот, а потом они перелезают через забор, и он долго кружит вокруг дома с булыжником в руке, прикидывая, какое из окон он может разбить.  — Хочешь, — неуверенно начинает Джон, когда они наконец оказываются внутри, — я сделаю тебе ванну? Тебе надо отмыться от грязи и все такое…  — Как скажешь, Джон, — ровно отвечает Пол. Джон смотрит на него пару мгновений, надеясь обнаружить в его лице хоть тень какой-нибудь эмоции.  — Ты рад? — не вытерпев, с надеждой спрашивает Джон. — Ну, снова быть дома…  — Рад? — рассеянно переспрашивает Пол. — Не знаю. Потом он нетвердой походкой уходит вдоль по коридору, а Джон смотрит ему вслед, стараясь не думать о том, что Пол выглядит так, будто он здесь впервые.

***

Джон оставляет горячую воду набираться в ванну, а сам идет искать Пола. Тот обнаруживается на кухне, в самом центре ковра из рассыпанных круп и перевернутых банок для специй. Сидит, скрестив ноги, и невозмутимо грызет сухие макароны прямо из коробки. Джон старается убедить себя, что то щемящее в груди чувство, которое он испытывает при взгляде на эту картину — это стыд за то, что он не подумал об этом раньше.  — Пол, — говорит он. — Ты хочешь есть? Конечно, он хочет есть, ехидничает мерзкий голосок у Джона в голове, он же был мертвым четыре дня.  — Слушай, — продолжает Джон, ласково забирая у Пола макароны. — Это нужно сварить, прежде чем есть, хорошо? Давай ты сейчас примешь ванну, а я пока придумаю, чем тебя покормить, идет? Потом Джон отправляет его в ванную, а сам принимается наводить беспорядок на кухне. Хозяйничать в одиночестве в доме у Пола чертовски непривычно. Джон привык быть тем, кто превращает приготовление пищи в клоунаду — жонглирует яйцами и обязательно разбивает одно из них, за что неизменно получает от Пола шутливый подзатыльник, или чертит на столе дорожки из муки. Вот только сейчас Джону совсем не хочется шутить и паясничать, и вовсе не потому, что у него нет зрителя. Он не слишком хорош в кулинарии — да и как могло быть иначе, если его практически передали, как ребенка, с рук тетки на руки жене? Это Пол, на чьи хрупкие четырнадцатилетние плечи когда-то свалилась забота о младшем брате и пашущем как вол, чтобы прокормить семью, отце, обладает тайным знанием, как приготовить обед из трех блюд, имея лишь полбуханки хлеба и банку шпротов. Это так сильно выручало их, вспоминает Джон, когда они были никому не известной нищей шпаной, играющей за гроши по гамбургским клубам. Это восхищало его даже больше, чем умение Пола сходу подбирать на слух любую мелодию — в том числе ту, которая звучит у Джона в голове. В конце концов у него получается сварить макароны, и они даже почти не слиплись. В холодильнике Джон находит что-то похожее на сыр. Потом идет в спальню, лезет в шкаф, стараясь не прикасаться ко всему, на чем есть кружева и что однозначно принадлежит не Полу, хватает с полки первые попавшиеся джинсы и фланелевую рубашку и чешет с ними в ванную. Пол сидит на бортике ванны, не удосужившись даже раздеться, и с безразличным видом размазывает по своей коленке комок земли.  — Поли, — говорит Джон, заталкивая обратно себе в глотку все ненужные сейчас вопросы. — Давай я тебе помогу?  — Как скажешь, Джон, — ровно отвечает Пол, не отвлекаясь от своего занятия.  — Хорошо, — выдавливает из себя Джон. — Снимай все это и полезай в воду. Потом он натягивает на губы улыбку, закатывает рукава и тянется за губкой. Пол смиренно терпит все его манипуляции, не проявляя никакой инициативы. Джон пользуется моментом, чтобы тщательно его рассмотреть: проверяет, чтобы все суставы сгибались только под правильными, под какими и должны, углами, убеждается, что на теле Пола не появилось никаких новых шрамов, даже маленьких царапинок от осколков стекла, которыми Джон изрезался той ночью — на его собственных руках царапины еще не зажили. Вот только отчего-то Джона это совсем не радует, и если бы кто-нибудь спросил его, почему у него вдруг покраснели и намокли глаза, Джон ответил бы, что это все оттого, что в них попало мыло. Потом они идут завтракать. Пол игнорирует вилку, которую Джон уже на автомате оставляет слева от тарелки, и ест макароны руками — расплавившийся сыр течет по его пальцам. Джон молча наблюдает за этим, не решаясь вмешиваться. В его собственную глотку не лезет ни крошки. Поэтому, когда Пол заканчивает со своими макаронами и голодным взглядом пялится на остывающую порцию Джона, тот только молча подталкивает к нему через стол свою тарелку. После завтрака они устраиваются на диване в гостиной. Джон включает телевизор и долго щелкает каналы в поисках какой-нибудь максимально идиотской программы, на которую он сможет отвлечься и которая поставит на паузу сумасшедший вихрь его мыслей хотя бы на пару часов. Его рука путается во влажных волосах Пола, перебирает скользкие прядки, Джон так любил делать это раньше, когда они проводили вместе время, он даже думает, что ничего большее никогда и не было ему особо нужно — лишь бы Пол позволял ему время от времени трогать свои волосы. Джон растворяется целиком в своих ощущениях, обращается весь в свои пальцы, стараясь не замечать прелый запах сырой земли, который так никуда и не делся несмотря на все его усилия, и ему даже уже почти удается убедить себя, что все снова хорошо, когда его возвращает в реальность хруст гравия под чьими-то шагами на дорожке к дому. А потом кто-то звонит в дверь. Джон выкручивает громкость телевизора на минимум и жестами просит Пола молчать, будто тот отличается этим утром излишней многословностью. В дверь звонят снова, а потом еще раз, и еще — и с каждым разом все более настойчиво и требовательно. Наконец трель смолкает, и Джон уже почти готов выдохнуть с облегчением, когда до него доносится подозрительная возня в кустах под окнами. Кто-то обходит вокруг дома, предсказуемо обнаруживает разбитое окно, и Джон слышит знакомый голос.  — Джон, я знаю, что ты здесь, — кричит Брайан. — Я видел твою машину у ворот. Открой дверь, нам нужно поговорить. Джон не хочет отвечать, не хочет разговаривать с Брайаном и тем более открывать ему дверь. Может быть, думает Джон, если он не будет откликаться, Брайан уйдет?  — Джон, я волнуюсь за тебя! — продолжает Брайан. — Я звонил тебе домой, трубку сняла Синтия, она в истерике! Она наговорила какого-то бреда, я ничего не понял, Джон! Открой дверь, прошу тебя… Джон со вздохом поднимается с дивана и бесшумно крадется в комнатку с разбитым окном. Если разговора не избежать, Джон предпочел бы быть к нему готовым во всеоружии. Он знает Брайана достаточно хорошо, чтобы понимать — если ему что-то взбрело в голову, он не отступит, пока не добьется своего. К сожалению, это касается не только количества недель, которые их сингл держится на первом месте.  — Джон, ради всего святого, умоляю тебя! — вопит Брайан. — Если не хочешь меня впускать, хотя бы просто отзовись! Я очень боюсь за тебя! Я знаю, что тебе сейчас очень больно, и я не хочу, чтобы ты наделал глупостей! Ты не должен справляться со всем в одиночку, пожалуйста, позволь мне помочь тебе!.. Черт возьми, если ты думаешь, что я не залезу в это окно, если ты мне сейчас же не ответишь, ты глубоко заблуждаешься…  — Чего ты хочешь? — спрашивает Джон, нехотя показываясь в окне.  — Слава богу, — выдыхает Брайан с настолько очевидным облегчением, что Джону даже становится неприятно. — Джон, Синтия сказала мне, что… я не уверен, что расслышал правильно… Она звучала очень напуганной…  — Что она сказала тебе, Брай?  — Она сказала… Будто бы она видела Пола сегодня утром у вас дома… Джон, я бы никогда не поверил, но она была в настоящей истерике. Она сказала, что вы поругались и ты уехал…  — Почему?  — Что почему?  — Почему ты бы никогда не поверил? — интересуется Джон.  — Но, Джон… Это ведь невозможно… — лепечет Брайан. — Пожалуйста, впусти меня в дом и давай обо всем поговорим…  — Нет, — говорит Джон. — У нас все в порядке, Эппи. Я в норме и не собираюсь ничего с собой делать, если ты волнуешься об этом.  — Я рад это слышать, Джон, — искренне отвечает Брайан. — Если ты не хочешь разговаривать, так и быть, я уйду. Но прежде пообещай мне, что если что-нибудь случится, если ты почувствуешь, что не справляешься, ты сразу же позвонишь мне, хорошо?  — Хорошо, Брай, — неохотно обещает Джон. Брайан топчется под окном еще пару мгновений, будто принимая какое-то решение, прежде чем уйти.  — Джон, — наконец начинает он нерешительно. — Ты уверен, что тебе стоит оставаться здесь? Джордж и Ринго говорят, что ты не хочешь даже ехать в студию, ты думаешь, это хорошая идея — находиться в том месте, где все напоминает о…  — Все в порядке, Брайан. Я же сказал.  — Ладно, — неубедительно соглашается тот, нехотя отступая назад. Джон тщательно следит за тем, чтобы он покинул двор, сел в свою машину и укатил прочь. Потом он возвращается в гостиную, стараясь не думать о том, что Брайан подозрительно легко уступил и подозрительно быстро уехал, словно у него появился какой-то план. Джон не хочет думать о Брайане, Синтии, Джордже и Ринго, не хочет разматывать клубок своих смутных тревог. Утренняя стычка с Синтией еще свежа в его памяти, и Джон почему-то думает, что реакция всех остальных едва ли будет сильно отличаться от ее. Джон не чувствует себя готовым к этому. Он не хочет новых ссор и скандалов, не хочет новых неприятных открытий. Не хочет разочаровываться во всех важных для него людях в один день. Он находит Пола на том же месте, где и оставил. Пол с отсутствующим видом пялится в одну точку, будто глубоко задумавшись, хотя Джон понимает, что вряд ли это так — в противном случае едва ли у Пола было бы такое пустое выражение лица. Джон усаживается с ним рядом, запускает руку в его волосы, притягивает к себе и коротко целует в висок.  — Все будет хорошо, — говорит он, хотя едва ли верит сам себе. Вскоре Брайан приезжает снова. На этот раз он не церемонится, не жмет на звонок, не крадется по-кошачьи под окнами, не пытается вести переговоры — Брайан колотит кулаками по двери и орет:  — Джон, немедленно открой дверь, или я выломаю ее к чертовой матери! Джон не хочет впускать его, но какое-то внутреннее чутье подсказывает ему, что на этот раз Брайан точно не уйдет так просто, и он, строго наказав Полу оставаться в гостиной, плетется в прихожую в надежде, что ему все же удастся выставить Брайана за дверь. То, что его надежды обречены на провал, он понимает сразу же, как только поворачивает в замке ключ: Брайан врывается в прихожую как маленький кудрявый смерч. Джон успевает заметить, что он пришел не один — за его плечами маячат недоумевающие лица Джорджа и Ринго, — прежде чем Брайан хватает его за грудки и с силой прикладывает лопатками о стену.  — Что ты с ним сделал, Джон? — шипит Брайан ему в лицо. — Что, черт возьми, ты сделал с Полом? Вообще, Джон никогда не боялся Брайана. Его отношение к Брайану всегда было и продолжает быть сложной и многоуровневой смесью противоречивых чувств. Джон уважает Брайана за то, как ловко тот умеет разруливать все связанные с группой дела, Джон испытывает к нему признательность за все, что Брайан сделал для них, Джон по-своему привязан к Брайану, Джон доверяет ему и даже в какой-то степени любит — без какого-либо романтического подтекста. Во всем этом никогда не было страха. Да, Брайан их менеджер — фактически начальник, — но их отношения всегда были равноправными, прежде всего они всегда были друзьями. Это первый раз, когда Джон видит Брайана таким разъяренным — конечно, Брайан сердился на него и раньше, когда Джон игнорировал его просьбы и выкидывал какой-нибудь фокус, из-за которого у них случались проблемы, конечно, они ругались и даже кричали друг на друга прежде, но никогда еще во взгляде Брайана не было столько гнева. Раньше Джону ничего бы не стоило поставить зарвавшегося Эппи на место, но сейчас у него нет никаких сил на это, поэтому он ничего не отвечает и только коротко кивает головой в направлении гостиной. Брайан отцепляет от него свои пальцы, одергивает задравшийся пиджак и твердыми, широкими, навевающими ассоциации с армией шагами марширует в указанном направлении. Шокированные всей этой сценой Джордж и Ринго, как на поводке, следуют за ним. Джон отлепляет свое тело от стены и тоже идет следом — аккурат для того, чтобы застать зрелищную сцену. Ринго коротко вскрикивает. Правая рука Джорджа, не на шутку увлекшегося индуизмом, сама по себе взметается в крестном знамении. Иудей Брайан говорит только:  — Иисусе. Джон сглатывает слюну вместе с горьким комом раздражения. Злость и разочарование второй раз за день жалят его куда-то под ребра — его буквально бесит видеть, что люди реагируют на Пола так, словно уже давно с ним попрощались.  — Пол? — осторожно зовет Брайан, первым отважившийся шагнуть вперед. Тот отвлекается от созерцания стены и как-то неестественно медленно, вязко поворачивает голову к ним. В пустом выражении лица не меняется ничего. Джон вдруг ловит себя на мысли, что он мечтает о том, чтобы Пол их не узнал. Чтобы они напугали его, смутили, заставили нервно поежиться или опасливо отодвинуться в сторону — словом, почувствовать хоть что-нибудь, но Пол выглядит так, будто ему все равно, даже когда они втроем собираются вокруг него, как дети вокруг рождественской елки.  — Я, наверное, сделаю чай, — неловко говорит Джон, но никто не обращает на него внимания.

***

Они сидят на кухне впятером. Брайан, Ринго и Джордж — с одной стороны стола, Джон и Пол — с другой. Джон думает, что это слишком похоже на то, что сейчас будут споры и конфронтация. Он развлекает себя тем, что рассматривает стоящую на столе посуду, будто никогда не видел ее раньше, будто он никогда не завтракал из нее после всех тех сумасшедших ночей, что он провел в этом доме, будто все те трогательные воспоминания, связанные с каждой даже самой крошечной мелочью в доме Пола, принадлежат не ему. Джон не смотрит на Брайана, Джорджа и Ринго, но ощущает на себе их взгляды — иногда чуть более интенсивные, практически прожигающие дыры на нем, иногда чуть менее — наверное, тогда они смотрят на Пола. Джон замечает, что им не очень нравится смотреть на Пола, и, честно говоря, он их не слишком осуждает. Подсыхающее печенье и полбанки джема, которые Джон находит в шкафчике, остаются нетронутыми. Молчание давит. Первым не выдерживает Брайан, его голос прорезает тишину и кажется неуместно громким.  — Я был на кладбище, — многозначительно произносит он. Джордж и Ринго синхронно вскидываются и смотрят на него в упор, ожидая продолжения. Брайан молчит.  — И что там? — осторожно интересуется Джордж.  — Ничего, — емко отвечает Брайан, теребя ворот рубашки, будто ему вдруг стало душно. — То есть… разрытая могила и пустой гроб на дне.  — Звучит жутко, — замечает Ринго. Джон испытывает неприятное чувство, что сейчас ему придется оправдываться. Интуиция его не подводит.  — Джон, — после длинной паузы снова заговаривает Брайан. — То, что рассказала мне Синтия по телефону… Это правда? Расскажи, что конкретно произошло прошлой ночью. Настолько подробно, насколько ты можешь. Джон тяжело вздыхает и тянется к сигаретам. Краем глаза замечает, что все кроме Пола делают то же самое.  — Вчера, когда я ушел из дома, сел в машину и уехал, — нехотя начинает Джон свой рассказ, — я не знал, куда я еду. Я просто нарезал круги по городу, пока не оказался возле дома Джофранки. Как будто вселенная сама привела меня к ней, понимаете? Джон старается не думать, что его речь звучит так, будто он оправдывается. Он чувствует себя школьником, попавшим на дисциплинарную комиссию, который вынужден защищаться и оправдываться, заранее зная, что решение будет принято не в его пользу. Джон ненавидит защищаться и оправдываться, защищаться и оправдываться перед Брайаном, Джорджем и Ринго вообще кажется нелепым и абсурдным, не говоря уже о том, что помимо всего прочего это еще и как-то слишком унизительно. Они должны быть на его стороне, думает Джон. Они всегда были заодно, они всегда были частями одного общего единого целого, как экипаж корабля, чья сплоченная работа только и позволяет им раз за разом выходить невредимыми из любой бури. Почему они не могут просто порадоваться, думает Джон с раздражением, почему нельзя никак обойтись без дурацких вопросов и никому не нужных объяснений?  — Джофранки? — переспрашивает Джордж. — Это та чокнутая цыганка, которая торгует травой? Какое это имеет значение, думает Джон, разве это важно? Разве вообще что-либо важно в то время, как Пол, которого позавчера они все вместе похоронили, сейчас сидит рядом с ними живой и невредимый? Как они вообще могут думать о чем-то еще?!  — Да, — резко отвечает он. — Она сказала, что знает способ возвращать умерших.  — И ты ей поверил? — спрашивает Брайан.  — Тебе знакомо слово «надежда»? — грубо спрашивает Джон в ответ. Брайан с уязвленным видом сжимает губы в тонкую линию, а у Джона вдруг к горлу подкатывает злой каркающий смех.  — Извини, Эппи, — говорит он с иронией. — Я совсем не подумал. Ты, должно быть, надеялся, что теперь-то у тебя появился шанс?  — Джон, — произносит вдруг Ринго. — Остынь. Ринго всегда так разговаривает, когда злится. Негромко, но уверенно, словно только намекая собеседникам, какая на самом деле сила скрывается в его неуклюжем маленьком теле. Джон послушно затыкается. Не потому, что ему не любопытно, что они с ним сделают, если он откажется играть по их правилам, не потому, что ему страшно. Джон думает, что ему уже ничего не страшно и ему уже нечего терять. Он уже потерял самое дорогое, что у него было, и теперь, когда он обрел это вновь, он будет сражаться за это до последней капли крови. Даже с теми, кого он считал друзьями.  — Не смей, — тихо, но со значением говорит Брайан. От того, как звучит его голос, по коже бегут мурашки, — даже на одно мгновение допускать мысль, будто в смерти Пола я видел для себя какие-то выгоды. Джон знает, что Брайан говорит правду. Джон знает, что у него нет никаких оснований его в чем-либо упрекать, но ничего не может с собой поделать — злость закипает в нем, и ему нужно выплескивать ее наружу, просто чтобы не взорваться.  — Вселенная любит тебя, Джон Леннон, — продолжает Брайан, горько качая головой. — Она дала тебе поразительный дар влюблять в себя всех, кто тебя окружает, — он бросает короткий и выразительный взгляд на Пола, но поспешно отводит взгляд, будто ему больно на него смотреть. — Она исполняет все твои желания, даже когда они противоречат законам природы. Иногда мне становится страшно, когда я думаю, что однажды тебе придется дорого заплатить за все это. Знаешь, Джон, что единственное в связи со смертью Пола меня, насколько это слово здесь уместно, радовало? Что он не будет вынужден страдать, наблюдая за твоим падением, которое, я уверен, будет столь же фееричным, каким был твой взлет. Брайан замолкает, смяв окурок в пепельнице. Джон не знает, что на это ответить. Он вдруг думает, что ошибся, полагая, что они продолжают играть в какую-то игру. Джон думает, что теперь все игры как раз оказались позади. Теперь все разом решили сбросить свои маски и быть максимально искренними.  — Что она взяла с тебя взамен, Джон? — невпопад спрашивает Джордж. Джон затрудняется определить, спрашивает он это потому, что ему действительно интересно, или потому, что просто пытается разрядить обстановку.  — Она — ничего, — отвечает Джон. — Она не обещала, что у нас получится.  — Никогда не поверю, что Джофранка согласилась помочь тебе безвозмездно, — фыркает Джордж.  — Тем не менее, — теряя терпение, говорит Джон. — Она сказала, что сделает это в качестве акта милосердия. Или не милосердия. «Посмотрим» — так, кажется, она сказала.  — Ты сказал, что эта Джо… как там ее, — каким-то чужим, не своим голосом начинает Брайан. — Не взяла с тебя ничего. Тогда кто взял? Чем и кому ты заплатил, Джон? Джону вдруг становится по-настоящему неуютно — от этой неожиданно открывшейся в Брайане способности смотреть в самую глубь и суть вещей.  — Слышали когда-нибудь про закон сохранения энергии? — нелепо спрашивает он.  — Боже, — выдыхает Брайан, прикрывая глаза ладонью, будто он заранее все знал, но до последнего надеялся, что ошибается. — Только не говори, что ты заплатил собственной жизнью. Джон молчит, словно чтобы выполнить его просьбу. На самом деле он просто не хочет тратить силы, тысячу раз повторяя одно и то же. Снова повисает молчание.  — Слушайте, — нарушает заметно затянувшуюся паузу Ринго. — У всего этого все еще может быть нормальное объяснение.  — Например? — спрашивает Джордж.  — Ну, например… — Ринго мнется, будто не слишком хочет делиться вслух своими подозрениями. — Что Пол вообще не был мертвым. Что мы… похоронили его живым. Я слышал, что такое бывает…  — Нет, — говорит Джордж. — Джейн показывала нам с Патти заключение врачей.  — Врачи могли ошибиться. Он мог быть в коме или летаргическом сне. Я слышал, что в таком случае дыхание и сердцебиение могут быть настолько слабыми, что их можно не заметить…  — Патологоанатом, Рич, — тихо произносит Джордж. — Патологоанатом не мог… не заметить… Ринго сквозь зубы обращается к господу и больше не произносит ни слова. Очередную неприятную паузу нарушает Брайан.  — Позвольте я кое-что объясню, — говорит он. — Для тех, кто не окончил школу. Когда вы находитесь внутри автомобиля, который движется со скоростью сто пятьдесят миль в час, ваша собственная скорость так же равняется ста пятидесяти милям. И если в какой-то момент автомобиль резко останавливается, вы и все, что внутри вас, продолжаете по инерции двигаться вперед. Вот что примерно происходит с мозгом человека в этот момент… Брайан берет со стола банку джема, плотно закручивает крышку и со всей силы встряхивает — джем живописно прилипает к одной из стенок.  — Мозг внутри черепа просто превращается в кашу, — поясняет Брайан, хотя это кажется уже излишним. — Это мне полицейские объяснили тогда. У Пола не было шансов, парни. Ни одного гребаного шанса. Брайан театрально завершает представление, поставив банку в центре стола. Джордж и Ринго с неприкрытым ужасом наблюдают, как джем вязко стекает на ее дно, а раздражение внутри Джона достигает критической отметки, преобразуясь в концентрированную злость.  — Вы вообще нормально себя чувствуете? — спрашивает он сквозь зубы, чтобы не начать орать и распускать кулаки. — Не смущает, что Пол вообще-то здесь?  — Честно говоря, Джон, — произносит Брайан, — он не выглядит так, будто его сильно заботит, о чем мы говорим.  — Хватит говорить о нем в третьем лице! — кричит Джон, хлопнув кулаком по столу. Посуда жалобно звякает, а Джон обводит взглядом Брайана, Джорджа и Ринго, будто предупреждая их, что если им еще есть, что сказать, он не полезет в карман за ответом. Те молчат, но, Джон так подозревает, не потому, что не хотят окончательно разругаться, а потому, что им особо и нечего сказать. Очередную затянувшуюся паузу неожиданно нарушает Пол. Он медленно, будто на это уходят все его силы, тянется к банке с джемом. Берет ее в руку. Вытягивает руку перед собой и разжимает пальцы — в тишине звук, с которым разбивается банка о кафельный пол, кажется оглушительным, как выстрел. Потом Пол тягучими, вязкими движениями вылезает из-за стола, опускается на корточки возле осколков, запускает пальцы в растекающийся по полу джем и облизывает их. Джон не смотрит на Брайана, Джорджа и Ринго, но может до мельчайших подробностей описать выражение ужаса на их лицах.  — Джон, что он делает? — шепотом спрашивает Джордж. Джон ничего не отвечает. Он выбирается из-за стола, усаживается рядом с Полом и, аккуратно выбирая из джема осколки, тихо произносит:  — Поли, в следующий раз просто открути крышку. Или скажи мне, что ты хочешь есть, и я тебе помогу, хорошо?  — Хорошо, Джон, — ровно отзывается Пол. Джон несколько раз проводит рукой по его волосам, вытирает большими пальцами джем с уголков его губ и коротко целует в висок, пусть даже резкий запах влажной земли почти осязаемо забивается при этом в его ноздри.  — Я люблю тебя, — произносит Джон тихо, чтобы никто кроме Пола его не услышал. Джон не знает, как это происходило, но они с Полом всегда как-то умудрялись понимать друг друга без слов или, если совсем без слов было не обойтись, использовали другие слова, не те, которые на самом деле хотели произнести, вкладывая в них лишь им двоим понятные смыслы. Сейчас Джон хотел бы сказать что-то про то, что он не даст Пола в обиду, что Джон останется на его стороне, что бы ни говорили все вокруг, что что бы они ни делали, Джон будет стоять до конца и закрывать его собой, даже если в них полетят отравленные стрелы.  — Джон, — говорит Брайан. — Джон, иди сюда, нам нужно поговорить. Джон не хочет возвращаться к ним, Джон не хочет разговаривать, вести этот бессмысленный спор, впустую перекидываясь ничего не значащими и ничего не меняющими словами. Он методично, не торопясь собирает в ладонь осколки, еще раз коротко целует Пола в висок и, оставив его доедать остатки джема, небрежно плюхается обратно за стол.  — Джон, — чересчур ласково начинает Брайан. Джону не нравится, как звучит его голос. Таким мог бы разговаривать врач-психиатр с буйным больным. — С Полом что-то не так, не говори, что ты этого не замечаешь.  — Конечно, не так, — уязвленно соглашается Джон, невольно замечая, что Брайан, Джордж и Ринго синхронно выдыхают с облегчением. Это злит его еще сильнее. — Конечно, не так, он же был мертвым четыре дня. У него были несовместимые с жизнью травмы, он был в холодильнике в морге, а потом еще в могиле, я бы посмотрел на тебя, Эппи, после такого. Я не понимаю, чего вы ожидали. Что Пол вернется с того света с готовым материалом на пару альбомов?  — Нет, Джон, — терпеливо отвечает Брайан. — Но ты сам посмотри на него. Он же… он же даже не похож на самого себя… Он… он вообще не ведет себя так, как должен себя вести взрослый человек. Джон переводит взгляд на Пола, который, видно, устав пачкать руки, слизывает джем прямо с пола. Джон солгал бы, сказав, что его внутренности не завязываются в тугой узел, когда он смотрит на эту картину, но последнее, что он собирается делать теперь — это признавать, что Брайан прав.  — Ты сам нам тут наглядно продемонстрировал, что произошло с ним в момент аварии, Брайан, — холодно говорит Джон. — Полу просто нужно немного времени. Он… поправится. Вот увидишь.  — Я очень надеюсь, что ты прав, Джон, — с комом в горле произносит Брайан. — Но что, если нет? Джон не успевает придумать, что ответить. Брайан подходит к Полу и опускается на корточки напротив него.  — Ты знаешь, кто ты? — спрашивает он. — Как тебя зовут?  — Я… Пол? — не слишком уверенно отвечает тот.  — Это ни о чем не говорит, — отмахивается Брайан. — Мы тысячу раз произнесли это имя. Что ты можешь рассказать про себя? Сколько тебе лет? Как называется твой родной город? Какой сейчас год? Ты знаешь, где ты находишься? Ты знаешь кого-нибудь из этих людей? Джон ловит себя на мысли, что был вы счастлив, увидев на лице Пола замешательство, но когда он поднимает взгляд на Брайана, в его широко распахнутых глазах нет ничего.  — Ты можешь ответить хотя бы на один из моих вопросов? — спрашивает Брайан.  — Нет, — отвечает Пол.  — Почему? — продолжает допытываться Брайан. — Ты не знаешь или не помнишь? Ты можешь рассказать, что с тобой произошло?  — Хватит, — вмешивается Джон, вырастая между ними. — Отстань от него, Эппи. Пол, не ешь это, оно грязное. Пойдем, я дам тебе другой джем. Пол покорно плетется за Джоном к холодильнику, а потом ест джем пальцами прямо из банки, свернувшись у него под боком, пока Джон обнимает его за талию в нелепой попытке защитить. Джем течет по пальцам Пола и капает на обивку кресла и колени Джона, но Джон оставляет это без внимания.  — Он же не твоя собственность, — в сердцах произносит Брайан, наблюдая за этим со скорбным лицом. Джон вспоминает, что почти такое же выражение было на его лице в день, когда они похоронили Пола. — Он же не твое домашнее животное, Джон. Джон не хочет ничего на это отвечать. Он мог бы сказать много вещей, например, то, что домыслы Брайана характеризуют только его, но нисколько не характеризуют Джона и тем более его отношение к Полу, Джон мог бы сказать, что Брайан может оставить свое мнение при себе, Джон мог бы нахамить ему, так, как он это умеет, но Джон смертельно устал от ссор за этот день, поэтому не отвечает ничего. Очередную неловкую паузу нарушает Ринго.  — Может, нам стоит показать его врачу? Может быть, это… лечится? — неуверенно предлагает он.  — Что мы ему скажем, Ричард? — спрашивает Брайан. — Я имею в виду, такого, что не приведет к тому, что мы впятером окажемся заперты в одной палате в смирительных рубашках?  — Тогда что нам делать? — интересуется Джордж.  — Для начала помалкивать об этом, — говорит Брайан. — Никто не должен узнать раньше времени. Особенно Джим и Майк. А в остальном… будем ждать. Может быть, Джон прав и что-то действительно изменится. Лично я очень на это надеюсь. Вскоре Брайан начинает собираться уходить — он хочет поехать на кладбище и привести там все в порядок, чтобы их тайна как можно дольше оставалась тайной. Джон не находит в себе сил сказать об этом вслух, но в душе он испытывает много признательности за то, что Брайан снова повел себя как Брайан — пожурил и стиснув зубы отправился заметать следы. Джон думает, что если вдруг он однажды совершит убийство, единственным человеком, кого он возьмет с собой в лес закапывать труп, будет Брайан. Джордж и Ринго явно колеблются, но в итоге решают уйти с ним. Джон не сердится на них. Он выходит в прихожую проводить их, и только на этот раз замечает свисающий с вешалки собачий поводок.  — Где щенок? — спрашивает Джон, когда Брайан, Джордж и Ринго уже стоят в дверях. — Куда делась собака?  — Джейн забрала Марту, — отвечает Джордж. Потом они уходят, а Джон находит на кухне пол-ящика пива и остаток дня проводит, чинно заливая в себя бутылку за бутылкой и параллельно разрабатывая планы, как он собирается заставить Джейн отдать ему собаку. К закату Джон прилично пьян. Он разогревает на ужин какие-то полуфабрикаты и идет искать Пола. Тот сидит на ковре в гостиной и с отсутствующим видом пялится в одну точку — точно так же, как и полчаса назад, когда Джон в последний раз его проверял. В полумраке это выглядит довольно жутко, и Джон неожиданно ловит себя на малодушном нежелании подходить ближе, но перебарывает себя и все равно подходит. Бесшумно опускается напротив, скрестив ноги, и практически заставляет себя смотреть Полу в глаза.  — Кто ты? — спрашивает Джон предательским шепотом, хватаясь дрожащими пальцами за его плечи. — Ты… ты не Пол. Ты не мой Пол. Ты помнишь что-нибудь про себя? Ты помнишь что-нибудь про меня? Ты помнишь… про нас? Ты помнишь, как нам было хорошо вместе? Ты помнишь, как ты смотрел на меня? Ты помнишь, как ты произносил мое имя, когда мы оставались наедине? Ты помнишь, как мы прикасались друг к другу? Джон все сыпет и сыпет на него вопрос за вопросом, в слабой надежде, что хоть один из них заставит что-то внутри Пола пошевелиться, зажжет хотя бы самый крошечный огонек в его глазах, но Пол слушает его с таким равнодушием, как если бы они обсуждали список покупок, прежде чем отправиться в магазин. Джон вдруг замечает, что его пальцы вцепились в плечи Пола так крепко, что, наверное, причиняют боль.  — Что ты такое? — шипит Джон ему в лицо. — Что, черт тебя дери, ты такое? Пол молчит, глядя на него широко распахнутыми глазами — в полумраке они кажутся совсем огромными. Джон всегда восхищался его глазами, всегда думал про себя, как это вообще анатомически возможно — иметь такие глаза, Джону хотелось удавиться от одной лишь мысли, что он больше никогда не посмотрит в них вновь. Больше никогда не посмотреть Полу в глаза, больше никогда не прикоснуться к нему, больше никогда не услышать его голос еще вчера казалось Джону таким чудовищным, что он едва мог это выносить, но теперь ему кажется, что все вот это вот — гораздо хуже. Что смотреть в глаза Полу и вместо привычного тепла находить этот пустой потухший взгляд — гораздо хуже. Что слышать этот тихий невыразительный голос, утративший свои оттенки и полутона — гораздо хуже. Что наблюдать, как Пол безропотно терпит его крепкую хватку, вместо того, чтобы скинуть его руки и хорошенько прописать ему в лицо — гораздо хуже.  — Тебе не больно? — спрашивает Джон, еще раз встряхнув Пола за плечи.  — Больно, — бесцветно отвечает тот.  — Почему тогда ты не говоришь мне, чтобы я отпустил тебя? Почему ты не оттолкнешь меня?  — Потому что я не могу.  — Не можешь что?  — Сопротивляться тебе.  — Почему, черт возьми?  — Потому что ты Джон.  — И что это значит?  — Джон отдал свою жизнь в обмен на меня, поэтому теперь я принадлежу ему, — говорит Пол. — Джон может делать со мной все, что он хочет, и я не могу ему сопротивляться.  — Иисусе, — выдыхает Джон, роняя вниз вмиг отяжелевшие руки. Что он наделал, судорожно думает Джон, прислоняясь спиной к стене — комната качается у него перед глазами.  — И что, ты прямо сделаешь все, о чем я попрошу? — спрашивает он.  — Да.  — А если я скажу тебе вспомнить, каким ты был раньше, и быть таким?  — Этого я не могу сделать.  — Ты можешь не принадлежать мне, а делать то, что хочешь ты?  — Нет.  — Почему?  — Я не знаю, что значит «хотеть». Джон ругается сквозь зубы и роняет лицо на ладони — правда раскрывается перед ним одномоментно и безжалостно сразу вся, не милосердно по кусочкам, чтобы у него был хоть крошечный шанс переварить ее. Теперь Джон давится ею и задыхается. Он надеялся, что все это как-то поправимо. Пол был в серьезной аварии, у него были тяжелые травмы, и Джон действительно не видел ничего катастрофического в том, что он немного не в себе. У него могли быть какие-нибудь повреждения мозга — в конце концов Джон помнит, сколько крови было на его пальцах, которыми он прочесывал волосы Пола той ночью, и Джон помнит, что кровь продолжала течь все то время, которое прошло, прежде чем Брайан почти насильно утащил его в свою машину. Все это могло объясняться травмами, или кислородным голоданием, или переохлаждением, или, чего уж там, даже временной смертью, Джон думает, что он бы понял, если бы Пол потерял память или даже рассудок, Джон думает, что он бы понял, если бы Пол и вовсе превратился в беспомощное и ничего не соображающее существо — они росли после войны и своими глазами видели, что иногда делают с людьми травмы, — Джон думает, что он смог бы это понять, он нашел бы в себе силы смириться с этим, но как мириться с вот этим вот, Джон не знает.  — Останься здесь, — говорит он, нетвердо поднимаясь на ноги, держась за стену. — Не ходи за мной.  — Хорошо, Джон, — ровно говорит Пол ему в спину. У Джона на лопатках выступает холодный пот. Он идет на кухню, достает из шкафчика полупустую бутылку виски, которую заприметил еще днем, и опрокидывает ее в себя большими жадными глотками, практически залпом — спирт почти не обжигает горло и совсем не избавляет его от прогорклого кома. Джон затрудняется однозначно сказать, сколько времени он проводит вот так — беспощадно заливая в себя горючее. Он знает, что искать ответы на свои вопросы на дне бутылки — обреченная на провал затея, но ничего не может с собой поделать. Джон не знает, что он собирается делать дальше. Джон не знает, как он собирается оставаться в одном доме с этим существом, которое выглядит как Пол, говорит его голосом и пахнет почти совсем как он, но при этом не является им. Которое дышит, ест и ходит, но от этого не перестает быть мертвым. На Лондон опускается сырая осенняя ночь, сумерки заползают с улицы сквозь окна, вязко стелются по полу, скапливаются по углам как пыль. Джону вдруг становится страшно неуютно, почти даже жутко в этом большом и кажущемся теперь таким пустым доме. Он провел здесь так много счастливых часов, что даже не думал, что этот дом вообще может быть таким чужим и неприветливым. Джон не хочет включать свет. В детстве он боялся темноты, богатое воображение рисовало ему страшных чудовищ, притаившихся по углам, где темнота особенно густая и насыщенная, но теперь темнота стала ему другом, теперь Джон сознательно не хочет встречаться лицом к лицу с тем, что прячется в ней. Он слепо водит глазами по тому, что его окружает, будто впервые оказался в этом месте. Рассматривает свои дрожащие руки — два расплывчатых бледных пятна — это все, на что способны его близорукие глаза. Он столько раз прикасался ими к Полу, вспоминает Джон, клал на плечо или на колено, прочесывал пальцами волосы, крепче прижимал к себе, целуя, брал за руку, шкодливо залезал за ремень. Как он собирался жить без всего этого, думает Джон, когда он нуждается в Поле так сильно, что это почти так же невыносимо, как и потерять его? Джон скользит взглядом дальше, рассматривает тонущую в полумраке кухню и натыкается на остывающий на плите ужин. Решение кажется простым и единственно верным. Джон нетвердо поднимается на ноги и скользит тенью в темную гостиную. Пол спит, трогательно свернувшись на диване. Джон ругается на себя сквозь зубы, он должен был подумать об этом, он должен был это предусмотреть, у Пола тоже был тяжелый день, Джон должен был попросить его пойти спать в спальню. Ему еще столькому надо научиться, думает Джон. Он вдруг жалеет, что проводил так мало времени со своим сыном, да и то только под бдительным присмотром Синтии или Мими — даже минимальные навыки заботы о ком-то очень бы ему пригодились теперь. Во сне Пол похож на себя прежнего. Все так же подкладывает под щеку сжатую в кулак ладонь и по-детски трогательно приоткрывает рот, слюнявя диванную подушку. Джон бесшумно опускается рядом, невесомо прикасаясь кончиками пальцев к его руке. Руки Пола становятся теплее и уже почти совсем не напоминают о том могильном холоде, который Джон ощущал, прикасаясь к нему несколько дней назад. Джон не хочет его разбудить. Он не уверен, что сможет сказать то, что он собирается сказать, глядя в пустые невыразительные глаза.  — Я никому не позволю обидеть тебя, — говорит Джон. — Все обязательно будет хорошо. Потом он снимает со своей руки браслет, защелкивает карабин на запястье Пола, проводит тыльной стороной пальцев по его щеке, склоняется ниже, ловя губами горячее дыхание, как тысячу раз делал это прежде, когда они засыпали в одной постели.  — Я научусь заботиться о тебе, обещаю. Я сделаю все, чтобы тебе было хорошо. Джон стаскивает с кресла колючий шерстяной плед, осторожно накидывает на Пола, придирчиво подтыкает края.  — Обещаю, что научусь любить и тебя тоже.