Как сильмариллы все изменили

Килиан рано начал стремиться к самостоятельности. Даже когда он еще был единственным обожаемым и опекаемым ребенком, а может, именно потому, что был уж слишком обожаемым и слишком опекаемым, Килиан, а вернее Гваэдор (или как произносили в старину — Гвайдор), чувствовал в себе силу и желание ее приложить. Быстрый и цепкий ум мальчика не нуждался в разжевывании правил жизни, подвижное и сильное тело не терпело ограничения свободы, дух — искал цель. Имя, которое мать с отцом дали ему — долг, обязательство — звучало в нем и требовало быть сильнее, смелее, быстрее, умнее, чтобы выполнить обязательства. Мать не раз просила отца вразумить сына, когда тот убегал неизвестно куда и возвращался весь в синяках и ссадинах, но отец только разводил руками: видно, так уж уродился, скорее сам будет нас опекать, чем мы его. В ривенделльской разведке совсем юного Гваэдора знали все и ждали, когда же он подрастет. Мальца нельзя было везде таскать с собой, но каждый эльф чувствовал смущение, когда отказывал этим полным ожидания и решимости глазам. И его все-таки приняли в разведку раньше положенного возраста. Гваэдор уступал товарищам только в опыте. Когда родился младший брат, также не утешивший надежды матери повозиться с дитем, Гваэдор был уже совсем взрослым и занятым эльфом. Он скорее представлял, как обходиться с раненным волчонком, а не с ребенком, и как-то случайно, незаметно для себя еще больше отдалился от семьи. Дело, конечно, было не в том, что он родичей не любил. Но любовь его была иного рода и не требовала постоянного общения, совместных занятий, трапез, объятий и прочих нежностей. Он не дергался, когда мать робко проводила рукой ему по волосам, брал на руки младшего братика, улыбался, когда отец хлопал его по плечу. Но все это, пожалуйста, не больше двух раз в неделю, а лучше — только между походами. В походы разведчики ходили разными группами, часто расходились поодиночке или по двое. Болтунов в разведке было немного, но даже самый веселый и заводной разведчик знал свое дело: быстро оценивал обстановку, принимал серьезные решения, всегда, всегда действовал с умом. Гваэдору эта жизнь нравилась. Было какое-то спокойствие в сложной работе, а главное — была цель, была ответственность, была во многом и независимость. Итак, он никогда не собирался оказываться в тех условиях, в которых оказался: в пустыне на краю света с болтливой, не использующей голову, не слушающей советы и заставляющей выполнять ее прихоти девчонкой. Гваэдор лежал на овечьем пледе и смотрел в низкий кривой потолок хижины. И все же он здесь. Когда он вернется, аскетичнее него не будет эльфа во всем Средиземье, даже Глорфиндель будет уважать его за то, через что он прошел. Килиан усмехнулся. Он почему-то представил, как они с Кеной перетягивают друг у друга слушателей, рассказывая все более удивительные истории. Дети будут сидеть, боясь пошевелиться и пропустить хоть слово, а родители будут им благодарны, что эльфята спокойно сидят, а не носятся, где-то калечатся и ссорятся. На обратном пути они заедут в столицу Гондора и, может быть, увезут прекрасную эльфийку с собой. Килиан нахмурился, пытаясь воссоздать в памяти образ Нимродель, но образ, ожидаемо, получался бледным и размытым. Что ж, подумал Килиан, или не увезем. Он помнил, как в походах человеческие мужчины жаловались на гнет своих жен. От эльфов он такие истории слышал реже. Килиан резко распахнул глаза: так что же он — и не женат, и терпит все, что претерпевают мужья и даже хуже? Пожалуй, когда это странное приключение, словно придуманное кем-то, чтобы читать детям перед сном, закончится, надо будет пожить холостяком, чтобы никто не дергал, постоянно не спорил… Гваэдор кинул недовольный взгляд в сторону постели Кены: пледа не было. Он, ворча про себя, встал и вышел на улицу. В пустыне был красивый розовый рассвет. Красивый, но пугающий, окрашивающий в краски пустую, выеденную природу. Кена спала, прислонившись головой к стволу кукурузы и укутавшись в плед. Гваэдор знал, что этого мало, чтобы было тепло. К тому же он слышал, как она кашляла ночью. И все-таки было в этом что-то поэтичное: единственный зеленый островок с эльфийкой посреди пустыни в еще нежном свете солнца… Но Гваэдор от поэзии был далек, поэтому он только присел на корточки и пощелкал пальцами перед носом у спящей. Кена даже не дернулась. Конечно, должно быть, уснула под утро, и сейчас самый крепкий сон. Эльф коснулся ее плеча, потряс. На него уставились два темных глаза, в которых читалось непонимание. — Доброе утро. Сейчас они будут спорить, они оба это знали. — Лепешки с медом будешь? — от его слов Кена дернулась, он решил, что она еще не проснулась. — Я не хочу, ешь сам. Гваэдор хотел оттянуть препирания, но не вышло. — Давай, не капризничай, — сказал он мягче, чем намеревался. — Килиан, — Килиан вопросительно поднял брови. — Ну говори уже, — он вздохнул, — какую думу надумала. Да, сейчас… К предложению высосать из земли все соки, чтобы вновь вырастить урожай, дать местным сделать запасы и все уничтожить, Килиан, ожидаемо, отнесся скептически. Они с Кеной жили с людьми одинаково недолго, но он знал, что люди не согласятся уничтожать такое чудо, особенно перед долгим странствием по пустыне. К тому же, наставь на них оружие, они любому выдадут, что чудо было и кто его сотворил. Килиан давно проклинал кольцо, хотя оно спасало их не раз. Он доверял себе и тому, что может сам, и пока так жил, ни в какие приключенческие передряги он не попадал. Он поклялся себе, что больше никогда при нем Кену не будут бить ногами в живот, не будут колоть мечом. Она больше не бросится на смерть, потому что он не справился. Он уже не раз бил морды за грязные и глупые слова, которые люди рассыпали повсюду, но знал, что от всей боли и унижения ему Кену не оградить. Кохира висела у них обоих на шее ярмом. Килиан привык к ней и уже не злился каждый день, но был наготове. Не хватало им только новых посланцев назгулов или кого там еще. Пока они с людьми — их очень легко найти, как ни маскируйся. Пока они помогают людям, они будут говорить о них. И все же сердце у разведчика было не каменное, обрекать на голодную смерть деревню ему не хотелось. И он знал, что Кена знает, как ему жаль этих людей и как он не понимает, что делать. Он не мог заставить ее поступать по-своему, даже когда знал, как следовало поступить. Глухота Кены к чужим советам соединялась у него в сознании с пониманием, что она не хочет вешаться ему на шею, а пытается сама стоять на ногах, даже будучи раненой. Идти, даже не зная дороги. Почему он позволял ей? Послышался шум и приглушенные голоса. Люди действительно думали, что можно незаметно подобраться к их дому? Да еще и такой толпой? Килиан, почувствовав тревогу, велел Кене замереть, отчего люди, заходя на огород, их сначала даже не заметили. Килиан выпрямился и громко и спокойно спросил, с какой целью они пришли. Люди сжались, отвели глаза, но тут показалась их соседка. Ей перед высоким статным эльфом с пронзительным взором было не по себе, ее голос звучал высоко и резко: — Нечего стоять, братья и сестры, пора наказать жадных мошенников! Думали, будут жить припеваючи, смотря, как мы с голоду дохнем! Пришли на чужую землю, мы спасли их от страшной смерти, и как нам отплатили? — в ее голосе Гваэдору явно слышались горе и отчаяние, но поощрять насилие он не собирался. — Мы уже сказали вам, — встряла Кена (ну кто ее просил), — что не собирались и не ограждали себя от общей беды. Я думаю, как помочь вам, но вам надо… —Мне плевать, — легко перекричала ее женщина, — что вы собирались, нечего пускать пыль в глаза. Сама лежишь, мнешь траву, когда скоро скот начнет голодать и дохнуть, мы останемся без всего, и твои кукурузины тебя не спасут. Тебя ждет такая же голодная смерть, как и наших деток! Люди прорвались на зеленый участок и со всем остервенением отчаяния начали рвать и топтать траву, кусты, кукурузу. Быстро оторвали все девять початков и все плоды колючего кустарника с криками «хоть детям на лепешку». Людей было много, а места для вымещения злости — мало. Некоторые побежали в дом и начали там переворачивать вверх дном немногочисленные вещи. Кена, не переставая их увещевать, хватала людей за руки, они ее грубо отпихивали, дергали за волосы и толкали. Килиан знал, что для слов сейчас не место и не время: пока они не дадут выход обиде и гневу, они ничего не станут слушать. Было время говорить, и было время драться. Килиан сначала нехотя и осторожно, потом не глядя, отбивал от себя и Кены несчастных людей, кого-то кинул через спину, чем только больше разозлил народ. Перехватывал царапающие руки, в одной руке оказался нож, который он привез Кене. Килиан без труда бы отбивал все эти жалкие атаки, но люди брали количеством. Женщины и Кена визжали, мужчины рычали… Он позволил чувствам захватить разум, хотя должен был держать его холодным. Он с силой кинул мужчину с ножом в косяк входной двери, чем только помог разрушать их хижину. На него тут же налетела, видимо, жена пострадавшего и разбила о его спину глиняный кувшин. Вязкий мед потек по рубашке вместе с ударами кулаков. Килиан отвлекся, пропустил удар в живот. Он оттолкнул всех ближайших соперников, готовый сам зарычать, но в этот момент раздался скрип, и балки, держащие крышу, начали падать. Дом опустел, Килиан увидел, что не осталось ничего, чем бы он мог сейчас их подпереть, плюнул и вышел в то, что осталось от огорода. Последние люди, посылая проклятия, покидали их землю. Крыша за спиной у Килиана обвалилась внутрь, подняв столб пыли. Где, интересно, все это время была Кохира?.. Где Кена? Сердце ёкнуло, Килиан быстро вспоминал, когда видел ее в последний раз. Неужели ее утащили, а он и не заметил? Острым глазом сквозь еще не осевшую пыль от двух десятков ног Килиан оглядел все вокруг, но Кены не увидел. Позвал осанвэ. Если бы они увели ее с собой, то шли бы дальше толпой и орали, но они просто разошлись, сломав все, что можно, анализировал разведчик, значит, Кена ушла сама? Куда? К старейшине? К верблюдам? Второй вариант показался Килиану более вероятным. Он быстро зашагал в сторону стойбищ, но там никого не нашел. Их верблюды, как и остальные, исчезли. Наверное, их забрали раньше. Он глубоко вздохнул и направился за пределы деревни. Долго Кену искать не пришлось, она сидела, облокотившись на невысокий камень и смотрела, как солнце поднимается над серо-желтой пустошью. Килиан молча сел рядом. Мельком взглянув на Кену, он заметил рассеченную губу, расцарапанные руки в рукавах разорванной рубашки, столь ей дорогой, а всклокоченные волосы пугающе торчали во все стороны. Она сидела, обняв руками колени и положив на них подбородок. — Дом разрушен, но, думаю, я вытащу одеяла и, может, бурдюк. Насчет верблюдов надо поговорить со старейшиной. — Пойдем хоть умоемся, — снова произнес он после молчания. — Килиан, разве непонятно, что я пришла сюда побыть одной. Я тебя о чем-нибудь спрашивала? Зачем ты мне все это говоришь? Хочешь — иди делай, оставь мне в покое! — взорвалась Кена. Горячая волна прошлась по телу Килиана, словно он получил пощечину. Он тут же постарался подавить в себе ответный гнев. Но он, конечно, дурак. Начал ее грузить, будто бы он сам ничего не может сделать. Неужели он реально должен перед ней отчитываться как перед начальником? Она ему госпожа? Кена, должно быть, думала примерно то же, так как встала и произнесла: — Я поступлю так, как собиралась, может, тогда они отдадут нам верблюдов и мешки для воды. На периферии сознания Килиан проскользнула мысль, что так, наверное, короли и королевы разговаривают: не терпящим возражений тоном. Будто он спрашивал у нее, что ему делать! Будто сообщал, как слуга, чтобы получать распоряжение! Он встал и, не говоря ни слова, направился к ручью. Прохладная вода привела его в чувства, и он быстро пошел в деревню. Он знал и был уверен, что то же знает Кена: они не стали для этих людей своими. Что все, что случилось, — обыкновенное поведение любого существа, доброго в сытости и злого в горести. Они почти освободили их, дали возможность уйти, оставив каждого со своими бедами. А если Кена вырастит им спасительный урожай, они еще более уверенно заклеймят ее духом и будут считать, что во всем были правы. Кена будет делать вид, что ее не ранит их жестокость, а он будет делать вид, что им ничто не угрожает. Придется долго жить подальше от людей, в пустыне… — Ты и правда остановишь ее? — из-за угла вышла Кохира и окинула его насмешливым взглядом. — А как же безвинные младенцы, которые погибнут из-за твоей трусости? Я думала, эльфы более благородны. У Килиана ощутимо чесались руки врезать ей. Она не входила в категорию женщины, она была хитрой змеей, которой давно уже было пора наступить на горло. — Не говори, что готов стать чудовищем, чтобы защитить ее, это не благородство — глупость. Килиан действительно сделал шаг вперед, намереваясь схватить ее, но она быстро отбросила его руку, чему-то про себя усмехнулась и кивнула ему головой в сторону центра деревни, мол, вперед. Он, чувствуя, как от злости волосы встают дыбом, пошел к дому старосты. Его встретил глава деревни и, подняв руки, сразу начал увещевать, что произошло недоразумение. Килиан сначала не хотел его слушать, только узнать, где Кена, но вошла мать старейшины и тоже начала объяснять ему то, что он и так знал: что люди не злы, а напуганы и несчастны, что им проще злиться на чужаков, потому что мы имеем плоть, а не на призрачную судьбу и духов, что, если Кена им поможет, это будет ее благородный выбор. Ее голос против желания успокаивал. — Она мне все рассказала: что к нам придут вас искать, что вы подвергаете себя опасности, и мы подвергаем. Но никто из нас не хочет сейчас здесь умереть, верно? Помогите, чем можете, и расправляйте крылья, а мы детям, которые будут жить после нас, будем говорить, что прилетали два сокола. Она замолчала, прислушиваясь, но не к звуку голосов, а к песне пустыни. Воздух в деревне изменился. Килиан тоже насторожился. Он чувствовал дрожь воздуха и земли, что-то звало подземные воды, что-то собирало из бедной земли соли. Он почему-то представил себе, как вглубь земли и во все стороны от деревни идут маленькие каналы, по которым катятся крупинки солей и капли воды. Килиан выбежал из дома и последовал зову. Кена стояла в центре вибрирующего воздуха и казалась миражом. Сила была удивительна и прекрасна, и Килиан бы даже восхитился, не будь он против этой затеи, но, вопреки обыкновению, земля не расцветала. Килиан не знал, просила ли Кена все семена в деревне или обращалась только к одному участку, но пустыня ее не слушала. Сердце Килиана сжалось: он знал, как больно, когда очень сильно чего-то хочешь, но оно не случается, когда вдруг понимаешь, насколько ты слаб и жалок, насколько было глупо раньше надеяться на то, что если будешь очень хотеть и стараться, то все обязательно получится. Ему хотелось защитить Кену тогда, когда майа одолел ее и начал бить, но земля у них под ногами потеряла твердость. Тогда кто-то словно услышал его отчаянный крик и послал Кохиру, но она стала новой бедой. Гурей росла у него на глазах, а он не смог оставить ее в деревне, хотя Гюнеш так просил его. Не говорите, что это тот урок, который должны пройти все. Не говорите, что он дает что-то кроме разочарования и отчаяния. Может, если бы они с Кохирой объединили силы, то смогли бы… Килиан, забыв о том, что бежал сюда, чтобы остановить Кену, поспешил в сторону опустевших стойбищ. Кохира, действительно, оказалась там. Она сидела на крыше и с довольным выражением лица смотрела в ту сторону, откуда лилась новая песня пустыни. — Помоги ей, — вздохнув, попросил Килиан. — Что, ты просишь меня? Помочь? Меня? — Кохира расхохоталась. — Разве не собирался отговаривать? Какие теперь эльфы непостоянные… — Что ты хочешь взамен? Я готов. — Взамен? Можешь попробовать спросить меня, стоя на коленях, — майа ухмыльнулась. — Набитая ты дура, сама же говорила, что не помочь этим людям, значит — стать чудовищем! — Мой дорогой, мне это уже не грозит, — Кохира была жестока, и все же он удивился. — Судьбу не обмануть такими трюками. Есть колесо жизни и есть жребий. Иногда колесо перемалывает разом сотни. Большая часть жителей этой деревни уже мертвецы, выживут те, кто силен, и те, кому повезет. А, может, только те, кому повезет. Если тебе отрубили ноги, нельзя просто сделать вид, что можно встать, даже если хочешь. Они помолчали. — Но, если ты захочешь, вместе вам под силу изменить их судьбу! Ты изменила судьбу Кены, хотя знала, что тебе это просто так с рук не сойдет. — Но я не хочу, — Кохира засмеялась. — Поскольку ты меня только отвлекаешь, я быстро тебе объясню: я могла бы заставить тебя унижаться, но я все равно не собираюсь вмешиваться. Вырастить сад в пустыне — это вызов местным духам, очевидное нарушение правил и маяк для тех, кто пойдет по нашему следу. Я сразу сказала Кене, что не буду ей помогать, и все же она сегодня прибежала ко мне. Просила, умоляла. — Килиан сжал кулаки. — И знаешь, что я ей сказала? Я сказала, что ей движет не благородное стремление, а обида и желание показать свою силу и великодушие. Тот, кто думает только о себе, не может рассчитывать на помощь людей, духов, силы. Ты называешь дурой меня, но дура Кена: не имея силы, глупо из гордости казаться сильнее. — Выйди со мной на поединок! — скрывая панику, вскричал эльф. — Если я одолею тебя, ты поможешь Кене и этим людям. — Это невозможно, — Кохира вновь засмеялась. — Ты всего лишь эльф, притом, еще слишком молодой. Ты не можешь со мной тягаться. Кена и то посильнее будет. Килиан знал, что она его провоцировала. Он со стыдом вспоминал свои мысли после их с Кеной последнего разговора. Обижаться и винить Кену после случившегося — удел слабого. Он не так слаб. Кохира весело вскинула голову и оглядела его. Она спрыгнула с крыши и, не дав Килиану опомниться, бросилась на него. Только годы службы в разведке уберегли эльфа от изогнутого кинжала у горла. — Мне нравятся смельчаки! — хищно улыбалась майа. За что он сражался? Вся скопленная за долгое путешествие злость на Кохиру, на их роль игрушек, пленников, наконец высвободилась. Они сражались почти на равных, но Кохира только забавлялась. — А что, если я возьму дальше только одного из вас, что ты сделаешь: пойдешь сам и оставишь ее здесь? Или отпустишь ее со мной дальше на край мира? Ждала ли Кохира ответ или нет, она его не получила: Килиан собирался победить. И Кохира продолжает играть, шутить, чесать языком, смотреть по сторонам и прислушиваться к тому, что происходит в центре деревни. И в этом ее ошибка, она не заметила, как короткий меч Килиана уперся ей в живот. — А я все думала, остановишься в последний момент? — Ты мне еще нужна живой. Кохира сделала шаг назад и отбила меч, присела, готовясь к прыжку, как дикая кошка. Играть с Кохирой в благородство было чревато, и все же он не ранил ее. Неужели это все еще ривенделльское воспитание? Его принципы? Но ведь сейчас для них не время и не место. Почему он не хочет ими поступаться, даже когда от него зависит несколько десятков жизней несчастных людей и состояние доверенной ему Кены? — Ишь, как надрывается, — пробормотала Кохира то ли про него, то ли про песню из центра деревни, — так и с жизнью расстаться недолго. Как вы вообще до этого дня дожили, если так высоко цените чужую жизнь, но плюете на свою? — Килиан молча смотрел на нее. — В любом случае, ты проиграл. Если вздумал силой заставить меня помочь вам, надо было не останавливаться. Килиан выругался самыми грязными словами, которые до этого никогда даже не употреблял. Злость в нем боролась с незнакомым чувством отчаяния. Он поспешил в центр деревни. Чтобы остановить Кену ему пришлось задействовать все свои силу и мужество. Он уничтожил их надежду на чудесное спасение, не навредив Кохире. Придется по старинке: разведка, поиск воды и еды, жесткая дисциплина… Кена всего этого, ожидаемо, слышать не хотела. Судьба окружила Килиана упрямыми женщинами. Где нежные и не спорящие эльфийки из легенд? Хотя каких легенд, в легендах как раз поют о других. Надо будет потом при случае поинтересоваться у Феанора, как он своих детей угоманивал. Но доводы и физическая сила наконец возымели воздействие, и скрученную Кену, прямо как при их первом знакомстве, Килиан повалил на землю. Она быстро прекратила сопротивляться: еще бы, столько сил потратить. Килиан видел такой взгляд только в Обители, когда Кена еще не могла примириться с тем, что осталась в этом мире одна. Он встряхнул девчонку за плечи и громко и внятно сказал: — У тебя нет права отчаиваться и сдаваться, подумай о том, что не сдадутся эти люди, хотя им будет куда труднее, чем нам. Если бы все, когда ничего не остается, кроме как выживать, сдавались, думаешь, дошел бы твой Финдекано до Средиземья? Сохранил бы Майтимо жизнь и рассудок в Ангбанде? Взгляд Кена прояснился и засветился. — Ты прав, — прохрипела она, вытирая рукавом кровь из носа и прокушенной губы. — Возьми платок! Где ты собираешься потом одежду стирать? Хотя Кена и собралась с духом и не стала целыми днями размазывать слезы по щекам, пользы от нее было немного. Килиан удивлялся, как это ему на ум быстро пришли нужные слова и примеры, потому что Кена все же не сломалась. У него самого не было времени думать о том, откуда он берет силы: было много другой работы. Килиан сначала наравне со старейшиной, затем, когда стало еще тяжелее, уже самолично управлял жизнью людей в изгнании. Это естественно, что люди, почти лишенные надежды, тянулись к нему, потому что он был сильнее. Это естественно, что те, кто был слабее остальных, не выдерживали новых лишений. И все же каждый день, когда люди пытались как-то восполнить силы, а у него появлялась свободная минута, он чувствовал себя паршиво. Нет ничего хорошего в естественности. Неужели он думал по-другому, когда не проткнул Кохиру мечом, не ощутил теплую кровь на своих руках и вскрик ее духа? Кохира сразу же растрепала Кене все, что произошло, но Кена тогда не осудила его, только Кохиру и ее жажду к контролю. Кена больше не ныла и вообще смотрела на Килиана другими глазами. Он тоже смотрел новым взглядом и с неудовольствием замечал, что ее тихое и покорное поведение не приносит ему никакой радости. В особенно тяжелый период их странствия, когда несколько дней, вернее, ночей им не встречались ни растения, ни животные, закончилась вода и силы у людей, и они не могли подняться, чтобы идти и согреваться, и лежали в холодную пустынную ночь на земле; когда не из чего было жечь костры, они с Кеной лежали, как можно дальше распростерев руки и даря свое тепло слабым детям. Ни у кого не было сил плакать и причитать. — Холод, голод и жажда не вечны, — вдруг сказала Кена. — Однажды стража, стерегущая Великое Зло от прохода в наш мир, уснет, и вернется тьма, не будет палящего солнца, как на заре веков. Тогда в последний раз соберутся самые сильные духи и люди, восстанут давно почившие герои. Да, будет великая битва, и Враг будет окончательно побежден. И вместе с ним будет разрушена вся земля, а затем — воссоздана вновь. Откройте разум, поверьте. Я покажу, каким будет прекрасный новый мир. Килиан закрыл болящие глаза и наслаждением отдал свой разум прекрасным, животворящим видениям. Мир, где нет смерти и страданий… — …и все, кто встретил смерть, возродятся и будут освобождены от прошлых страхов, грехов, боли… Люди бы вмиг ослепли, если бы узрели величие Валар в их прекрасном, еще юном обличии; если бы увидели свет бессмертной земли, идущий не только от Древ, но от каждого листочка и камушка; если бы встали рядом с теми, кто подобен самым сильным духам. Оглохли бы, если бы услышали их голоса, рассыпались бы на мельчайшие частицы вдохнув бессмертный воздух, почувствовав бесконечное течение жизни в каждой частичке земли, воды и ветра. Сгорели бы в пепел от животворящего огня в кузнях нолдор. Исчезли бы в безбрежности Вечных Вод, соединяющих Бессмертную Землю с миром, где прибывает Илуватар. Ну и пусть. Быть даже песчинкой в этом мире — хорошо. Безмятежное тепло разлилось по телу и сделало его легким, под стать телам истинных бессмертных. Все они виделись так четко, словно он имел достаточно сил находиться рядом с ними. Голос Кены звучал прямо в сознании и казался мелодичнее и глубже. Да был ли это ее голос? — …мы снова встретимся со всеми вами и будем праздновать наше воссоединение в новом мире… Килиан прислушался и различил в воздухе чуть слышную музыку. Она не была похожа на то, что он слышал прежде, она не была ни печальной, ни веселой, звучала приглушенно и издалека, но была сильна и пронизывала все. Он даже не пытался понять, разложить ее по инструментам или голосам, просто позволил окончательно захватить себя и окружить светящимся потоком. Когда Килиан открыл глаза, он улыбнулся прекрасному миру, и мир ответил ему ласковым солнцем и нежным шелестом листвы. Как могут в таком мире существовать зло и печаль? И все же постепенно Килиан начинал чувствовать разницу с его состоянием в Бессмертных Землях нового мира и теперешним. Первой вернулась тяжесть тела, затем — жажда, голод. И ощущение, что он забыл о чем-то очень важном. Руки казались ему слишком тяжелыми, и он, повернув голову, с удивлением увидел, что по бокам от него лежат дети. Впрочем, может, это были и взрослые, Килиан сейчас не мог определить. На их лицах был блаженный покой, но одежда… Таким грязным лохмотьям явно не место в прекрасном мире! Вдруг Килиан дернулся, как от удара, осознавая действительность и вспоминая всю свою жизнь до прошлой ночи. Дети недовольно забурчали и, слезли с него. Килиан встал, обернулся кругом, не понимая, как они оказались в этом месте: зелень обрамляла пруд, в котором отражалось небо и бегущие по нему облака. Листья пальм шелестели на ветру удивительно мягко. Мягкими и нежными казались даже колючки на кустах. Люди на земле продолжали спать и улыбаться, а Килиан понял, что нигде не видит Кены. Причем не только Кены, но и Кохиры. Страх, которому в новом мире бы не было место, страх, что Кена, чтобы их спасти, стала оазисом, захватил его сердце. «Пожалуйста, нет…» Килиан быстро пошел по берегу, ступая, однако, очень аккуратно, стараясь не помять ни травинки. Даже если Кена никаким оазисом не стала, к такому чуду следует относиться очень бережно. Вскоре он увидел знакомую рыжую в свете солнца макушку и поспешил к своим спутницам. Они обернулись, и Кена с веселой улыбкой, которую он не видел уже очень давно, помахала ему. Уже подойдя на расстояние вытянутой руки, он почувствовал еще чье-то присутствие. Он увидел рысь, слишком крупную для пустыни, и сокола с оперением, отсвечивающим то ли синим, то ли золотым. — Так это он вел вас через пустыню? — раздался низкий голос Рыси. Килиану не удалось убрать с лица невежливое удивление. — Все-таки в хорошее место привел, хоть и мало в пустыне понимает. Здесь, мальчик, когда-то был большой оазис. Твои подруги, вот, создали хоть и небольшой, но хороший, он и дальше будет расти и цвести, верно я говорю, Дазай? — обратился он к Соколу. Сокол легко склонил голову: — Это верно, — голос был тоже глубокий, но высокий и странно не звонкий, разве у птицы не должен быть звонкий голос? — Скоро проснутся люди, мы покидаем вас. Набирайтесь сил, но запаситесь терпением, — посоветовал Рысь, — хоть у вас и есть ресурсы, вам многое придется создавать с начала. — Мы еще проведаем вас, — у Сокола, понял Килиан, был мягкий голос. — Не говори за меня, — слабо рыкнул Рысь. — Но, и правда, проведаем. А сейчас нам пора в свои земли. Сокол раскинул длинные крылья и поднялся в воздух, а Рысь большими прыжками унесся по барханам. И вместе с ними унеслось еще что-то, что Килиан видеть не мог, в отличии от Кохиры, которая задумчиво посмотрела им вслед. Килиану казалось, что все это продолжение чудесного сна. Он вопросительно посмотрел на Кену. — Килиан, я так устала, — закапризничала девочка, но он заметил, что она побледнела. — Давай я потом тебе все объясню, а сейчас я собираюсь несколько суток проспать. Сказав это, Кена отошла в тень, легла на мягкой траве и сразу же уснула. — Вот видишь, я была права, — негромко произнесла Кохира. — Как вы это сделали? — А разве если узнаешь секрет, не теряется вся прелесть фокуса? — ухмыльнулась Кохира. — И вообще ты бы должен был уже привыкнуть к чудесам, если путешествуешь с майа и дочерью Феанора. Больше ничего рассказывать Кохира на собиралась, а Килиан пошел обратно на звуки удивленных возгласов. Полдня никто не хотел ничего делать кроме как пить, срывать плоды с кустов и финики и лежать на мягкой траве, смотря, как довольно пасутся верблюды и оставшиеся овцы. Килиану пришлось самому копать погребальную яму, потому что даже те, кто были готовы ему помочь, были слишком слабы. В эту ночь под прекрасные видения ушла пожилая женщина и мальчик. То ли чудесный оазис заставил их родичей и друзей не печалиться из-за их смерти, то ли еще более чудесные ночные видения. Когда пришло время дать земле пустыни дань, жители собрались вокруг ямы и пожелали умершим покоиться с миром до момента их воссоединения. Девочка, стоящая рядом с Килианом, произнесла: «Скоро мы опять будем бегать вместе». Килиан не знал, стоит ли ему что-то добавить. Но ему пришлось рассказать, что чудесами они обязаны Кохире и, в особенности, Кене. Не то, что бы Килиан предпочитал жизнь одних людей другим, но его слегка удивляло, что из всех, кто тогда пришел и уничтожил их дом и сад, умер только один и без того слабый мужчина. Когда на них свалилось неожиданное спасение, они, конечно, совершенно переменили свой настрой. Килиан знал, что друг проверяется в беде, и не закрывал глаза на проявления внутренней слабости в тяжелое время, даже если человек в привольной жизни был добр и отзывчив. И все же он радовался этой перемене и общему почтительному отношению к Кене. Eй его уже давно не хватало. Кене, правда, было не до этого: она, как и обещала, проспала несколько дней. А Килиан думал. Думал, ведь прошлая жизнь Кены предстала перед его глазами во всем величии, совсем другой, чем он ее знал с ее слов; как можно было над кем-то посмеиваться или с кем-то ссориться там? Как там можно было кого-то убить? Воспринимали ли эльфы свою непростую жизнь в Средиземье как долгую расплату за Альквалондэ? И издевательства майа воды в пустыне после всего этого не злая ирония судьбы? Кена спала, и Кохире было скучно, поэтому она решила подразнить Килиана разговором. — Тоже дивишься, как она смогла сохранить крупицы чистой энергии за столько лет в Средиземье? Я думала: ничего не осталось, хватит только на Искаженное творение, а вот оно как. Килиан молчал. — Что-то не помню, — продолжала майа, — чтобы слышала что-то о дочери Феанора. И где она таилась все это время? Сидела леса охраняла? Килиан улыбался в темноту, чувствуя полное удовлетворение от того, что может ничего не рассказывать. Кохира злилась и говорила, что оазис — как маяк, и они все равно себя выдали, но Килиана эти простые провокации больше не брали. Тем более, Кена будет так рада, что люди больше не страдают, а веселы и будут ее благодарить… И Килиану не хотелось эту радость омрачать. Конечно, их спасение не осталось незамеченным. Довольно скоро во вновь образовавшуюся деревню приехали посланцы соседних селений. Привезли вещи первой необходимости и пожелания процветания. Килиан принял их вежливо, но без теплоты: ни одна деревня не была готова принять у себя хотя бы несколько семей, пока они бедствовали. Пока они с Кеной в жару и холод часами искали воду и пищу, почти не отдыхая и не питаясь… Но главное, что сейчас все было хорошо. Соседи быстро поняли, что на спасение была особая воля духов. Только в этот раз Килиан провел собрание и запретил при чужаках говорить о том, что Кена и Кохира имеют к этому отношение. Люди впечатлились и не нарушали запрет, но они бы не были людьми, если бы с годами, когда Килиан и Кена их уже покинули, простое правило не обрастало выдуманными подробностями и не сложилась легенда о страшной беде, которая постигнет всю деревню, если кто-то раскроет тайну. А пока, как и на заре мира, духи и люди жили бок о бок. Даже Килиану дозволили встречаться с самыми сильными соседними духами — Рысью и Соколом. Они проводили часы в интересных беседах. Килиан узнал, что они пришли сюда позднее Кохиры, может быть, поэтому она сторонилась их общества и фыркала, когда Кена (непонятно зачем) ее иногда звала присоединиться. Они никогда не принимали человеческий облик и, в отличии от Кохиры, крайне редко являлись людям. Правда, рассказали, что некоторое люди способны их узреть. — Мы редко покидаем пределы своих земель, но иногда приглядываем и за теми, кто живет дальше. На краю пустыни есть деревня, там живет старик, у которого на рассвете глаза становятся цвета солнца. Кена прижала руки ко рту, боясь спросить. Килиан повернулся к Рыси: — Вы знаете, как его зовут? — Конечно, это Гюнеш. Однажды я говорил с ним. В его детях и внуках этот дар развит слабее, он говорил, что его в детстве учила эльфийка… — Что же вы не сказали? — Кена яростно сверкнула глазами, Килиан предостерегающе схватил ее за локоть. Сокол Дазай выразительно посмотрел на Рысь, беря слово: — Духи отходят от людей и смотрят со стороны, так они могут видеть полную картину жизни и сохранять свою силу. Мой тебе совет, дитя, — его голос смягчился, — не привязывайся к людям, особенно к отдельным. Твой век долог, а их — короток, в конце концов ты будешь видеть лишь чреду смертей, это сведет тебя с ума. — Во-первых, я не дух, во-вторых, многие майар живут с людьми и… — И сколько из них идут по кривой дорожке? — рыкнул Рысь. — Надо быть очень сильным духом, чтобы противостоять безумию и соблазну обрести над людьми власть. Почет — это, конечно, приятно, но со временем начнет хотеться большего. — Я не собираюсь строить темную империю, но что плохого в том, чтобы учить людей мудрости эльфов, майар или Валар? Им будет только лучше… — Уж не говори, что и мудрость Валар познала! — одернул Рысь. Килиан видел, что его облик чуть заметно изменился, в глазах тоже загорелись искры гнева. — Посмотри на свою подругу, не видишь ее тяги к контролю и власти над теми, кто слабее? Не важно, насколько благие у тебя вначале намерения, ее результат — закономерен. Майар следят за землей, не являясь тем, кто на ней живет. Эльфы живут с эльфами и не пытаются пичкать всех своей мудростью. У людей есть свои мудрецы, да и те предпочитают жить уединенно. — Но ведь раньше было иначе! — вскричала Кена. — Ты не можешь обратить время вспять, мир развивается, его устройство меняется, хочешь ты того или нет, — спокойно произнес Сокол. — Когда-нибудь и эльфы отдалятся от людей, подобно нам, — прибавил он, помолчав. — Вы не правы, — сквозь зубы сказала Кена, Килиан узнал этот упрямый тон, значит, увещевания духов бесполезны. — Думают, можно прилететь, наговорить очевидных вещей, и считать себя молодцами! Нет, ну ты слышал? За кого они меня держат? И ведь правда, аманская принцесса, росла с героями вроде Глорфинделя под надзором самих Валар… Ну что ж дура-то такая? Но вслух он этого не сказал, потому что хотя и не одобрял ее поведения, но был согласен с мыслями. Кена рассказывала истории, которые придумывала или слышала раньше, учила уважению и любви к другим расам и природе. При этом жизнь этих людей существенно не менялась. Теперь они помогали им с Кеной по хозяйству, но нужды у принцессы и ривенделльского разведчика были скромные, так что толпы слуг их не окружали. «Почет» проявлялся в добром отношении и внимании к редким просьбам и замечаниям. Духи, возможно, обиженные резкостью Кены, не приходили полгода года, но все же явились и, между прочим, предложили передать весточку Гюнешу. В общем, все шло прекрасно, и Килиан уж и думать забыл о предупреждении майар, пока однажды к ним ни пожаловали посланцы соседней деревни с необычной просьбой. Оазисы находились далеко, топот верблюдов и коней Килиан всегда слышал заранее и успевал предупреждать старейшин. Он больше не управлял вновь разрастающимся поселением единолично, а исполнял роль советника, хоть его слово и имело решающее значение. Кена на эти встречи приходила редко, и никто из посторонних не знал, что она тоже играет важную роль. Но в этот раз просьба посланцев не могла ее не волновать: их оазис пострадал от сильной засухи, теперь они просили процветающих соседей подсказать им, как они борются с засухой. Но, увидев, что здесь нет и намека на нее, они пришли в изумление и начали упрашивать рассказать секрет, как умилостивить духов, чтобы они и их оберегали об беды. Старейшины вежливо, но четко ответили, что они не поклоняются древним божествам, что молятся только незримым защитникам людей в пустыне, а воды их источника, должно быть, не связаны с водами соседей, раз засуха их не коснулась. Но ведь засыхают не только их источники, но, как им известно, и многие другие оазисы, упорствовали посланцы. Старейшины развели руками, снабдили посланцев запасами еды и воды, семенами и отправили восвояси. Когда Кена узнала причину их приезда, она взъелась на Килиана, что он ее, видите ли, не поставил в известность. — Уж не собираешься ли ты ехать и пытаться им помочь? Собирается, еще как. Надо ведь попытаться! После долгих споров Килиан сдался и согласился с ней съездить в эту деревню посмотреть, могут ли они помочь. Взяв для прикрытия одного из старейшин, они оседлали верблюдов и поехали туда, где, по их представлениям, был следующий оазис. Пустыня здесь была песчаная, более богатая растениями, чем глиняная, но сейчас оазис выглядел очень грустно. Они даже не сразу его нашли. В деревне удивились их приезду, но приняли радушно. Пока старейшины говорили, они, все укутанные в ткань, ходили у источника, Кена что-то пробовала, но по разочарованному осанвэ Килиан понял, что постоянно чудеса происходить не могут. Они попросили местных духов и Ульмо помочь жителям и земле, но глупо было думать, что такие закономерные для пустыни явления исчезнут просто по чьему-то хотению. Следующие несколько дней Кена ходила кислая, видно, еще и после неудачного разговора с Кохирой. — Ты помнишь, что у тебя не пояс Мелиан и не огромное королевство, которое нужно защищать? — Спасибо, Килиан, помню. Но у Мелиан хоть были слушавшие ее король и воины, а у меня только ты и твое упрямство! — А ты не спеши влезть затычкой в каждую бочку, тогда и я занудничать не буду! — Будешь, куда ты денешься, — проворчала Кена и ушла дальше грустно сидеть под пальмой. Вскоре засуха закончилась, нанеся обычный ущерб, и все вроде бы вернулось на круги своя. Однако при следующей встрече Рысь и Сокол были мрачнее обычного и рассказали, что те самые жадные до власти духи собирают силы и тянут руки на восток. Они не посылают сюда майар, слишком уж они ценные, но находят поддержку у людей. На расспросы, не слышали ли они что творится на западе, они отвечали, что так и быть, поговорят с Гюнешем. Ни Килиан, ни Кена не ждали страшных вестей, но духи объявились неожиданно скоро и сообщили, что Гюнеш послал своего внука в большое селение, где тот услышал от какого-то путешественника, что в Мордоре, бывшей обители Темного Властелина, собрались призраки и взяли одну из крепостей Гондора, но долго не предпринимали ничего, выжидая. Недавно гондорский король пропал, как он слышал, отправившись сражаться с предводителем призраков. И теперь в Гондоре неспокойно, правят наместники и готовятся к новой войне. Вечером Кена пила крепкий финиковый ликер, что здесь было крайне необычно, и тоскливо смотрела на звезды. Килиан сел рядом и отобрал кувшин. — Эарнур был хорошим парнем, — он налил ликер, — и наверняка стал хорошим королем, заботился о своем народе, вот и поехал. Мир ему, — Килиан опрокинул ликер и закашлялся: сладкая гадость. Кена поморщилась: — Да, конечно. Просто рядом не было никого, кто бы смог его остановить от очередного вызова Короля-Чародея. Ни меня, ни Глорфинделя. А Даран не пойми чем занимается! А может, умер уже… И академики тоже хороши! Нимродель-то точно понимала, что не надо ему никуда ехать, что же они, удержать все не смогли? — Должно быть, корона наложила на него слишком много обязанностей и лишила любимых развлечений. Кто знает, остановил бы его в этот раз даже Глорфиндель. — Они ведь могли взять его в плен, как Майтимо когда-то… — Кена, он не твой брат. И им нет смысла держать его живым, — хоть Килиан так и говорил, но его разум быстро прокручивал разные варианты событий, и он не мог отрицать, что было бы вполне логично держать его заложником, чтобы в случае нападения Гондора выторговать сделку, например. — Я… не собираюсь ехать его спасать, можешь не переживать. Все, устала, спать пойду, — Кена быстро скрылась в доме. Килиан глотнул еще ликера, показавшегося ему в этот раз не таким мерзким, хоть и слишком травяным, и задумался. История говорит, что, если Эарнур и в плену, спасать его вряд ли кто-то пойдет. А кто может стать вторым Отважным Финдекано? Он и Кена недостаточно сильны для этого. Балрог! Теперь и он будет всю свою жизнь сравнивать с древними сказаниями! Он ведь знал всю бессмысленность этих сравнений, но теперь чувствовал себя в разы слабее и ничтожнее. — Кохира, хочешь стать шпионом? — Килиан сам не ожидал от себя этих слов. — Что это ты придумал? — Мы вчера получили новости с запада, если тебе интересно, — Килиан говорил нарочито небрежно; глаза майа загорелись любопытством. — Похоже, кольценосцы совсем укрепились в Мордоре, да к тому же и завоевали Минас Итиль, их важную крепость. — Я знаю, что это такое. Да это и не свежие новости, — огрызнулась Кохира. — А теперь захватили в плен нового короля, должно быть, держат как важного заложника. Не хочешь съездить разузнать подробности? Удивление на лице майа было непередаваемо. — Безумие Кены все же на тебя подействовало? Или ты просто на солнышке перегрелся? — Да послушай, я в трезвом уме, здравой памяти, по долгом раздумье и так далее, серьезно в общем. Я же вижу, тебе тут скучно, а чтобы нас куда-то тащить, придется еще и с местными духами иметь дело, а так съездишь, развеешься, провернешь пару интриг… На запад посмотришь, там все так быстро меняется, уж явно интереснее, чем пустынные пейзажи. — Точно умом тронулся. Разведчиком ты, говоришь, был? Так ты поезжай, разведай все хорошенько, а я — следом. — Да никто не подумает там тебя в чем-то обвинять, ну, подумаешь, майа убила, это когда было-то. А тебя там как талантливого духа все уважать будут, лучшие условия предоставят. С твоим интересом к кольцам тебе с назгулами будет о чем пообщаться. Кохира, с опаской оглядываясь на него, ушла. Решила, что у него точно с головой не все в порядке. Он и сам был близок к этой мысли, но утром, после ночи раздумий, его предложение казалось ему вполне нормальным. Даже если отказалась сейчас, его дело — заронить эту мысль ей в голову, решил Килиан и на время успокоился. Кена хандрила и не знала, куда себя деть, раздражая Килиана. Это заметили в следующий свой приход даже духи. Они пытались отвлечь ее разговорами о былых временах, когда ее родичи были еще живы, хоть они их и не видели, это всегда ее занимало, но не в этот раз. Только сказала: «Да, не хватает этой эпохе героев», и больше не слушала. Майар расстроились, но больше радовать было нечем. Они держали связь с Гюнешем, но сведений было мало, хоть тот и старался. Раз в год он ездил навещать свою сестру, которая жила в уединении в пустыне и имела репутацию колдуньи. Когда Рысь и Сокол ее отыскали, она пришлась им по душе, духом более схожая с ними, чем с людьми. Выслушав новости, она покачала головой и сказала, что предчувствует, что коль скоро у призраков довольно сил бороться с Гондором, они скоро привлекут к себе своих всегдашних союзников — восточные народы. Говорила с братом и беспокоилась о роде и двоюродном внуке, которого тоже любила, и придумала послать его за тридевять земель к Кене. Сокол и Рысь надолго пропали, даже Килиан начал волноваться, но однажды они пришли в деревню вместе с юношей, внешне очень напоминающим Нарсу и Гурей. Они с Кеной так и обомлели: ведь лететь через всю пустыню, чтобы их предупредить, что поведут мальчика, духи не стали. Мальчик, в обтрепанной одежде и тощий, сразу широко заулыбался и замахал, как увидел эльфов. Пока они отпаивали и откармливали его, а Кена обрабатывала глубокий порез у него на плече, он дергался, но продолжал болтать об их приключениях в дороге, о том, как они попали один раз в очень сильную песчаную бурю, как несколько дней ничего не видел, так темно было, как Соколу сломало крыло, и он его потом нес, как его в некоторых деревнях принимали за духа, как где-то ему приходилось показывать фокусы, чтобы заработать на лепешку и чашку воды… — Если ты сейчас не прекратишь болтать, я тебе и рот зашью, — очень серьезно сказала Кена, так что даже Килиану стало не по себе, а парень только выдал: — А, мне говорили, что ты острая на язык, но зато красивая. Кена замерла, а Килиан впервые за несколько лет от души расхохотался. Дачо — что за странное имя — переключил на себя все внимание волнующейся Кены. Да и Килиану — камень с души. Занятый многими думами, Килиан и не заметил, как девочка, которая с ним дружила во время их похода по пустыне, выросла, но продолжала стремиться к его компании. Сепхен уже даже напрямую сказала Килиану о том, что хочет быть его женой, потому что сам он ни о чем не догадался. — Но… я не могу. Ты… Я ведь гораздо старше тебя, и мое время идет иначе, то есть оно идет так же, но я живу очень долго, — бормотал совсем сбитый с толку Килиан. — Это ничего, я все продумала. Мы можем быть вместе, пока я не умру, а потом, в новом мире, уже воссоединимся навсегда! Продумала она. Можно подумать, этот новый мир завтра настанет! Килиан еще говорил что-то невразумительное, но девчонка не отставала и продолжала упорствовать день за днем. Килиан не знал, что делать, никто ему не помогал, вся деревня посмеивалась, глядя, как он прячется от Сепхен. Он даже пошел за помощью к Кене. Она, тоже удивленная, сказала, что к ней уже приходила его «невеста» и говорила, что Килиан будет ее, раз они не женаты. «Ты подожди, поумнеет, еще не с условиями придет, а совета просить, что ты больше есть любишь и какой тебе цвет мил», — предрекала Кена. Разочаровавшись в их многолетней дружбе, Килиан продолжал избегать настойчивую девушку. И вот приход Дачо взбудоражил всю деревню, парень обратил на себя общее внимание, а он обратил внимание на Сепхен, которая только фыркала и смотрела на Килиана. Но обаянию и непосредственности Дачо было сложно противостоять, да еще и в деревне все считали его героем и всю ночь готовы были слушать о его приключениях, которые его талант рассказчика превращал уже чуть ли ни в легенды. И через полгода они сыграли свадьбу, укоренив в сознании людей веру в то, что, кто хочет, всего добьётся. Килиан вздохнул спокойно и опять принялся подбивать Кохиру поиграть в шпиона. Они долго не получали вестей, Сокола Кена все еще не отпускала летать из-за крыла, и Рысь отправился один, но ничего нового не узнал. Дачо скрашивал их жизнь, все просил Кену обучать его, как его деда, чем Кена и занималась, а вскоре и занималась уже и с его детьми. Сепхен ее не то что не любила, но недолюбливала, хотя и побаивалась. Но открытости и дружелюбия Дачо хватало на всех и, к счастью, на его сына и дочку. С ними дружили и Сокол с Рысью, а Кена посмеивалась и говорила Килиану, что вот, видишь, это еще они мне говорили к людям не привязываться. Дачо и его дети заинтересовали даже Кохиру, но в остальном ей, и правда, было скучно столько времени сидеть на месте и ни над кем не издеваться. И хотя она не желала «отпускать» эльфов, майа, как вода, нуждалась в пути, в пространстве, по которому можно течь. Она иногда уезжала на полгода, и никто не знал, где она и что делает. Но пока она была осторожна и не приводила в деревню опасности, всех это устраивало. И никто не знал, почему она возвращается. Но однажды она пришла к Кене и Килиану и сказала, что собирается ехать на север, куда руки кольценосцев и того, кому они служили, еще нескоро дойдут. С собой не звала. Кена спросила, все ли будет хорошо с источником, который питает оазис. Кохира пожала плечами, велела следить. Прощание бы вышло крайне недушевным, если бы в последний момент Кена не кинулась вдруг что-то искать и не извлекла на свет простой металлический браслет. Кохира скептически покрутила его, но прежде, чем она успела сказать что-то едкое, Кена быстро произнесла: «Этот браслет дала мне женщина, которая долго меня не любила, в знак того, что отпускает злость и обиды. Наказала передать тому, на кого буду злиться я, и помнить, что все проходит. Теперь твоя очередь его носить, не потеряй и передай дальше». Кохира хмыкнула, но ничего не ответила, и уехала. — Так, а где нож, который я тебе дарил? — Килиан сложил руки на груди. В ответ он получил виноватую улыбку.