Как сильмариллы все изменили

— Ты служишь мертвому, буквально мертвечине. Какое из тебя воплощение духа? Я мечтала столько раз стать такой, как вы! И уж если бы стала, не сидела бы в темной крепости наместником. — Легко об этом судить со стороны, — Асар дергает губой. Эта привычка появилась у него уже после пустыни. — Это даже забавно. До тебя мне уже приходилось бывать в плену у майа Ульмо… — Я не майа Ульмо! И хватит об этом. — Да, она тоже так считала, — я пожимаю плечами. Эмоциональное истощение так велико, что я не реагирую на его раздражение. — Была свободной и гордой. Но кольцо использовать ей это не помогло. — Не думай, что у меня нет запасных вариантов на случай, если кольцо мне не подчиниться, а ты откажешься. — Уверена, что их нет, — от его упрямого взгляда я даже рассмеялась. — Ты слишком уверен в том, что все, к чему ты прикасаешься, рано или поздно будет под твоим контролем. — Если не прекратишь болтать, я заткну тебе рот. — Обязательно пообещай мне выбить зубы или вырвать язык. Это твои орочьи способы. — Тебе ли не знать, что я воплощаю угрозы в жизнь? — холодный колючий взгляд Асара пробирается под кожу. — не торопи меня расточать их. Я опускаю голову и взглядом, словно это может замедлить ход, цепляюсь за каждую колючку и веточку на пути. Воспоминания о зеленой болотной траве и мне как части воплощенной энергии жизни здесь кажутся такими же блеклыми снами, как в камере. Даром, что свобода. С Асаром все равно ее не чувствуешь. И его уже произнесенные угрозы — в случае моего побега или сопротивления истязать Филина и моих сокамерников — не пустые слова. Если я сбегу, Асар будет так зол, что выместит злость на них, надеясь, что я когда-нибудь об этом узнаю. А если только попытаюсь, но попытка успехом не увенчается — преподаст мне урок. Но я его знаю и так, нет необходимости в повторении материала. Но если убить его? Он так уверен в своих силах, что едва ли оставил распоряжения на счёт, если не вернётся. Будет ли Король-Чародей входить в подробности дел настолько, чтобы разбираться, какие события предшествовали исчезновению коменданта. Надо разузнать. — Так и что, вы собираетесь с назгул вечерами, пьете чай и обсуждаете, как прошёл ваш день? Асар выбирает новую тактику: не обращать внимания. — Я встречалась как-то с Королем Чародеем, он тогда выглядел не слишком дружелюбно. Но, может быть, твоя приятная компания согрела призрак его сердца? Асар молчит и смотрит прямо. — Он вообще чем целыми днями занимается-то? Ни поболтать, ни поесть, ни на лес полюбоваться. Тяжело мужику, даже после смерти тяжело. Я почти злюсь. Наклоняюсь к земле, потому что она единственная меня хоть чем-то прельщает, и падаю с коня. Встреча с матерью-землей не такая радостная, как я думала. Наконец чувствую физическую боль. Асар не спешивается, но останавливает коня и грозно смотрит сверху вниз. Он уверен, что я сделала это специально. Я часто лгу, но не то чтобы у меня отлично получается. К счастью, истощение физическое и моральное за время пребывания в Крепости я получила достаточное, чтобы действительно почти не уметь подняться самостоятельно. Оберегаю в сознании представление о всемогущей силе, которая идет от земли, силе, почти поднимающей меня на ноги. Я лежу. Небо серое и очень далекое. Скоро начнётся дождь. А может, тучи просто следуют за Асаром, куда бы он ни шел. — Я помню, как когда только начинала жить в городе, ремонтировала крышу и пошёл дождь. Вообще могла бы и не стараться — какой шанс на дождь в пустыне в то время? Но там был ты. Я тогда не думала даже, что дождь мог пойти из-за тебя. Я была так несчастна в то время, но в тот момент, когда мы с другом прыгали на крыше под дождем, было здорово. — Вставай, ты нужна мне в здравом уме. И способной достать кольцо. А дальше — хочешь умереть, держать не буду. — Как великодушно. Может, тогда отпустишь? Неплохая сделка. — Нет. — Что, Король Чародей не одобрит? — Асар снова молчит, и я вывожусь из-за его молчания. — Ты так старательно требовал от меня ответа, а сам только молчишь в ответ! — Мне неинтересно перебрасываться с тобой желчными фразами. — Да ладно, что ты, отдохни от государственных дел, — зло шиплю я, отмахиваясь от конвоя. — А за желчь не серчай, я просто выражаю тебе благодарность. Да, премного благодарна. И за изощренные двойные пытки, и за тонкую игру ума. Даже Гвоздя ко мне подселил, чтобы он меня взбодрил и ты снова мне в голову лез. Отличный ход, не могу не признать. Асар наконец поворачивается, смеривает меня колючим взглядом и отворачивается. — Иди ты нахуй, Асар, — я благодарю его выученными у орков ругательствами. Ближайшие страж замахивается, чтобы встряхнуть меня или дать подзатыльник рукой в тяжелой перчатке, но Асар, предвидя волнение конвоя, поднимает руку в предупреждающем жесте. Веселые чёрные глаза Сидзару прыгают передо мной, превращаясь в стальные глаза Гвоздя. «Жить, жить», — говорит Гвоздь. «Будь беспечной, брось все», — говорит Сидзару. Кольцо мы не находим. Не то чтобы я прилагаю все силы, но под взглядом Асара, напоминающем об истязаниях, я ищу. Мох, деревья, цветы, трава и камни отвечают молчанием. И дело явно не в том, что кольцо просто заросло сверху травой. Асар, приблизившийся к разгадке после многолетних или даже вековых планов по получению кольца, выглядит взбешенным неудачей. Ноги отрываются от земли, когда он приподнимает меня одной рукой за шиворот. Теперь я вижу, как прежде ледяная вода в глаза бурлит и брызжет кипятком. — Ты плохо стараешься, Кена, — голос от ярости низкий. — Если у тебя мало мотивации, я найду дополнительную. Хоть встречу с моим «начальством». Думаешь, если бы Он знал, чем я на самом деле занимаюсь, ты бы еще могла смеяться? — Асар опасно суживает глаза. — О, таишь от начальника. Но я представляю, как бы прошел наш с ним допрос, если он даже не в состоянии говорить, — я нервно усмехаюсь, представляя чаепитие с Королем-Чародеем и продумывая, что можно было бы сделать, чтобы Асар совсем не вышел из себя. — Он более чем в состоянии. И он просто бы сломал тебе голову. И тело. Тебе повезло, что допрашиваю тебя я. Я пощадил тебя в память о том, как ты с князем Хээй вступилась за мой город. Но я позволил тебе уже слишком много. Он встряхивает меня и отшвыривает на землю. Переплетение лесных корней не смягчает падение, но я хочу остаться с ними. До слез завидую маленькому жуку, слабому, но свободному, бессмысленно ползущему по травинке. — Я тебе все сказала, я не знаю! Эру, я открыла тебе все, ты все забрал, какого балрога тебе этого мало? — бурлящая ладонь отпускает мое запястье, оставляя после себя характерный красный след. Я не понимаю, откуда в теле еще слёзы и силы кричать и плакать. Проглядывающее из-за облаков солнце, о встрече с которым я так долго мечтала, находит меня не в лучшем виде: распластанную на земле у ног Асара, в окружении конвоя, заплаканную, грязную, напуганную. Асар вряд ли мстит мне за все резкие слова за сегодня. Но разочарование от неудачи настолько сильно, что он едва себя контролирует. Сейчас он опасен, как никогда, но в то же время уязвим. Гвоздь в моей голове говорит: аккуратно, аккуратно лезь к нему под кожу, Кена! Пока он не контролирует себя, он может быть полезен. Но чем? Я ничего не понимаю. Голова тяжелая. Внезапно выпущенные из-под завесы чувства захватили меня и превратили в ничего не соображающее паникующее существо. Ветка, черные иголки лошадиной шерсти и острые уши, темнота крепости. По приказу Асара меня снова кидают в камеру. Но не в мою, родную, а в одиночку. Как короля гномов. Но в том же коридоре. Я даже краем глаза отмечаю, как мои жмутся к решетке, когда меня волокут мимо. Темное марево спадает с глаз, я щурюсь, но надзиратели не дают времени привыкнуть. Руда добывается в огромном котловане у подножья холма. Согнутые спины и возвышающиеся то здесь, то там здоровые орки с кнутами — какая-то картина из птичьего мира: есть маленькие воробьи и индюки?.. Работать тяжело. Тяжелее, чем лежать или сидеть в камере. Сил мало и сначала кажется, что камни и инструменты неподъемные. В глазах часто темнеет, звенит то в одном, то в другом ухе. Приходится останавливаться, чтобы прийти в себя. Но ненадолго, чтобы не получить кнутом от бдительного надзирателя. Но через полдня я привыкаю. Руки делают замах сами, спина наклоняется. Я работаю плохо, но под конец смены замечаю, что не хуже всех. Ко мне несколько раз подъезжал человек с тележкой и забирал отбитые куски породы. Тех, кто отбивает много, лучше кормят. Тех, кто не отбивает совсем — угощают кнутом. Некоторые умирают прямо тут: сегодня один совсем старик по виду упал на очередном замахе кирки и не поднялся. Разбил лицо о камень, хорошо, что я не видела. Видела только кровь уже на обратном пути. Ищу в толпе знакомые лица, но никого не вижу. Новые соседи косятся на меня опасливо, оценивающе, воровато — местный вариант любопытства. Уже на подходе к кухне кто-то трогает меня за локоть, но в окружении толпы пленников я только одергиваю руку. Цепкие пальцы хватают и тянут настойчиво. Я раздраженно оборачиваюсь и узнаю глаза Гвоздя. — Тихо, — предупреждает он. — Надо дойти до кухни. Больше не говорит ничего, локоть отпускает, но идет рядом в неровном строю серых уставших людей, эльфов и гномов. Кухня — раздача еды в полуподвальном помещении крепости, очередь в которую занимают еще с улицы. Гвоздь снова берет меня за локоть и тащит вперед. — Не надо, — говорю я, уже представляя, какого будет разбираться с недовольными проходом вне очереди новыми соседями, особенно после тяжелого дня работы. — Надо. Мы проходим больше половины очереди. Авар и Бран занимали место ближе к началу. — Эй, лишний рот, Гвоздь, — недовольно говорят позади. — Не волнуйся, только один. Давняя знакомая. Недовольный быстро замолкает, Гвоздь отпускает мой локоть, и я пожимаю руки моим бывшим соседям. Улыбка как будто не уместна, но мы все равно улыбаемся. Судя по тому, что Гвоздь меня не одергивает, это безопасная зона. В полутьме кухонного подвала всем не до трогательного воссоединения. — Мы думали, он тебя совсем замучил, — устало и облегченно выдыхает Гвоздь, когда мы с тарелками садимся прямо на пол у стены. — У него получилось, — я грустно усмехаюсь. Авар кладет руку мне на плечо и сочувственно сжимает. — Ты все, вторая стадия? — Гвоздь смотрит пытливо, не забывая стучать ложкой о миску. — Не знаю, пожалуй. Меньше, чем хотелось бы. Было бы хоть не так паршиво. — Это обман, — Гвоздь нетерпеливо машет рукой. — Прячься в голову, не прячься — легче не будет. Лучше бы действительные улучшение условий выбила. И нам заодно. — Иди сам выбей, что ж ты только советы даешь? — говорю я не в манере добродушной шутки. — Ты ему сказал? — я смотрю прямо в серые глаза и краем сознания пытаюсь понять, готова ли его я его буду с ним драться, если да. — Что сказал? — Гвоздь хмурится под моим взглядом. — Про Филина. — Какого, к балрогу, филина? Ты что Кена, правда умом поехала? — в его тоне мне слышится сожаление. — Он мне мстит. Даже не говорит, кто ему донес про моего друга. Неужели не знаешь? — Я не знаю, что ты там себе представляешь, но меня на допрос вообще не брали. Выволокли из камеры после тебя и отвели в кузницу. Все. Гвоздь смотрит упрямо и говорит четко. Очень хочу ему верить, и я разрешаю себе эту слабость. Больше с меня брать Асару все равно нечего. — Балрог, — миска трясется в натруженных за день руках. Я ставлю миску на пол, не опасаясь, что рядом с Гвоздем на нее кто-то позарится, и закрываю лицо ладонями. Слез давно нет, но есть привычка хвататься за лицо, чтобы хоть куда-то спрятаться. — Никто из нас с комендантом не говорил с тех пор, — подаёт голос Бран. — Не там ищешь, — подтверждает Гвоздь и помолчав, двигается, чтобы неловко потрепать меня по волосам. — Ты молодец, что держишься вообще, — похвала от Гвоздя, что дальше — свобода? — Многие ломались раньше. А ты и допросы, и одиночку прошла. Здесь тоже паршиво, но можно передохнуть хоть иногда. Когда я успокаиваюсь, Авар спрашивает: — Ты ведь… рассказала, что он тебя хотел? Почему ты здесь? — он непонимающе хмурится. Авар спрашивает на общем наречии. Знал его до Крепости он его очень плохо. В камере подтянулся. Теперь понимал уже больше, но говорил еще не очень хорошо. — Мы не нашли, что ему надо. Сокровище, — я неопределенно машу рукой в воздухе. — Он с тобой так носился, повезло, что не убил, — Гвоздь качает головой. Я смотрю на него серьезно. Балрог, даже здесь надо лицо держать. А в общем кому надо? Растают они от моей грусти что ли? — Лучше б убил. А так радости мало. — Ты поешь, чтобы радость пришла, — советует молчаливый Бран. — Рано сдаваться, — соглашается Гвоздь. Кухня и часы приема пищи общие для всех работающих пленников. Но расходится каждый в свою сторону. Вижу, что бывшие соседи отправляют меня к «рудникам» не охотно. В рудники отдавали обычно еще сильных, но в остальном бесполезных пленников. Как и готовить, мыть посуду и следить за варгами. Спали в общих камерах на двадцать человек на деревянных нарах. Женщины тут были тоже. Их было немного, набралось только на одну камеру. По распоряжению коменданта женщин селили отдельно. Едва ли Асар беспокоился о том, что будет лучше для своих «подопечных». Просто не хотел беспорядков, лишних разборок между пленниками и нежелательных беременностей, которые в условиях Крепости заканчивались бы смертью и родительницы, и ребенка. Впрочем, не то чтобы такое не случалось. Были и пленницы, которым специально отводили такую работу. Но их уже не водили на рудники. Обычно они мыли посуду на кухне и готовили еду для других пленников, а потом их забирали выполнять прихоти тех, кто был в привилегированном положении. То же происходило и с некоторыми пленниками. Об этом я догадывалась, а новые соседки догадки подтвердили. К ним, конечно, тоже приставали. И свои, и чужие, даром, что в отдельную сословную группу не входили. Я сижу у решетки, ближе к воздуху, потому что от этих историй даже меня, вроде бы привыкшую к жизни в Крепости, мутит. Соседи через коридор тоже сидят у решетки и дразнят меня и подзывают. Это даже глупее, чем сидеть в одиночке. — Эй, эльфийка, ты что ль? — грузный, но довольно безобидный орк Марбак — надзиратель еще со времен моей первой камеры, приветственно оскаливается. — Здорово, Марбак. Тебя перевели? — Повысили, — орк горделиво выпячивает грудь. — Поздравляю. — А тебя понизили, — гогочет Марбак. — Больше не носится с тобой комендант, — решает дополнительно объяснить. Я криво усмехаюсь. Должно быть, было забавно наблюдать мое падение по социальной лестнице. Везде одинаково паршиво, впрочем. — А не надо было слова дурные про него говорить. Повезло тебе, что комендант добрый, а то взял бы и нам отдал. — А ты, Марбак, дорасти до коменданта, тогда и сам решать будешь. — Ты и в мою сторону рот не разевай. А то я тебе зубья выбью, думаешь, мне кто слово скажет? — Марбак недобро щурится. Я устала, молчу и смотрю куда-то сквозь него. Марбак теряет интерес и отходит, отдавая распоряжение караульным. Следившие за нашей беседой соседки смотрят на меня ошарашено. Соседи по другую сторону коридора тоже притихли, но потом кто-то сказал «а … -то строптивая» и понеслось снова. Как новенькой в камере мне достались самые плохие нары, но уснула я моментально и не просыпалась до подъема. Новых друзей у меня не заводилось. Соседки были неплохие, мы с ними общались, когда меня отправляли на кухонные работы. Иногда даже смеялись. Но тяжелая атмосфера крепостной жизни ощущалась здесь еще хуже, чем в камере. На «ужинах» я садилась с Гвоздем и компанией. Выпущенные Гвирит и Лаэтор тоже иногда к нам присоединялись. Ури сидел с гномами. Но кивал приветственно каждый день. На мое возмущение положением женщин, Гвоздь только пожимает плечами. Я негодую. — Такие уж распорядки тут. Жизнь здесь — мерзкая, мы все это знаем. Кто-то к мерзости примыкает. — Твари. — А ты чего, драться умеешь? — Гвоздь окидывает меня оценивающим взглядом. — Умею. — Тогда если будут лезть, можешь попробовать поговорить с ними на их языке. Вы — эльфы — ловкие и прыткие, чем назгул не шутят, авось, поможет. Бран сжимает губы в тонкую линию и зло оглядывает зал. Авар советует сделать заточку. Гвирит и Лаэтор только тяжело вздыхают. Я бы так поступила и без совета Гвоздя. Горячая кочерга сама оказалась в моей руке, когда несколько работников кухни начали открыто приставать к моей соседке Нориэль и пытаться подойти ко мне. Не знаю, что их убедило, но они легко поверили, что я знаю, как применить оружие, пусть и такое. Гвоздь веселится, представляя меня с кочергой наперевес, а Авар и Бран удовлетворенно кивают. Лаэтор тоже хихикает, а Гвирит серьезно предупреждает, что теперь надо не расслабляться и ждать ответного удара. — А то постоянно расслабленными ходим, — ворчит Гвоздь, поднимаясь и направляясь к группе моих новых соседей. В шумной столовой я едва могу различить, что он им сказал. Но больше ко мне никто не лезет. Гвоздь умеет убеждать, что сказать. Женщин я все равно старалась ограждать от излишнего внимания если не оружием, то хоть авторитетом Гвоздя и собственным грозным взглядом. В камере про меня пошли слухи, что я немного того, потому что прикладывалась ночью головой к полу и «слушала», как живет Крепость. Иногда застывала и смотрела в никуда. Ночью, если тронуть за плечо, подбирались и подскакивала, готовая к бою. Связываться, короче говоря, себе дороже. Был, правда, один мерзкий полуэльф, которого это только раззадорило. Но я использовала кочергу по назначению. На следующий день Марбак отправил меня на рудники, говоря, что раз у меня есть силы драки затевать, то есть и камень колоть. В тот день комендант как раз осматривал владения и изучал продвижение в добыче руды. В Крепости шла бурная деятельность по увеличению производства. Руда была нужна как никогда. Асар стоял вдалеке, гордо распрямившись и сложив руки за спиной, вальяжно прогуливался по пыльным дорогам шахты, с важным видом слушал доклад кузнеца и руководителей надзирателей. Несколько раз мы ненадолго пересекались взглядами, но я старалась в его сторону не смотреть, продолжала работать. Кирка от злости входила в камень сильно и звонко. — Рад видеть, как ты стараешься на благо Крепости, Кена, — мягко и довольно произнес майа. Я знала, что это тварь стоит у меня за спиной, но оборачиваться не собиралась. — Какое рвение! Надо было предлагать тебе работу на руднике в качестве награды, глядишь, наши переговоры были бы продуктивнее. Переговоры. Так это переговоры были! Как интересно. — Повернись ко мне, когда я с тобой разговариваю, — за сталью в голосе коменданта я услышала раздражение и уязвлённую гордость Асара. — У тебя со слухом плохо? — Асар дает знак главному надзирателю развернуть меня. Из лапищ сильного орка вырываться бесполезно. Да и Асару чести много смотреть, как я трепыхаюсь. — Ой, господин комендант, ты здесь? Какими судьбами? — я нацепляю самую раздражающую из запаса улыбок и щуру глаза. — Не к тебе, не надейся. Ты свою возможность на мою благосклонность потеряла. — Все еще не понимаю, чем ты не доволен, — я почти искренне удивляюсь. — Разве я виновата, что ты не смог найти… Асар оказывается близко и нависает сверху, метая молнии взглядом. — Тихо-тихо, убьешь своего лучшего работника? — говорю я на восточном языке, улыбаюсь через силу, чтобы не было заметно, что мне страшно. — Едва ли ты действительно приносишь пользу, — Асар отвечает, наверное, по инерции, тоже на восточном и морщится. — Я мог бы определить тебя в лазарет, — задумчиво продолжает он на всеобщем. — Потомки людей из твоей деревни до сих пор передают истории о волшебнице-врачевательнице. Если уж волшебницей тебе не быть, хоть лекарем побыла бы. — Чтобы что, ставить на ноги и отправлять обратно на работы? — А почему нет. Можешь придумать себе какое хочешь оправдание, вплоть до того, что чем больше у нас старых работников, тем меньше нам нужно новой крови. — Тебе надо кого-то вылечить? — догадываюсь я. Недовольство в глазах коменданта многое проясняет. — А что, ваши лекари не справляются? — Твоя возможность сделать что-то хорошее. Но можешь оставаться дальше в яме, — Асар пожимает плечами. — Мыть посуду после орков тоже кто-то должен. — Я люблю простой труд, — чувство злобной радости поднимается изнутри и дает силу. — Я даже на стройке работала, строили дома у тебя в городе для семей, которым некуда идти. Помнишь? — Я даю тебе подумать до завтрашнего утра. Отклонишь это предложение, других не жди, — майа разворачивается и уходит, продолжает осмотр. — Как он тебя не убил еще, — удивляется мой ближайший сосед. — И ты б не отказывалась. Все лучше, чем здесь торчать. Гвоздь считает также. Ну разумеется. Иначе быть и не могло. — Ну сделай, что он просит. Незаменимых нет у него, но есть дорогие замены. А он в ответ даст тебе больше свободы, сможешь сделать жизнь для тех, кто пострадал сильнее других, лучше. Гвирит, Лаэтор и Бран согласно кивают. Авар понимает не все, но помолчав, отвечает: — И сможешь зубы показывать. Я три раза в камере был, а до сих пор жив, потому что нужен. Больным оказывается молодой воин восточной наружности. Асар даже не отнекивается, когда я спрашиваю, не из его ли города этот птенец. Сейчас этот птенец был разведчиком, не военачальником, ни советником, просто разведчиком. Вряд ли он настолько полезен, что Асар так хочет спасти его для дела. Парень с отравленной стрелой в боку. Не понимаю, почему он еще жив. Когда осматриваю внимательнее, догадываюсь, что благодаря силе Асара. Больше его в мире ничего не держит. — Не знаю, зачем ты так утруждаешь себя, господин. Парень не жилец, как и другие, уж я знаю, о чем го… — стражник по взмаху руки Асара закрывает за главным лекарем дверь в палату. — Ну? — я бросаю на Асара быстрый взгляд и вижу, как он напряжен. — Что за другие? — Их группа попала в засаду авари. Никто, кроме него, не дожил до утра. Скончались в муках. Лекари бесполезны, — Асар раздраженно дергает губой. — Тогда что ты хочешь от меня? — Твою эльфийскую магию? Аманскую благодать? — как для тупой объясняет майа и насмешливо, но нервно вздергивает брови. — Это с какой стати? — я отвечаю ему таким же насмешливым удивлениям взглядом. — Помочь страждущему? — Ты сделал все, чтобы у меня подобные благородные желания отпали. — Разве? Мне снова привезти твоих товарищей и напомнить, что у моих заплечных дел мастеров тяжелая рука? — Ну приводи? Мне здесь порядком надоело, уйду в Мандос, а за товарищей ответ не несу, — я почти верю в то, что говорю. Опустошающее равнодушие приросло ко мне за последние — сколько? — десять, пятнадцать дней общественных работ очень прочно. — Я в это не верю. — Ну не верь, — я пожимаю плечами под пронзительным взглядом Асара. — Ладно, что ты хочешь? — О, у нас снова переговоры? Как насчёт… свободы? — Не дури. — Попробовать стоило. Асар почти усмехается, но мы отвлекаемся на болезненный стон раненого, и комендант снова серьезен. — Что-нибудь возможное, — разрешает он. — Запрети своим стражам лезть к пленницам? И пленникам? И закрывать глаза на насилие над женщинами со стороны заключенных? Асар обычно старается скрывать эмоции, но сейчас не считает нужным прятать удивление. — Серьезно? Это? — А что, не сможешь? Асар смеётся. — Ну ты даешь. — Пусть твои твари всех рас удовлетворяют свой сексуальный голод друг другом. — Так не работает, Кена. — Значит, никакой исцеляющей эльфийской магии, — говорю я сквозь зубы. — Ладно, я постараюсь, — нехотя соглашается комендант. — Теперь ты серьезно? Это не договор. — Не зазнавайся, девчонка, — глаза Асара недобро сверкают, в воздухе начинает пахнуть грозой. — Это ты не зазнавайся. Ты просишь у принцессы аманскую благодать. Так что проси как следует. Пока за спиной Асара только гроза, за мной — весь Аман, который он просит привести сюда. Конечно, это придает смелости. После недели в одиночке равнодушия и смелости вообще побольше. Асар, я вижу, уже умею различать, борется с желанием схватить меня за волосы, бросить какую-нибудь ядовитую фразу в лицо и отправить обратно на рудник. — Хорошо. В этот раз я пойду на твое условие. — Клянись. — Неужели история твоей семьи не научила тебя предвзято относится к клятвам? — Асар снова веселится. — Хорошо, клянусь, — он поднимает вверх правую руку. По его улыбке я понимаю, что он меня обманул. Я могла просить больше. Но он доволен тем, что я выбрала. Потому для него что это несерьезно. — Ну ты… — Работай, Кенамиэн, — он садится на свободную кушетку и расслабленно прислоняется спиной к стене. — Если убьешь его, клятве конец, а твоим друзьям сломаю хребты и вырву ноги, — напоминает как бы между делом. Парень на кушетке весь потный, смуглая кожа из-за бледности кажется желтой, худая грудная клетка часто вздымается, глаза закрыты, привязанные к кушетке ремнями руки дрожат. — Ты платишь за мои усилия, а не за результат. Без меня он умрет в любом случае, — решаю для храбрости огрызнуться, но Асар не воспринимает мои слова всерьез. Я кладу руку раненому на лоб. Больно. Больно-больно и жарко. Плохую работу ты выбрал, мальчик, даже если не приходилось выбирать. — Противоядие? — Уже дали, — незамедлительно отвечает комендант. У него дел других нет, чтобы тут сидеть или что? — Подожди в другом месте, а? — я раздраженно оборачиваюсь. — Я не могу сосредоточиться. — Придётся, — майа не двигается с места. Я отворачиваюсь и медленно выдыхаю. Аманская благодать требует соответствующего подхода. Нельзя просто быть обозленной и напуганной и пользоваться ей. Нужна любовь, решимость, желание помочь. Воспоминания о красоте и доброте. Смогут они вообще проникнуть через толстые каменные стены, пропитанные темной энергией, болью и отвращением? Ладно, мальчик, помогу тебе. Хотя, возможно, лучшей помощью было бы тебя убить, чтобы не мучился и грех на душу на службе не брал. Перед закрытыми глазами возникает цветущее болото. Мох изумрудный, цвет такой яркий, что колет глаза, цветы тихо растут и звенят лепестками на ветру. Эстэ, я не знаю, как ты это делаешь, едва ли мне вообще это по силам, но твоя помощь была бы очень кстати. Ветер нежно треплет волосы и я прислоняю щеку к плечу, ловя его. Эонвэ, ты тоже тут? Море вдалеке тихо журчит. Я знаю, что это за море. С болота не видно, но там дюны, шептуны и бескрайние воды. Там же светящийся слабым золотым светом сад Ирмо. Ирмо в Крепости стал моим любимцем. Со времен, когда Асар не давал мне спать. А Ирмо все равно поймал, привел в сон и приласкал, успокоил. И был со мной в одиночке. Он и Эонвэ. Балрог. Так больно об этом думать, что болит сердце. Воздух над болотом колышется, как марево в пустыне. Открываю глаза: серая стена лазарета и солнечный луч, бьющий в слюдяное окошко расплываются перед глазами. Балрог, как же больно! Я прошла через такой мрак, что едва ли мы с Аманом и всей его красотой и любовью по одну сторону действительности. Если не думать об этом, вообще ни о чем таком не думать, жить еще можно. Но когда начинаешь думать, жизнь в Крепости кажется такой невыносимой, что желание уйти в Мандос прямо сейчас пересиливает только желание все здесь сжечь напоследок, чтобы такого места на земле не осталось. Сжечь вместе с Асаром, пленниками, моими друзьями и собой. Чтобы ничто в мире не напоминало о том, что эта бездна существовала. — Выйди, — не оборачиваюсь, глотаю слезы. Когда дверь за комендантом закрывается, кладу на кушетку руки и падаю на них головой. Балрог, Балрог, Балрог! Это новая пытка такая? Заставить вспомнить все светлое и чистое, то, частью чего уже никогда не будешь? Раненому парню от моих слез едва ли легче. Но я смотрю на его страдания, и вижу свои. Себе не помочь, так хоть ему? Когда я выхожу из палаты, Асара за дверью уже нет. Я слышала, что дверь иногда тихо приоткрывалась, но его присутствия я не чувствовала, так что не отвлекалась. Озг, человек с орочьим именем и схожей наружностью, караулит у двери, при моем появлении делает знак рукой ждать и открывает соседнюю дверь, чтобы позвать главного лекаря. Лекарь, в сущности, не ужасный эльф средних лет, недоверчиво косится на меня, сидящую на полу с отсутствующим взглядом, и заходит в мою палату. На его удивленный возглас в палату уже без стеснения заходят его помощники. — Как ты это сделала? — лекарь недоверчиво выглядывает в коридор. — Яд был уже по всему телу, таких лекарств нет! Я пожимаю плечами. На разговоры сил нет. Озг, после заключения лекаря, что раненому лучше, отправляет дозорного доложить коменданту. — А с ней что делать? — растеряно спрашивает новенький страж, совсем молодой орк. — На ужин отведи. Потом комендант разберется, — Озг тоже выглядит озадаченным, что делать с пленниками, которых не велено запугивать и волочить по полу, их не учили. — Ты идти-то можешь, эльфийка? Есть хочется очень сильно. Еще больше, пить. От слез сухо во рту, болит голова и глаза. Но я представляю вкус местной похлебки и еле заглушаю рвотные позывы. «Ну нет, еду, которая уже в тебе, надо беречь, Кена» — заботливо сообщает мне моя разбирающаяся в тонкостях жизни пленника сторона. Вторая сторона, которая сегодня впервые за все время в Крепости вышла на свет так явно, не хочет ничего, кроме как последовать за воображением в сады Ирмо. — Подожди немного, — кряхчу я. — Ждать не велено, — тут же раздражается надзиратель. — Я сказала, — я поднимаю на Озга глаза, — Подожди. Озг растеряно моргает. Комендант бить не велел. Если ударит, может и влететь, потому что вроде как девчонка коменданта порадовала. Но не ждать же в холодном коридоре непонятно чего? Малинэна должны выпустить из карцера. Эта мысль озаряет сознание и я поднимаюсь. — Что, уже готова? — недовольно кривится Озг. В кухне на раздачу я прихожу одной из последних. Остается суп с осадками костного порошка и маленькая горбушка хлеба, зато очереди нет. Бран поднимает руку, машет, привлекая мое внимание, но я высматриваю другую знакомую фигуру. Малинэн находит меня первым и быстро, почти не хромая, лавирует между сидящими на полу пленниками ко мне. Волосы грязным комом болтаются на затылке, лицо пыльное и исхудавшее, глаза даже уже не такие желтые, кажутся куда темнее. И все же это он. — Айа, — проверяя, что это не наваждение, я хватаюсь за его рубашку. Улыбаюсь как можно дружелюбнее и спокойнее. — Айа, — Малинэн дрожащей рукой накрывает мою и тоже старается улыбнуться. — Ты уже ел? Не даю ему задать вопрос, который читается в его глазах. Малинэн кивает. Вижу, что он волнуется и говорить ему тяжело. Лучше не говорить. Иначе вырвется со словами на волю то, что у меня вырвалось сегодня со слезами. — Я не хочу, будешь? — я протягиваю ему тарелку с похлебкой и плавающей в ней горбушкой. Горбушку вылавливаю и нервно кусаю. — Ешь сама, — отвергает мое благородное предложение Малинэн. Но еда ему нужнее. Вон как исхудал. И от этой пищи его не воротит. Оказывается, меня тоже почти не воротит. Стоит только немного снова привыкнуть к тюремной жизни. Я веду Малинэна к Гвоздю и компании. — Это мой друг. Последите, чтоб не лезли к нему? Бывшие соседи окидывают Малинэна цепкими взглядами. Он отвечает им недоверчивым и высокомерным. — За меня не беспокойся. — Ну садись, Малинэн, — прерывает Гвоздь повисшее молчание. — Мне не нужно твое разрешение, — Малинэн садится. — Это мои друзья. Они мне не раз помогали. Малинэн слушает и еще раз обводит всех глазами. — Я слышал про тебя, — Малинэн чуть вскидывает подбородок в сторону Гвоздя. Гвоздь кажется совершенно спокойным. — Ты зачинщик неприятностей. — Это мне говорит тот, кто две недели провел в карцере? — усмехается Гвоздь, я кидаю ему предупреждающий взгляд. Едва ли Гвоздю есть дело до моих предупреждений, но тем не менее. — Я о тебе ничего не слышал, Кена нас со своими друзьями предпочитала не знакомить. — Удивительно, почему, — в тон ему отвечает Малинэн. — Сделайте одолжение, не добиваете меня своей ссорой, — похлебка и так еле лезет в рот, а под их перепалку — тем более. — Как скажешь, госпожа лекарь, — Гвоздь поднимает руки вверх. — Да что с тобой такое? — я не выдерживаю. Миска со стуком отставляется, ложка жалобно звякает о пол. — А что ты от меня хочешь? Прошлого твоего друга комендант использовал против тебя. Ты ж сама тогда страдала. И на нас думала. А теперь приводишь этого, — Гвоздь раздраженно ударяет кулаком по коленке. Обычно Гвоздь миролюбив и спокоен: так расходуется меньше сил. — Если Асару будет нужно, он использует вас! Но едва ли такое случится из-за меня, я тогда задерживаться здесь не стану. Этот козырь он потерял. Я злюсь. Я так устала. Гвоздь и остальные тоже, но сегодня это все особенно невыносимо. — Если спросят, можете говорить, все равно уже. — Ладно, ты тоже успокойся, — Гвоздь смотрит исподлобья, устало вздыхает и трет переносицу. Малинэн молчит из последних сил. — Так что, ты теперь будешь лекарем? — переводит тему чуткий Гвирит. — Скорее всего. — Разве это плохо? — непонимающе хмурится Бран. Я неопределенно пожимаю плечами и грустно смотрю на остатки похлебки и валяющуюся среди плохих сапог ложку. Авар протягивает мне свою, из пустой тарелки. Малинэн брезгливо смотрит, но ничего не говорит. — Пожалуй, сегодня не лучший вечер, чтобы это обсуждать, но можно было бы придумать план, как отправлять к Кене тех, кто особенно нуждается в отдыхе, — задумчиво чешет подбородок Гвоздь. Я не хочу говорить Гвоздю, что из всех планов мне больше всего нравится уснуть сегодня вечером и никогда не просыпаться. Но с Малинэном так нельзя. Балрог. Опять нет свободы. Нет свободы ни в чем. Сколько же можно. Я незаметно для себя ломаю ложку в пальцах. Соседи и Малинэн смотрят озадаченно. — Прости, сегодня действительно не лучший вечер для радостного воссоединения, — я натягиваю улыбку и поворачиваюсь к Малинэну, судя по его выражению лица, улыбка вышла неубедительная. — Эльфийка! — кричит Марбак с порога кухни. Несмотря на то, что среди пленниц были и другие эльфийки, я знаю, что это он мне. — Мне пора, — я напоследок не удерживаюсь, быстро глажу Малинэна по щеке и встаю. Малинэн встаёт следом и, несмотря на мой говорящий взгляд, идет со мной до двери. — А, эльфик-бунтовщик, — прищуривается Марбак. — Я звал только ее, а ты иди сядь, не то снова в карцер. «Иди, все нормально». Малинэн в ответ смотрит надрывно.