Как сильмариллы все изменили

— Хорошая работа, Кена, — Асар наливает мне и себе травяной чай. Я впервые за долгое время сижу на стуле за пределами врачебных помещений. На обычном стуле, даже не на допросном кресле. После недели работы в лазарете появляется стойкое, но обманчивое ощущение, что в допросной я больше никогда не окажусь. Так странно. Чай так же странно вяжет во рту. Вкусно, но так неправильно. — Мы с тобой не с того начали, — майа откидывается на спинку своего кресла и задумчиво смотрит на меня поверх пара над чашкой. — Есть теперь разница? — я пожимаю плечами. Асар настроен на светскую беседу? — И да, и нет. Как поживает Шакрит? — Ты же заходил к нему на днях. Все так же. Идет на поправку, но это не быстро. Асар кивает. — Он говорит, что ты пришла к нему волшебным видением. — В его состоянии и не такое мерещится, — я пожимаю плечами и пью чай. Эру, достойный тебя напиток. — Я хочу сказать, — я незаметно напрягаюсь и навостряю уши, чувствуя, что Асар наконец собирается поведать, ради чего меня позвал, — что то, как сложилось наше взаимодействие сейчас… этого и я хотел с самого начала. Я все еще не могу примириться с мыслью, что именно случай с Шакритом стал отправной точкой. И причем тогда, когда я и не думал, признаться, что от наших разговоров еще будет толк. Я смотрю на Асара внимательно и верю его словам. Стараюсь держать маску отстраненности. Пусть думает, что я витаю постоянно в облаках. Это лучше, чем показывать открыто свою ненависть, боль и пренебрежение. У нас с Гвоздем и остальными только начал работать план по помощи пленникам. И был далекий, маячащий светлым пятном на горизонте, неосуществимый, но дарящий надежду план на восстание и побег. Асару все это было знать не обязательно. Пусть тешит свое самолюбие моей покорностью и исполнением своих замыслов. — Не буду лгать, что это не странно для меня, — я развожу руками. Асар понимающе усмехается. — Как тебе на новом месте? — Приятнее, чем в одиночке? — теперь усмехаюсь я. — Довольно очевидный ответ. — Я тоже выполнил свою часть сделки. — Да, я знаю. Строить с Асаром диалог специально — было сложно. Если бы не Гвоздь, я бы напомнила ему прямо сейчас, что пытал он меня совсем недавно. Так что ни о каких дружеских посиделках за чашечкой чая не может идти речи. Помнится, я спрашивала у него, так ли проходят их встречи с Королем-чародеем. — Так что твое… начальство думает о моем повышении? — я избегаю смотреть ему в глаза, чтобы не выдать волнение, и не сказать чего-то лишнего, перекрыв себе и соседям воздух. — Об этом можешь не волноваться, — обтекаемо отвечает комендант. — Мы теперь заодно, так что этот вопрос я решу. Это заодно было в глаза Асара немым вопросом. Он ждал, что я начну противиться. Было бы подозрительно, если бы на начала. — Приписал меня к вашей стороне? — Нет никаких сторон, Кена. Есть эффективное и неэффективное сотрудничество. Мы теперь в стадии эффективного. Разве это не лучше? — он вопросительно поднимает брови. Сидит весь такой светлый комендант-пыточник. Разве не лучше с ним чаи гонять, чем лежать на холодных нарах и колоть руду? Ответишь, Асар. Тут же ловлю себя на мысли, что ведь и я отвечу. Я уже так запачкалась здесь, что просто явиться в Аман и сделать вид, что я та же добрая и хорошая Кена, которая оттуда уходила, не выйдет. От этого снова больно. Не к месту. Нельзя об этом думать. — Я не ожидаю, что ты быстро пересмотришь свои убеждения, — не дождавшись моего ответа, заключает Асар. — Или что ты забудешь о той боли, что тебе пришлось здесь испытать. Я не выдерживаю и поднимаю на него глаза. Должно быть, в них плещется злоба. Даже если придется ответить мне, ты ответишь тоже. Ответишь за все. — Просто хочу сказать тебе спасибо, за эту неделю. Главному лекарю твои действия не по душе, но я надеюсь, вы найдёте общий язык… …чтобы эффективно работать на благо крепости. — Мне нужны помощники. Но я хочу выбрать тех, в ком уверена, — говорю я, вставая. — Хорошо, подай список через Озга. Или сама занеси. — Помочь друзьям — понятное желание, — вдруг говорит Асар, когда я уже берусь за ручку двери. — Но выбирай друзей тщательно. Когда я дохожу до лекарского кабинета и закрываю дверь, ноги подгибаются. Я сползаю по двери и утыкаюсь головой в колени, закрываю руками голову и делаю вид, что меня так мало в пространстве, что не существует вовсе. Даже не замечаю, что Немтосс, главный лекарь, сидит тут же с орочьим самогоном. Он часто засиживался в кабинете допоздна, но последние дни чувствовал себя неважно, уходил спать пораньше. Он дает знать о себе неловким покашливанием и звяканьем стекла. — Налить? Я киваю, растираю щеки и опрокидываю налитый мне самогон залпом. Напиток жжется изнутри, неприятным обжигающим пламенем, похожим на жжение от пощечины или кипяток комендантской руки на запястье. Кожа теперь здесь была более розовой и грубой. Останется след, пока не поменяю тело. А на другой руке — четырехугольный с вмятинами след молотка. Немтосс крякает и наливает еще. Второй стакан я пью не так быстро. Но менее противным самогон от этого не становится. — Не знаю, о чем вы там с комендантом болтаете, но ты бы выторговала у него что получше. — Сам выторгуй, — я допиваю второй стакан и беру с тарелки на столе сухарик с солью. Немтосс мало похож на эльфа внешне. Не внешне в принципе тоже. Похож на стареющего задолбанного доктора-шамана в каком-нибудь бедном поселении на краю пустыни. От которого ждут чудес в абсолютной безнадеге. — Я выторговал только это, — он почти беззлобно усмехается и кивает на стол. — Мне все равно. — А смысл ничего не просить? Разве не для этого мы здесь? — Не знаю, зачем ты, а я от безысходности. Но моей безысходности все равно, пьем мы орочий самогон или вино лесного короля. Так что не надейся на меня. — Ну с такими мыслями ты помрешь, а я снова стану единственным и нужным по крайней мере, — бормочет лекарь, прикладываясь к стакану. Я окидываю его оценивающим взглядом. При слабом освещении кажется, что его серебристые волосы — седые. И весь он такой худой и сгорбленный, что смотреть жалко. — Нужным коменданту что ли? Ну не много чести. Если соберешься на меня стучать, обязательно об этом не забудь, — я поднимаю руку на прощание и открываю дверь кабинета. — Да, ты тоже! Не забудь рассказать коменданту, какой я пьяница! — дребезжащий возглас летит мне в спину. — Знаешь, иди ты спать, и правда пьяницей станешь, — я разворачиваюсь, хватаю со стола здоровую, наполовину пустую бутылку самогона и под протестующие всхлипы Немтосса уношу ее с собой. Мне отвели ту же «комнату», куда Асар поселил меня изначально. Понимаю, что бояться мест глупо, но заставлять себя туда возвращаться было слишком сложным решением в конце дня. Обычно я ночевала на свободной койке в одной из палат, даже если было не мое дежурство. Немтосс и его помощники смотрели на это косо и думали, что я так пытаюсь выслужиться перед комендантом. Бутылка ставится на стол с для инструментов и бинтов. В целом ей можно и раны промывать. Но лучше как-нибудь пронесу соседям. Малинэн вряд ли будет, но остальные, пожалуй, обрадуются. С этими приятными мыслями я засыпаю. Шакрит смотрит любопытными молодыми глазами, вертит головой, и мне приходится напомнить ему не дергаться. Шакриту интересно посмотреть на рану. Он все не верит, что она заживает, хочет убедиться каждый раз при перевязке. — Госпожа Кена, — Шакрит единственный, кто меня так называет, и я по слабости ему это позволяю и радуюсь, — скоро я в седло обратно смогу сесть? — Еще нет. Рана покрывается корочкой, заживает хорошо, но не быстро. Яд разъел ткани, останется глубокий шрам, если вообще полностью заживет. — А быстрее нельзя? — говорит жалобно, но я отвечаю серьезно. — Да хоть сейчас. Эльфам даже стрелы на тебя тратить не придется, сам помрешь от тряски в седле. — Не помру, — упрямо говорит Шакрит и отводит глаза, хмурится. Мы с ним разговариваем на восточном наречии. Кроме меня и Асара на нем больше никто тут не говорит. Шакрит рассказал мне уже всю свою подноготную. Все его сородичи из тех, кто был в крепости, умерли, он один у «господина Асара остался верный из старых людей». Старыми людьми он называл всех выходцев из асарова города. Я удивилась, когда услышала, что комендант так подвержен ностальгии и чувствителен, но решила, что это мне пока только на руку. — Ну ладно, — после длительного молчания и явно сложного мыслительного процесса заключает Шакрит. — Мне тут и с тобой неплохо. Подожду. Я усмехаюсь и закатываю глаза. Дурак дураком, но милый. Может, Асар и держит его милым щеночком, напоминанием о былых мирных временах. Все остальные больные из тех, кто служил в крепости, чувства умиления не вызывали. Редко вызывали и сочувствие. Но какая-то старая привычка не позволяла быть слишком брезгливой и много думать, пока нужна моя помощь. Однажды пришел и Марбак. Я думала, опять меня отвести куда-то велели, а он помялся в дверях, в пол посмотрел, поднял глаза и жалобно попросил средство от запора. — Следишь, Марбак, чтобы пленников не обижали? — интересуюсь я, пока готовлю ему смесь. — Приходится, — вздыхает Марбак и опасливо присаживается на стул. Стул почему-то под ним не ломается. — Новый приказ работенки добавил. Много недовольных, куда ж без этого. Но работаем, что делать. — Ну смотри, чтобы так и было. А то обратно тебе запор наколдую. — Да ты не можешь! — гогочет Марбак, но я только пожимаю плечами и отворачиваясь, пряча ухмылку. — Можешь? — слышу в его тоне недоверие. — Не брешешь что ли? — Чистая правда. Марбак выпивает отвар и уходит озадаченным. — Кена, ты прям расцвела за работой, — щурится Лаэтор, шутливо прикрывая глаза, не иначе, от ослепительной красоты. Никто из других пленников не мог понять, почему я хожу есть к ним. Немтосс и его помощники трапезничали отдельно, обычно, в углу зала для не пленных работников Крепости. — Ты ж теперь тоже с ними, так и сидела бы с орками, — бросает мне как-то один из малознакомых бывших товарищей по руднику. — Самому не терпится за стол с орками сесть? Напросись в солдаты, — оскаливаюсь я. — А и напрошусь. Посмотрим! — скалится эльф в ответ. Вот не молодой уже вроде нолдо, а ума не прибавилось с годами. И не прибавится уже, в таких-то условиях. Мои бывшие соседи не удивлялись. Это была наша единственная возможность повидаться, и пускай мы и выглядели со стороны подозрительно и все наши затеи могли скоро взлететь на воздух, в эти моменты я была почти счастлива. Малинэн с Гвоздем нашли общий язык на почве желания устроить пленившим их силам сильную гадость. Авар работал по-мелкому, Гвоздь и Малинэн мечтали создать стихийное бедствие. Мне нравилось это обсуждать или слушать, но чем чаще эта тема неосторожно всплывала в разговорах, тем больше меня тревожила их решимость. Мне хотелось думать о побеге. Перед сном, когда Шакрит, в палате которого я обычно спала, засыпал, я представляла, как мы вырвемся веселой боевой гурьбой из Крепости, оставляя после себя руины, и полетим свободными птицами в лес. Но то, что в руинах могут пострадать и быть обреченными на еще более мучительную жизнь все остальные пленники, мне категорически не нравилось. Но как взять всех с собой? Это невозможно. Не утащишь же этого безумного гномьего короля, который ни двигаться не может, ни даже думать — я пробовала в одиночке пробиться к нему осанвэ, но оказалось, пробиваться не к чему. Да и мало ли таких? И без этого побег невозможен. Просто мечты для поддержания бодрости духа. Работа, общение с товарищами по несчастью и мечты о свободе спасали, но не всегда. Рука стыда всегда была готова сжать сердце, стоило мне расслабиться. Вот на такую жизнь ты согласилась, Кена? Майтимо годами изводил своих мучителей молчанием, так ничего и не сказал. И не умер, а все перенес. А ты мало того, что сдала кольцо, так еще и работаешь теперь на своего же пленителя, лечишь своих надзирателей. И Малинэна с собой сюда затянула. И Филин теперь стал совсем хмурым и неповоротливым, голову при встрече не поднимает. Однажды рука на сердце сжалась настолько, что я схватила веревку для жгутов, трясущимися руками сделала петлю, вторую, закинула на крюк для чугунной люстры и поставила стул. Закинуть получилось не с первого раза, руки дрожали, но я держалась за свою решимость и не позволяла другим мыслям дойти до измученного сознания. Какая разница, в конце концов, насколько неплохо живется остальную часть времени, если иногда от такой жизни плохо вдвойне. Да так, что и сделать ничего нельзя, кроме как… Немтосс, что б его, вышиб дверь, решив, что я пытаюсь выжить его из общего кабинета. Злость придала немощному эльфу столько сил, что он потом еще по инерции быстро запрыгнул на стул и срезал веревку одним движением. — Ты что, не мог зайти на пару минут позже? — хриплю я, умываясь слезами и холодной водой из таза. Горло саднило нещадно, шея горела, в голове только-только начало проясняться. — А у тебя что, места другого нет? — хрипит в ответ Немтосс, нервно доставая из коробочки щепотку табака. Табак он выторговал, значит. А вино не может. — Знаешь, было как-то не до выбора места. — Да догадываюсь. Спасибо, что не ядовитая трава. Заблевала бы мне весь кабинет. — Да ты бы все равно не сам убирал. Помощников, и его, и моих, Немтосс выставил за дверь, прислоненную к косяку, отмазавшись коротким: «нервный припадок». Идвиг и Хелас поохали и ушли играть в карты в палату. Малган, нерешительно потоптавшись на месте, ушла к ним. Нориэль вызвалась сделать нам ромашковый отвар. На всякий случай принесла еще самогон. — Можешь ничего не говорить, мне это вообще неинтересно, пусть друзья твои тебя слушают. Но сделаешь так еще раз в моём помещении — достану с того света и устрою такую жизнь, что комендант моей изобретательности позавидует, — обещает Немтосс и наконец занюхивает табак и облегченно откашливается. — Слушай, чего ты хочешь за молчание? — О, точно, мне все-таки причитается за ущерб сегодняшнему дню и слабому сердцу. Эльф задумывается. Седая — ну пусть седая, все — прядь падает на глаза, но он едва замечает. — За молчание перед комендантом — вино и рассказ о том, как мы с тобой сработались и как ты без меня не справишься. Перед оболтусами нашими — ночные дежурства на тебе неделю подряд. Перед друзьями твоими… — Немтосс мнется и отводит глаза. — Ну говори уже, сделаю, если не что-то мерзкое. — Тоже хочу. — Чего хочешь? — С вами. — Говори нормально, — я хмурюсь. — Ты во сне бормочешь, — объясняет Немтосс и я думаю, что сейчас все-таки помру, но от сердечного приступа. — Не знаю в точности, что вы там замышляете, но хочу тоже с вами. — Если не знаешь, зачем тебе? — удивляюсь я, хватаясь за последнюю надежду его отговорить. — Потому что без этого все равно здесь гнить. А так хоть… Учти, что это не предложение. Не возьмёшь — пойду к коменданту и все расскажу. Что вы побег замышляете или еще что. Пусть разбирается, даже если нет. — Кто ж перед побегом вешается, — я криво улыбаюсь. — Мое слово против твоего. — Я тебе жизнь спас, что ты торгуешься? — возмущается Немтосс, сдаваясь. — Ладно, я постараюсь, — я тоже сдаюсь. — Не все сразу. — Конечно. Только сегодня никуда не ходи в таком виде — все провалишь. Но дежурства можешь начинать с сегодня. Я выхватываю у него табак, нюхаю и закашливаюсь. Снова льются слезы. Тянусь к стакану с самогоном, заботливо принесенному Нориэль, но лекарь бьет меня по руке и указывает на стоящую рядом кружку с ромашковым отваром. — Тебе работать еще, не пытайся отлынивать. По Крепости я хожу теперь с намотанным на шею куском бывшего шерстяного плаща. Усиленно шмыгаю носом, изображая простуду. В купе с моей ужасной физической усталостью и красными слезящимися не к месту глазами — выглядит вполне достоверно. От сочувственного взгляда Малинэна хочется провалиться под землю. Я снова чуть не плачу, но он думает, что от усталости и горя. А я от стыда. Опять. Все меня жалеют, кроме Гвоздя. Даже не сильно ругаются на переданную просьбу лекаря. Гвоздь смотрит как-то подозрительно. Выцепляет утром после «завтрака» и отводит в сторонку, прося остальных идти пока на распределение. Малинэн отходить не хочет, но я, боясь, что скажет Гвоздь, прошу его тоже, и он все-таки уходит. — Ты что, сдурела? — без предисловий начинает Гвоздь, все еще крепко держа меня за локоть. Догадывается, что я могу и хочу сбежать от этого разговора. — Только нотации читать не вздумай, — я занимаю позицию вялой обороны. — Если жить надоело, то это уже вторая стадия. У кого голова поехала. Я с такими не работаю, Кена. Гвоздь смотрит в глаза серьезно. Так и не скажешь, что я во много раз его старше. Чувствую себя нашкодившим котёнком. — И еще дело под угрозу ставишь. Кто этот твой лекарь? Не стукач ли Асара? — Асар не может ему ничего такого дать, чтобы он отказался от идеи свободы, пусть и призрачной. Он слишком долго тут сидит, чтобы возненавидеть все. — Допустим, но за ним следишь ты. И если что-то идет не так — придется решить этот вопрос, пока не станет слишком поздно. — Поняла. Но, честно говоря, ты меня не вдохновляешь сейчас, — я пытаюсь вырвать локоть, но хватка у Гвоздя железная. — А я и не собирался. На жизнь вдохнови себя сама. Но мне нужно, чтобы, пока мы здесь, пока зависим друг от друга, таких выходок не было. Выберемся на волю, станет жизнь поперек горла — пожалуйста, мешать не стану. — Мне Асар то же самое говорил, — ворчу я, но вглядываюсь в Гвоздя пристально. На его месте я бы говорила то же самое. — Извини, что не приготовил трогательную речь. Обязательно сподоблюсь на свободе, — огрызается он, но быстро возвращает спокойствие. — Ты поняла меня? — Я постараюсь. От моего ответа Гвоздь кривится, но тоже вглядывается пристально, вздыхает и отпускает. — Ты как понял? — спрашиваю я на прощание. — Почувствовал. А вообще наугад сказал, а ты и отпираться не стала. Если не хочешь, чтобы другие заметили, не сдавай себя так быстро. Хорошей работы. В том, что Гвоздь никому не скажет, я была уверена. Если уж он захотел поговорить наедине, значит, не собирается обсуждать это с остальными. А если ляпнет сгоряча, так тут и обещание не разболтать не поможет. Малинэн всего этого не заслуживает. Но он мне верит. Ему надо сказать. Причем самой. Балрог. — Госпожа Кена, разве эльфы болеют, если не ранены в бою? — хлопает глазами Шакрит. — Еще как, — глухо говорю я и прижимаю рукой шарф. — Тогда возьми выходной. Я никуда не денусь, а остальные денёк подождут. — Какой выходной, Шакрит, может, мне еще свежим воздухом пойти в лес подышать и травы пособирать? — Если тебя не подстрелят лесные эльфы, прогулка — хорошая идея, не спорю, — Шакрит насмешливо щурит глаза. — Ну вот меня они вряд ли подстрелят. Скорее товарищи твои. — Эльфы всегда стреляют, — не соглашается парень. — Даже если мы просто с обходом едем. — Как думаешь, почему? Эру я старая хрипящая ворчливая бабка. — Потому что мы им не нравимся. — Гениально. И не просто так. А за дело. — Ну для них за дело, для меня не за дело, — равнодушно отвечает Шакрит. Я на хрипящем языке объясняю ему, расчувствовавшись, что если он и дальше собирается придерживаться своих идиотских убеждений, я его лечить не буду. Сначала он обижается, но хорохорится, что тогда сразу сядет на коня и снова станет глазами и ушами господина Асара. Когда я говорю, что он все еще умрет просто от верховой езды, хотя, пожалуй, преувеличиваю, он сникает. — Ну у тебя на все один ответ, господа Кена, — расстроенный Шакрит даже возвращается к вежливому обращению. — Жить-то каждый хочет, сложно таким словам противиться. — Многие из тех, кого вы пленили, жить совсем не хотят. — Но живут же. — Не тебе судить о том, какого им делать такой выбор, — обрубаю я. Шакрит расстроенно отворачивает голову и вскоре уже мирно сопит. Ночь сгущается над Крепостью, и я тоже ложусь на свободную койку. Можно было бы дойти до «своей комнаты», чтобы там, не стесняюсь быть услышанной, проплакаться, но одна мысль о той комнате вселяет в меня ужас, и я решаю остаться здесь, чтобы давить громкие всхлипы, дабы не тревожить сон Шакрита, других больных и помощников за стеной. Мама, я ведь так не хочу. Иннара, Элронд, сестра… что бы вы сказали? Разве поняли бы меня? Не осудили бы? Глорфиндель бы осудил. Арвэн тоже. И Килиан. Где Ятульмаль-то мой, который не осудит? Я сворачиваюсь в комочек и чувствую себя самым несчастным комочком на свете. И все равно со слезами уходит часть боли, пожирающей изнутри, становится немного, совсем немного легче. Во сне ко мне приходит Сидзару – расплывчатый призрак с копной черных длинных волос и светящимися озорством черными глазами под длинными ресницами – это все, что я помню о нем. Сидзару берет меня за руку и ведет на выпас коней. Лошади пасутся вдалеке, под ногами – свежая трава, которую я пробую и радостно чувствую еще не позабытый вкус. Сидзару в моем сне не говорит ни слова. Но зато приводит близнецов Гюнеш и Гурай. Они все еще молодые и веселые, и мне кажется, теперь так будет всегда. Мы все знаем, конечно, про меня, но все это так далеко от залитого солнцем луга, что можно и не думать. Я просыпаюсь от легкого касания: Нориэль присела перед моей койкой и тихо сообщает, что ко мне пришли. Я спросонья не понимаю, что это может означать. Сегодня дежурит Немтосс, зачем меня будить? В полупустую спящую палату заходит Филин, уже привычно горбится, смотрит хмуро, но в остальном по меркам Крепости выглядит вполне ничего. Я резко сажусь, поправляя на шее кусок плаща, и выжидающе смотрю на него. Пришел поговорить? На сердце снова тяжелеет, с сожалением прогоняю последние отблески солнца в глазах любимых людей из сна. — Здравствуй, — подаю голос я, потому что Филин молчит. – Что у тебя болит? — Мне лекарь уже дал траву от боли, — глухо ухает Филин и смотрит на меня едва ли светящимися в темноте глазами. В палате мы сейчас единственные, кто знаем синдарин, Нориэль ушла, но Филин все равно нервно оглядывается. Наконец подходит ближе и встает над койкой, смотря на меня сверху вниз. — Ты же ему тогда рассказала. — Да. — Он получил, что хотел? — Нет. Мне хотелось добавить «но больше он тебя не тронет», но такие обещания я давать не вправе. Филин удивленно поднимает брови вверх, но удивление видно не долго. — Можешь?.. – я показываю пальцем себе на висок, прося его открыть мне разум. Филин открывается нехотя. В его разуме я вижу знакомую тяжелую тупую пустоту. «Я даже не могу выразить, как виновата перед тобой, но, если когда-нибудь сможешь, прости меня. И я обещаю, я постараюсь сделать все, чтобы такого больше не повторилось». Филин неопределенно хмыкает и отводит взгляд. «Я думаю, есть возможность отсюда выбраться. Если ты готов, я могу рассказать…» Филин предупредительно поднимает руку вверх и качает головой. — Не надо. Филин закрывается от меня. Но я по глазам вижу, что в нем совершенно нет надежды. Внутри все сжимается от жалости и чувства несправедливости. Во мне осталось очень мало чувств, но явно больше, чем в нем. — Я не виню тебя в том, что случилось, — Филин прочищает горло и промаргивается. – Я все равно попал в плен и даже без этого живется тут… Но я не хочу больше быть ничем ему полезным. Я не выдержу, — предупреждает он и наконец смотрит в глаза. – И я думаю, нам лучше больше не говорить. Мы и не говорили. Но я провожала сгорбленного Филина взглядом каждый раз, когда мы встречались на кухне. Он никогда не подходил и я догадывалась, почему. Но если Филин ничего не хочет знать, даже то, что может дать надежду, пусть и призрачную, не ровен час, как его сбросят в трупную яму, как и всех погибших или умертвивших себя. Вернуться на луг в продолжение сна не получилось. — Господин, я сам слышал, да и многие тебе подтвердят! — почти отчаянно кричит смутно знакомый пленник, кажется, зовут его Вильф Одноглазый. Глаза у него пока, к слову, два. — Сейчас узнаем, — Асар сохраняет внешнее спокойствие, но по едва заметным резким жестам и сильнее выступающим скулам я понимаю, что он зол. Он вырвал нас на допросы, пришлось срочно передавать уход за тяжело больным ткачом Немтоссу, под усмешки и гогот Озга идти в комнату для допросов. Спрашивал по одному, не пожалел времени. Мы договорились заранее, что будем говорить, но пусть Асар и был не искусен в обращении с сознанием других существ, годы работы с людьми научили его видеть ложь. Нам пришлось задействовать весь запас актерских способностей, всеми правдами неправдами убеждать, что свобода манит, но обсуждаем мы не план побега, а делимся воспоминаниями и так далее. Говорить невзначай друг про друга гадости, сдавать мелкие проступки, вроде: а Авар сговорился я с поваром на лишнюю порцию, а Гвоздь своим авторитетом отжимает у пленников сапоги получше и рубахи покрепче. Бред полнейший. Асар говорил, что мы уличены в обмене с другими пленниками на заточки. Не знаю, правда ли, решаю не верить, потому что Гвоздь и так кузнец, у Авара тоже есть инструменты для выделки кожи. Асар окатывал каждого ледяной водой из глаз и вызывал следующего. Гвоздя, Авара и меня допрашивал особенно тщательно. Мы нигде не прокололись, я видела это по глазам товарищей. Но Асар не верил. Серая узость коридора, внимательные надзиратели, тяжелые кулаки, пинающие под ребра, если мы вдруг пытались поговорить друг с другом. Допросы шли несколько часов, никого не отпускали, с каждой минутой наши надзиратели убеждались, что им позволено больше, шире скалились и давали по шее просто за резкое движение. Я схлопотала подзатыльник тяжелой озговой рукой, когда попыталась сесть на пол. Малинэн не дернулся, но отвернулся и смотрел в стену очень зло. После главного лекаря допрашивали десяток товарищей по работе остальных потенциальных заговорщиков. Все они кидали беглые взгляды на Гвоздя и некоторые, из тех, кого я лечила, — на меня. Никого из них к нам больше не выпускали. Еще через несколько часов усталый злой комендант вышел из допросной, обвел нас внимательным взглядом, прищурился и произнес, что все наши планы наши товарищи сдали, так что отпираться нет смысла. В тот момент, когда ни у кого из присутствующих не дернулся нервно глаз, а только удивлённо поднялись брови, мол, нам расскажи комендант, что за планы, я испытала такую гордость, что даже темный крепостной коридор посветлел. Ощущение это быстро померкло, когда Асар из всех на повторный допрос вызвал меня. — Я думал, мы прошли этот этап, — Асар устало опускается на простой стул — удобных кресел в допросной не водилось — и прикрывает глаза. — Но, видно, нет. Сделай нам обоим одолжение, расскажи сама. — Что еще ты хочешь от меня услышать? — так же устало спрашиваю я, опираясь поясницей о стол и блаженно выдыхая, хотя бы немного снимая нагрузку с ног. — Никаких заточек я не обмениваю, лекарские инструменты все учтены, спроси Немтосса или помощников. Я и так потеряла день работы. — Твои подопечные ждут тебя, — он чуть насмешливо улыбается и кивает самому себе. — Меня интересуют не заточки. Думаешь, я не вижу, что вы создаете сеть среди заключенных? Как-то покупаете их верность? Короче говоря, не хочу по десятому разу за сегодня повторять все эти очевидные истины. Асар встает и подходит к двери. Я не понимаю. — Предупреждаю последний раз. — Не сходи с ума, комендант. И меня не своди, я тебе уже все уже рассказала. — Тогда мне придется снова звать кого-то из твоих друзей. И мастера Хлыста. От воспоминания сердце неприятно сжимается и холодеет. Филин недавно приходил на осмотр. Раны на всю спину только-только затянулись. И я обещала, что такого больше не будет. — Только попробуй, гнида, — я срываю рукой шарф. Асар сначала не понимает, но откинутая назад голова дает на шею хороший обзор. Я видела в тазу, когда умывалась, что поперек горла у меня фиолетово-желтая полоса. На самом деле, Асар мог меня просто отшвырнуть и взять другого. Разницы не много. Разве что он не верит, что кто-то кроме меня, Авара и Гвоздя знает весь план и всех действующих лиц. И еще не верит, что кто-то, кроме доброй дурочки Кены, за других будет вступаться и план выдавать. Моя надежда оправдывается: усталость в глазах коменданта сменяется новым приливом злости. — Да как ты смеешь?.. — Ну давай, проверь, — я соглашаюсь на этот поединок взглядов, внутренне прислушиваясь к себе: блефую ли? Прихожу к выводу, что пока да. Но не придушенный до конца червячок идеи закончить все разом снова извивается внутри. — Думаешь меня напугать? — несмотря на слова, спокойствие вернуть Асару не удается. — Подставишь своих друзей? Может, мне убить их всех, чтобы больше никому неповадно было сбегать от допроса? — Да ради Эру. Но меня уже здесь не будет. — Я тебе не верю, — Асар качает головой. — Эльфы вроде тебя могут уйти в Мандос и без веревок. — Это тебе кажется, что это легко. Это страшно. Я думала, что с веревкой будет легче. Но веревка оборвалась, — я развожу руками. — Я подумала было, что это знак жить дальше, но ты снова вынуждаешь меня… А мне все это опротивело достаточно сильно, чтобы уже не бояться. Ты победил Асар. Даже если тебе не нужна моя смерть, ты довел меня до того, что я отказываюсь от жизни уже второй раз. Непритворная обида и горечь снова душат. Когда во мне закончатся слезы? Разве я не выплакала их все за эти ночи дежурства? — Мне нахер не нужен твой отказ от жизни, Кена! — яростно шипит Асар. — Мне нужно, чтобы все в этой крепости приносили пользу и делали то, что я говорю. А ты — сумасшедшая! У вас с Гвоздем гораздо больше общего, чем ты думаешь, комендант. — Да ну? Только понял? Посмотрела бы я на тебя на моем месте. — Не думай, что я знаю о страдании меньше твоего! — вырывается у Асара. — Мне не нужны чокнутые на ответственных постах. Ты сама себя подставила. Озг! Дверь мгновенно распахивается. — В карцер, — Асар кивает в мою сторону, не двигаясь с места. Я опускаю голову и волочусь следом за Озгом. В коридоре шевеление. «Все в порядке, я его сбила с мысли. Гвоздь знает. Не отказывайтесь от плана. Будь осторожны. Я придумаю, как с вами связаться. И пусть Гвоздь попробует убедить Филина» — бросаю я Малинэну на прощание. Я гордо говорила Асару и Немтоссу, что мне без разницы, работать ли на рудниках, в лазарете ли или сидеть в карцере. После сна на кровати, общения с другими и полезного дела жизнь в одиночной камере кажется как раз такой, какой она и задумана: неотвратимой и пугающей, высасывающей все силы пустотой. Я долго просто лежу на остатках сырого сена и пытаюсь утешить себя мыслью, что все сделала правильно. Невозможно обсуждать план побега так, чтобы на тебя не донесли. Но не потерял ли план слишком много с моим уходом из него? И Гвоздь… Асар с его манией к налаживанию работающей системы щадил пленников, редко умерщвлял без сильно значимой причины. Гвоздь умудрялся таких причин избегать. Наизбегался до того, что теперь, если Гвоздя убить, вероятно, поднимется восстание. Гвоздь не мог дать заключенным лучших условий или дополнительную еду, но давал надежду, даже если ничего не обещал. Я по себе знала, как меняется жизнь в плену, когда обретаешь сильного, принципиального и рассудительного друга. Гвоздь водил дружбу с многими. Гвоздь был полезен Асару, без него бы я померла раньше, чем рассказала про кольцо. Но теперь? Честно говоря, я думала, что Асар испугается и начнёт снова торговаться. Но, очевидно, я не представляю для него такой ценности. Мне даже не назначили кормежку. Даже черствого куска хлеба в сутки! Камера смертников, почти как у гномьего короля. Не кормят, не выводят, не добивают. Бросил подыхать голодной смертью или исполнять свою же угрозу. На второй день привыкший к еде живот просил есть уже очень сильно. И было страшно. Кажется, я придумала очень плохой план. Не оставила себе лазейки. Балрог. Совсем недавно, когда у меня была работа, окружение, еда и койка я была готова это бросить, хоть и приходилось бороться со страхом. Теперь, когда не было ничего, для разрушения этого ничего требовалось еще больше отваги и решимости. Потому что была какая-то глупая надежда, была теперь, когда остальные участники плана должны быть вне подозрения. Теперь план казался куда более реальным, чем прежде. Или просто дело было в темноте и тишине. И все же, если бы Марбак не пришёл в конце третьего дня, я бы уже не выдержала. — Эй, эльфийка! Я на его голос я резко оборачиваюсь, расходуя непозволительно много сил, сажусь. Умирать от голода, лежа перед орком, все-таки не хотелось. — Что, не померла еще? — Марбак отворяет глухую деревянную дверь, впускает в темницу слабый свет факелов. Я прикрываю глаза с непривычки. Орк насмешливо кривит рот. — А ты проверить пришел? Или опять запор? — Да с запором больше бед нет. Хорошие травки ты дала, — орк благодушно улыбается. Ну хоть у кого-то все хорошо. Светская беседа, кажется, окончена. Сил говорить у меня нет, так что я просто молчу и смотрю. Марбак тоже молчит. Но по его живой мимике понимаю: о чем-то думает, сомневается. — На, — что-то для себя решив, он кидает мне половину буханки. Она, конечно, падает на грязный пол, да и сама не то чтобы свежая. Но мне кажется, она прекраснее всей еды, которую я видела. Я жадно хватаю ее, но все равно прежде, чем кусить, кошусь на Марбака. Но он, больше ничего не говоря, закрывает дверь. Очень хочется пить. Пить приходится влагу со стен. Я знала, что до такого дойду. Особенно после сухой буханки. Но снова появляется какая-то надежда и вместе с буханкой греет душу. В карцере одиночек через два пустых от меня — почти свежий — о, язык орков — пленник. Я слышу его довольно отчетливо. Он здесь раньше меня, видел, как меня ведут, но я сижу тихо, чтобы не тратить силы на крики. Гвоздь может мной гордиться. После подкрепления сил горбушкой, я пытаюсь до него достучаться осанвэ. Здесь Гвоздь вряд ли бы меня понял: едва ли на это уходит сил меньше, чем на крик, хотя я и не вызываю подозрений. Я пробую в разное время: когда он молчит, когда орет какие-то песни, когда орки бьют его, когда он храпит во сне. Получается неожиданно: я снова расплываюсь в камере, выползаю на потолок и грустно смотрю сквозь стены. Воображаемое зрения различает лес и облака, знакомые спины за работой, готовку еды на кухне. По молчанию моего соседа мне кажется, что он должен представлять сейчас то же самое. Надо что-то такое представлять, чтобы не сойти с ума здесь. Мой сосед по несчастью даже сначала не понимает, что я говорю с ним не вслух. Когда я прошу его не отвечать, чтобы не привлекать внимание и в полной тишине продолжаю что-то вещать, он пугается. Приходится отстать, чтобы он не выдал меня оркам. Напоследок говорю ему, что если он захочет меня со мной поговорить, путь три раза ударит по своей решетке. Я сидела за дверью с маленьким окошком. За мной не надо было следить. За ним еще надо, его кормили и собирались рано или поздно выпустить. Поэтому он сидел за ржавой решеткой в продуваемой сквозняком камере, надзирателям зато виден на как ладони. Сигнальные удары раздаются не скоро. Я почти пропускаю их, снова впадаю в голодную и бессильную дрему. Но выныриваю и как можно бодрее обращаюсь к своему единственному собеседнику. Мы придумываем код: один раз он ударяет по стене, спасибо эльфийскому слуху, — да, два раза — нет. Первый раз он лупит в стену так, что надзиратели, только отошедшие от камеры, объяснив, что по решеткам бить негоже, возвращаются, все-таки открывают его камеру и доходчиво просят вести себя тихо. «Ты как, жив?» — орки гогочут в начале коридора, а в его камере подозрительно тихо. Тук. От голода и холода сон плохой. Снятся кошмары и изводят и без того обессиленное тело. Дух, впрочем, тоже. Когда после кошмара открываешь глаза в одиночной камере, сильно лучше не становится. По углам в тенях мерещится какое-то шевеление. Сверкают чьи-то недобрые глаза. Я думала, такого вида страхи мне уже нипочем. У меня есть более серьезные причины беспокоиться. Но оказалось, одно другому не мешает. Жизнь немного скрашивает наше скудное общение с соседом. Я жалею, что не обладаю такими поразительными умениями чтения другого разума, как сестра. Она бы читала ответы в открытом ей сознании как в книге. А я могу только рассказывать ему разную ерунду. Но через три дня слова заканчиваются, и я только иногда что-нибудь ему отправляю. Он же, наоборот, воодушевляется возможностью пусть и почти односторонней беседы с невидимой соседкой. Я рада, что из всех пленников попался отзывчивый, недавний и ненавидящий режим так, чтобы не сдать меня. Мы договариваемся, что когда он выйдет, то предаст Гвоздю, что комендант меня не кормит. Марбак после своего второго щедрого жеста — половины горбушки и кости остатками мяса — в следующий раз приходит неожиданно скоро. Открывает дверь. Я смотрю на него с надеждой, ничего не могу поделать. Урчание живота отражается от стен эхом. — Ну, живая? Поднимайся. — Зачем? — я напрягаюсь. — К коменданту пойдёшь. Приводят не в допросную, а в кабинет, где мы пили чай. Идти туда дольше, в другую башню, а я не могу двигаться быстро. Марбак негодует, подталкивает меня в спину, но, когда видит, что это не помогает, зовёт какого-то орка и велит со мной моим медленным шагом идти к коменданту. А сам уходит на кухню, сидеть за столом, играть в кости и пить самогон. Новый орк воспринимает поручение как издевательство. Не выполнять, конечно, не может. Последняя лестница, длинная и крутая, даётся нам особенно тяжело. В конце концов ему приходится, ругаясь, тащить меня за руку наверх. Орк ниже меня головы на две и тщедушный, ему тоже нелегко. В глазах темнеет, но так гораздо легче, главное, успевать переставлять ноги со ступеньки на ступеньку. Раз два, раз два. После работы в лазарете, где можно мыться водой из таза, я особенно остро ощущаю свою грязь. Не то, чтобы меня это сильно смущает, но контраст кабинета, чая, чистенького Асара и меня — грязного всклокоченного крысенка — забавный. Я зачем-то все равно вытираю грязным рукавом скорее всего грязный от питья влаги со стен рот. — О, Кена! — притворно удивляется майа, приветливо указывая рукой на стул. — Вот так встреча. Ты же помереть собиралась, какими судьбами? На столе перед Асаром, кроме чая, стоит стакан чистой воды, лежит хлеб, сыр, помидоры. Я еле перевожу с них рассеянный взгляд обратно на лицо коменданта. Вот же мстительная сволочь. — Так а что в камере помирать, неинтересно! — я стараюсь говорить бодро. Мне кажется, у меня получается. — Там наоборот, тебе назло выжить хочется. — Мне назло? — тем же ласковым и удивленным тоном переспрашивает Асар. — Надо же. Извини, Кена, что создал не те условия. Не учел все тонкости. И чай остыл уже, что-то ты не торопилась. Я с трудом смотрю ему куда-то в середину лица, стараясь не опускать взгляд на еду и воду на столе. Горло першит и требует пить. Запах еды дразнит обоняние, заставляет желудок болезненно сжиматься, а сознание плыть. — Ну если бы ты обещал умереть на моих глазах, я бы тебя тоже швырнула под землю, чтобы без театральщины, — медленно отвечаю. — Я тебя не помирать швырнул, а остудить голову, — Асар притворно обиженно качает головой. — Не помирать? Без еды и воды! — Ну у вас, эльфов, сил много, — спокойно отвечает Асар. — Я догадывался, что переживешь, если соберешься. К тому же я верно рассудил, что кто-то тебя да подкормит. Я ответ молчу и зло сверкаю глазами. Асар моей злобе радуется, но как-то вяло. — Ну, что будем делать? — помолчав, спрашивает комендант. — Ты выжила мне назло. Что дальше? Какой план? Лазарет встречает родным запахом спирта и бинтов. Непривычной для остальной крепости тишиной. Благодать. Немтосс занят — вправляет пленникам суставы, вывихнутые на рудниках и в пыточных. Его помощники встречают меня удивлённо, Нориэль и Малган — радостно бросаются навстречу, сажают на кушетку в кабинете, приносят шерстяной плед, почти чистую рубашку, воду. Предлагают сбегать на кухню, выторговать еды. Асар меня накормил, разрешил на его глазах, почти давясь, быстро жевать хлеб с помидорами. Сразу много есть нельзя, но я не отказываюсь. Пусть сходят, чтобы потом у меня тоже была еда. Еда и шерстяной плащ погружают меня в сладкий сон, из которого жестоко вырывает громкий грохот и звон. Я дергаюсь и сажусь, не сразу понимая, где нахожусь, но готовлюсь отражать нападение. Когда следом раздаётся недовольная ругань Идвига и дребезжащий крик Немтосса, я успокаиваюсь. Идвиг всего-то разбил бутылку самогона. Едкий запах поднимается в воздух из коридора, отрезвляет. — Идиот безрукий и безмозглый! — Немтосс, не прекращая ворчать, входит в кабинет, открывает ставни. Впервые за долгое время чувствую свежий воздух. Слюдяные окошки были только в палатах, у нас была зарешеченная дыра на волю. Порывисто вдыхаю. — Вижу, без меня совсем тяжко? Немтосс, уже забывший о моем возвращении, нервно подскакивает и шипит. Смеривает профессиональным взглядом. — Конечно, мало того, что мои помощники идиоты, так и ты дур безмозглых набрала. Чуть половину больных не поубивали. — Ну а что, глядишь, весь офицерский состав так заморят, — я пожимаю плечами. Искренняя улыбка расползается на губах, я смотрю на ворчливого лекаря почти с нежностью. — Тебя насколько вернули? — Немтосс моей радости не разделяет. — Пока ему опять что-нибудь в голову не придёт. — Вернули работать? — все-таки уточняет. Я киваю. Немтосс облегченно выдыхает, подходит к столу и допивает оставленный на дне стакана самогон, потом устало садится на стул. — Гвоздь… жив? — вопрос, ответить на который мои помощницы не могли, а Марбак не считал нужным. — Ты бы лучше о себе беспокоилась! — недовольно шипит Немтосс, но под моим взглядом сдаётся, — жив-жив. Комендант здраво рассудил: без него будет опасно. С ним опасно тоже, но мы с Марбаком ему подтвердили: если Гвоздя убрать сейчас, будет стихийное восстание, потери пленников и, главное, стражей будут огромными. А ты его знаешь, ему надо, чтобы все было четко и эффективно, — Немтосс кривит рот. — Если добыча руды остановится, не достроят второй кузнечных цех, а без него — никаких расширений владений. Эльфы все оружие забирают, разведчики только раздетые трупы своих в лесу находят. А Гвоздь хороший кузнец, работает быстро и делает хорошо. — И откуда ты все знаешь? — восхищенно удивляюсь я. Немтосс подбочениваться и небрежно бросает: — Так у нас тут проходной двор. Все поболтать норовят. А я слушать умею. — Спасибо, что не рассказал Асару. — А что он бы мне дал, вино и руки лишние? Ничего такого, что бы того стоило, — усмехается лекарь. — Про тебя спрашивал, осторожно так, мимоходом. Я и сказал, что было дело, сдурила, но потом работала хорошо. Я киваю и запахиваюсь в плащ плотнее, стараясь побороть озноб. Тело расслабляется, начинает болеть. — Знаешь, иди в палату, — решает Немтосс. — Если уж решила жить и работать, здесь зона для здоровых. — Тогда что ты тут делаешь? — я вяло пытаюсь поддержать обычную пикировку. Немтосс смотрит на мои потуги сочувственно, я сдаюсь и, не выпутываясь из пледа, иду во вторую палату, где обычно не сплю. — Куда? Вот сюда, — Немтосс ловит меня за локоть и направляет в палату Шакрита. — Этот там еще? — Там, куда ж денется? — Он же меня уморит болтовней своей, — в неподдельном ужасе я останавливаюсь на пороге. К такой дозе шума и жизни я еще не готова. — Ничего, тебе полезно будет, — Немтосс непреклонен. — Госпожа Кена! Наконец-то ты вернулась! — Шакрит уже сидит на своей постели и явно скучает, переводит все внимание на меня моментально. — О, Эру, — вздыхаю я и плетусь к своей койке. Сейчас она выглядит как самое прекрасное ложе в мире. И ощущается так же. Я довольно, кряхчу, вытягивая ноги. Немтосс, ворча на мое неумение подвинуться и лечь нормально, вытаскивает из-под меня ветхое одеяло и накрывает сверху. — Смерть от жары под болтовню Шакрита… — Самое то после одиночки. Наслаждайся.