Как сильмариллы все изменили

Дополнение к комментарию ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ 1 Все части про Крепость будут жестче, чем предыдущее повествование. Мне как автору такой стиль дает больше свободы, но если вам станет сложно читать, то можно некоторые моменты пролистнуть. Я задумала такое продолжение жизни Кены уже давно и после многих обдумываний решила его из истории не исключать. Если вам в целом сложно сейчас читать что-то в мрачном сеттинге, могу только сказать, что где тьма, там и свет, где отчаяние, там и надежда, ну и все вот это. ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ 2 Вообще не претендую на реализм. Для меня написание этого текста имеет скорее терапевтический эффект, я расслабляюсь, когда пишу, поэтому события и персонажи прописаны так, как я хочу, а не так, как могло бы быть в более реалистичных условиях. Думаю, если вы дошли до сюда, то и так это понимаете, но все равно мне бы хотелось это обозначить. ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ 3 Тому, кто пройдет все крепостные части, будет пирожок))) А какой, узнаете дальше. __________________________________________________________________________ Сено колется. В сене живут насекомые. Сено разбухает от сырости. На сене лежать — одно удовольствие, если закрыть глаза, засыпаешь почти сразу, и даже гнилостный запах чувствуешь не долго. Сено отпечатывается на лице, путается в волосах. Я хожу с ним по крепости и думаю о том, как вернусь и лягу на него, когда все закончится. Хотя бы на время. Сено мне нравится больше, чем почти чистая отдельная комната. В комнате я жила недолго. На сене — тоже недолго, но сроднились мы быстрее. Может, помогало стойкое ощущение, что нам быть вместе ещё много-много дней. Из сладкой дремы вырывает возня рядом. Громче, чем обычно. Я не хочу открывать глаза. Но даже улететь и сбежать уже тоже не хочется. Просто бы лежать на сене и ни о чем не думать. Ледяная вода бьет в лицо, стекает за шиворот. Наконец-то помоюсь. Эта ледяная вода в глазах Асара. Медленно моргаю, чтобы понять, была ли настоящая. Да, вот она — каплями по щекам и подбородку. Не отрезвляет. Лишь на мгновение, но этого слишком мало. Смятые носки сапог помощника Асара превращаются в сморщенных индюков. Индюки ходят по каменному полу и клюют зерно. Пол стелется сеном. Рука Асара смыкается на волосах на затылке и тянет голову назад. Голова тянется, но веки почти не поднимаются. Я смотрю на него сквозь сомкнутые веки, тонкую розовую на свет кожицу. Просто вижу уже не глазами, а чем-то ещё. — Не спать, — раздраженно приказывает Асар. Раздражён тем, что я на сене больше, чем с ними сейчас. И даже вода не помогает. Трясёт голову, но голова мотается безвольно. Есть только одна воля, перекрывающая все остальное. Что есть вода, огонь, боль, перед неотвратимой и притягивающей к себе силой Ирмо. В моём случае Ирмо воплощён в сене. Оно колышется в моей голове, внутри, как трава на берегу Внешних Вод. Оно тут с индюками, оно прорастает сквозь пол, руки, кресло с наручниками. Асар не понимает. Он слишком здесь, чтобы понять. Иначе бы уже ничего с меня не спрашивал. Я бы рассказала все, но сейчас уже ничего не могу. Только легко колыхаться в такт высохшей траве. Тихонько шелестеть. Хватка на затылке становится сильнее. Асар не просит. Асар смотрит зло своими глазами из ледяной воды и что-то говорит. Снова вижу его хуже, веки, наверное, снова опускаются, если все-таки смотрю через глаза. След от руки на щеке горячий. Но и это ощущение быстро отступает перед одним единственным желанием и силой. — Твои силы на исходе. У тебя есть два варианта, — говорит Асар мне в лицо, он прямо здесь, но одновременно и очень далеко, — либо ты отвечаешь на мой вопрос, отвечаешь четко и правдиво, и тогда я отпускаю тебя на кровать спать, — спать спать спать спать, — сколько ты захочешь; либо ты молчишь, отрубаешься и я отдаю тебя оркам и они делают с тобой все, что им взбредёт в их уродливые головы. Мне страшно. Но я больше почти не боюсь. Я не могу испытывать ничего, кроме желания уснуть. Объятия Ирмо прекраснее всего на свете, прекраснее улыбки мамы и гордого взгляда папы, прекраснее песен Кано, глаз Хуана, нежных рук Арвэн, доброго взгляда Элронда, заботы Иннары. Прекраснее всех оазисов, лесов, цветов, гор и морей. Прекраснее первой встречи с Асаром после шестидесяти лет в пустыне. Прекраснее дыхания Эонвэ в жаркий день. Помнишь, дорогой брат ветер, как я просила забрать меня с собой? Сотни лет назад. Я так хочу к тебе. Стать сном и ветром. И все. Мир вокруг почти не существуют. Моя голова повсюду, и Асар тоже в ней, но я уже далеко. Бирюзовые льдинки Асара уплывают. Их, кожаные сапоги, серые стены, уносит река сна. Она не очень мелодична. В ней лязг цепей, грубые голоса орков, окрики. В ней смесь многих неприятных запахов и касаний. Но самое главное, в ней колючее жёсткое и одновременно мягкое, пахнущее сыростью сено. Несколько раз меня пытаются вырвать из объятий Ирмо. Но я не держусь крепко. Ирмо улыбается мне и ласково перебирает волосы, шелестящие на ветру. Зачем вообще просыпаться, если можно навсегда остаться во сне? Почему-то это невозможно. Пол и сено становятся вполне ощутимыми. Болит поясница, уже привычно ноет левая кисть, а голова… не болит. Очень странное чувство. Слишком в сознании. Быть в сознании плохо. Страшно. — Ну открывай ты глаза, е мае! — голос рядом тоже становится очень четким. Я повинуюсь. Открываю глаза и рывком сажусь. Затёкшее тело отзывается тупой болью, онемевшее лицо чувствует, как впивалось в него сено. Поэтому я и не сплю обычно на животе. Напротив меня — грязное бородатое лицо. Бородатые лица и истощенные тела заполнили камеру. Глаза смотрят прямо и внимательно, рука поднята вверх, показывает, что нет оружия. — Быстро, просыпайся, комендант идёт! Комендант действительно идёт. Встаёт перед решеткой и сразу находит меня льдистым взглядом. Смотрит почти довольно, потому что видит, что я снова смотрю в ответ. И, не удерживаясь, оглядываю ещё раз камеру. Асару мое смятение нравится. Он выглядит вполне удовлетворённым. — Я решил — в знак старой дружбы, что ты можешь начать с чего-то менее отвратительного и ужасного. Хотя, это как посмотреть, — он показательно морщит нос и кривит губы. — Наслаждайся компанией своих новых соседей, Кенамиэн! Как насладишься достаточно, приходи поговорить. Когда он отходит, я снова смотрю на новых соседей, которые в его присутствии — те, кто были в сознании — замерли в неприятном ожидании. — Два дня спала, он на третий хотел тебя снова вызвать, — объясняет мне то же бородатое лицо. А так будет передышка. Асар специально даст мне промариноваться в этой бочке подольше. Я выдыхаю, чувствуя, как железный обруч на сердце немного ослабляется, и откидываю голову назад, на холодную каменную стену. Слёзы все равно льются, но так хоть не по лицу. — Ты бы болото не разводила, воды тоже нет, — предупреждает другое бородатое лицо. Если бы это так работало. Я закрываю лицо руками и несколько раз глубоко вдыхаю и выдыхаю, не давая волю рыданиям и фантазии. Значит, не отдал оркам. Бросил к мужикам в камеру. Соседи молчат. Утешать тут особо нечем. На смену тихой истерики приходит ужасное чувство голода. Сон всем хорош, там есть даже не хочется. И ничего не болит. — Еды нет, — отвечает первая голова на мой непроизвольный внимательный осмотр камеры. — Будет через часов шесть, не раньше. — Да, может, и раньше, — не соглашается вторая голова. — Комендант, небось, догадывается, что нам для устрашения девиц нужны силы, — голова смеётся, показывая редкие гниющие зубы. Этот человек на грани истощения, несовместимого с жизнью. Едва ли он представляет угрозу или станет ее представлять после одной кормёжки. Но за еду, пожалуй, драться будет. Я окидываю его оценивающим взглядом и мысленно даю себе затрещину. Стоять. Не опускаться до этого мышления. Асар этого и хочет. — Можешь не устрашаться особенно, — все-таки решает меня успокоить первый сосед, покрупнее и поживее. — Мы здесь не от того, что легко соглашаемся с тем, чего от нас хотят. — Наказаны за непослушание? — подаю голос я и сосед, кажется, почти радуется, что я могу говорить. — Лучшие из лучших, храбрейшие из храбревших! — восклицает беззубый. Значит, я в карцере для саботирующих работы. Убивать рабочую силу жалко, вернее, оркам-то не жалко, но то ли Асар, то ли Король-Чародей не велит из соображений экономии. Иногда, конечно, случается, но чаще сажают в карцер. Кто выживает, возвращается обратно и, предполагается, работает усерднее. — И не в первый раз. Неужели, настоящие бунтовщики? — Не убивают за повторное неповиновение? — я недоверчиво поднимаю брови. — Тебя ж не убили до сих пор! Хотя комендант, видимо, думает, что от нашего вида и запаха можно и откинуться, — хрипло смеётся беззубый. — От меня ему сведения нужны. Просто так не убьёт. — От нас от всех что-нибудь нужно, — первый сосед кивает на остальных в камере. Я замечаю, что кроме бородатых человеческих лиц, есть и эльфийские, такие же изможденные, худые, грязные, только безбородые. Может быть, здесь есть и мои знакомые. Примеряю на лица узников улыбки и блестящие глаза, но никто не похож. К лучшему, пожалуй. День тянется одновременно бесконечно и быстро. Все кажется хорошим, по сравнению с нескончаемыми днями без сна. Но тогда бояться уже не было сил. А сейчас страх, отчаяние, злоба снова собираются где-то внутри и расползаются по всему телу. Мутит и очень хочется есть. Пить пока хочется не так, не до того, чтобы лизать стены, через которые сочится дурно пахнущая влага. Моих соседей всего восемь: четверо людей, трое эльфов и один гном. Голова работает слишком хорошо и запоминает много всего, в том числе их имена, быстро рассказанные истории, особенности поведения — ненавистная привычка оценивать собеседника как потенциального противника. Против всех сразу я бессильна. Но я быстро понимаю, что единодушия среди сокамерников нет, и вряд ли они объединятся только ради того, что испортить мне жизнь ещё больше. Первая бородатая голова — что-то вроде местного главаря, человек из озерного города по прозвищу Гвоздь. — Вообще клички все эти — дурной тон, — объясняет мне Гвоздь, — словно мы животные. Они этого и хотят: чтобы мы забыли, что мы люди. Свободные и со своей волей, — в ответ на это беззубый бородач невесело хмыкает. — Но Гвоздем меня назвали не просто так, так что для меня это добытое в бою звание, — он говорит это с подобием горделивой ухмылки. — Гвоздь все колет пятки коменданту через прочную подошву. Куда его ни засунь, е б мать, везде торчит и мешает, — Беззубый хрипло смеётся. Я делаю вид, что это все не со мной. Смотрю со стороны, как на страшную историю, которую пересказывают без подробностей. Кена растворяется в серой грязной холодной и влажной стене. Мысли прыгают по камере расплывчатыми картинами, неудержимо возвращаются к самым болезненным эпизодам. Кена хорошо помнит, как ее привезли, вместе с другими эльфами, в Крепость. Дорога в Крепость, наверное, самое страшное, что с ней когда-либо происходило. Даже страшнее, чем морок Моргота ещё в Амане. Там — просто неотвратимость. Здесь — мучительное, выворачивающее душу ожидание. Ожидание жестокой расправы или невыносимой жизни, хуже всего было от того, что сохранялась надежда на лучший исход. Но для лучшего исхода нужно было выбирать лучшие варианты, все время находиться в напряжении и искать выход даже там, где его нет. А ничего не находится. Сердце заполняет страх, страх мешает думать и трезво оценивать ситуацию. Единственным хорошим решением, которым Кена до сих пор гордится, было осанвэ Малинэну: «ты меня не знаешь». Поражение было неизбежным. Если Малинэн еще мог тягаться с десятком орков, набросившихся на лагерь, то Кена, ушедшая собирать хворост с одним ножом на поясе, точно не могла. Орки приняли Кену за тщедушного эльфийского воина и отправили с другими набранными в разных концах леса пленными в Крепость для оценки начальства. Знали бы они, что Кена женщина, что бы сделали? На ум приходили только варианты хуже. Может, притвориться мужчиной, пусть и ненадолго, было хорошей идеей. Хорошей ли идеей было перед тем, как бой окончательно проигран, вверить кольцо лесу, Кена не знала. Если Келебримбор жалеет о своих творениях, пожалеет ещё и об этом. Необходимость скрываться, вечная борьба за право обладать этой силой, ссора с могущественными лицами Средиземья, осуждение, попытки исправить непоправимое и — вишенка на торте — пленение темной силой. Жизнь ли это, которую она сама выбрала, или уже злой рок — Кена не знала. Думать об этом не хотелось, но навязчивое чувство вины за то, что она угодила в эту яму, не отпускало. Потому что могло быть по-другому. Могло. Коменданту привели новую порцию заключённых для допроса. Всегда были полезные пленники, а, может, дело было в том, что комендант обладал удивительной способностью доставать пользу из каждого. Внешне он мало изменился, настолько, что Кена сначала не поверила глазам. Ему место в чудесном саду в пустынном городе, в разрушенной белой башне, на шелковых подушках за игрой в Ошир. Асар в чёрной мантии казался совсем контрастным и отчего-то хрупким. Серые каменные стены, орочья возня, сгущающаяся, почти видимая темная аура ему совершенно не шли. Кена прятала лицо, старалась не смотреть, чтобы не выдать себя. Стойкое ощущение, что будет хуже, если ее узнают, перебарывало страх перед работами на каменоломне с надзирателями-орками. Асар прошёлся по залу, наверное, единственному просторному помещению в этой странно построенной, нелепой и тесной крепости. Лёгкие шаги отдавались эхом в каменных сводах зала. Майа строгим голосом поднимал лицо каждого пленника. Ему не надо было пачкать руки. Хотя новенькие всегда были ещё чистенькие. Кену он узнал почти сразу. Даже пыльные и мокрые волосы отдавали медью. Убедился, когда пришлось жесткой хваткой, чтобы не вырывалась, поднять лицо и наткнуться на угольный взгляд. Злой и знающий. Кене показалось, что Асар тогда растерялся. Быстро взял себя в руки, конечно, комендант же. Начал с ней какую-то задушевную беседу, которую она помнит уже плохо. Почти ничего после того, как Асар отправил ее после первого, легенького, светского допроса в ее «комнату» не помнит. Впечатлений хватило на дорогу до Крепости, в память въелись острый изгиб варгового седла, колющий бок, безвольно мотающаяся голова оглушенного Филина и кровавая дорожка на его виске, сереющая на подступах к Дол Гулдуру трава, сухие ветви, ломающиеся под тяжелой стопой варгов и смрад их шерсти, грубая орочья речь, каждое слово которой казалось разоблачением и угрозой. Были ли следующие разговоры с Асаром хуже дороги? Может, и были. Особенно после того, как он начал лишать ее сна. Пытка неочевидна, не грязная. Ему не нужно было ее калечить и как-то специально пугать. Просто обессилить, довести до такого состояния, при котором она бы все рассказала сама. А потом бы он отправился с ней на место, где она оставила кольцо, и кольцо забрал бы. Возможно, сделал бы ее прислужницей Темного Властелина, чародейкой на службе, вполне неплохая и безопасная должность. Что-то такое он и обещал. — Моя цель — не заставить тебя страдать, — объяснял Асар, в деланном или настоящем разочаровании от ее упрямства. — Моя цель — получить кольцо, которое ты спрятала. И мы можем сделать это по-хорошему. Это по-хорошему — пока Кена жила в комнате, почти нормально ела два раза в день, даром, что еда не лезла, и ходила на допросы, где Асар ее не бил и почти не позволял своим помощникам, эта жизнь, пожалуй, и похуже дороги. Слишком нормальная жизнь в слишком ненормальном месте. Где других, тех, на кого комендант не считал нужным тратить время, отправляли к умельцам, которые за несколько дней, а то и за несколько часов доставали нужные сведения вполне приземлёнными способами. Гниющая дырка на месте, где некогда находился глаз, на изможденном эльфийском лице в первый день стала для Кены вполне яркой иллюстрацией того, что может с ней случиться. Не случалось по милости Асара. Асар был добрым комендантом. Это Кена поняла за первые десять дней жизни в Крепости. Будь такой комендант у Майтимо, может, и ему не так худо было бы. Кена почти уверена, что не будь Асара, ее бы кинули в бочку со змеями или заставили бы напуганных до смерти крыс начать есть ее тело. Или вырвали бы ногти, сожгли бы волосы, выдавили глаз. Изнасиловали бы дубинками или бутылками. Или отдали бы для развлечения оркам. Столько всего, оказывается, можно придумать. От того, что Кена придумывала себе, было хуже всего. Асар, конечно, внушал ей необходимость подчиниться, пугал, ругался, уговаривал, но не делал ничего действительно ужасного. Асар считал, что если ее подвергнуть физическим пыткам, то она просто умрет. Уйдёт в Мандос и все. И прощай колечко. С крысами и огнём, может быть, ещё даже договорится. Кена не разубеждала его, даже наоборот, почти ушла после первой боли. Асар отправлял отряды разведчиков на место, где взяли Кену, и даже ездил сам. Но ничего не нашёл. И когда Кена говорила, что не знает, где кольцо, даже не врала. Асар не верил, чтобы залезть в ее голову, не давал спать. Голова у Кены ехала. Асар не был искушён в обращении с эльфийской сознанием и не отследил момент, когда голова поехала уже слишком сильно. Вместо кольца он видел, как все вокруг прорастает сухой травой, среди которой ходят индюки, иногда всплывают лица незнакомых эльфов. Ничего полезного. Со злости обещал кинуть ее оркам, как кость собакам. Кидать было жалко, но и угрозу не выполнять было нельзя. Кена понимала, что ей снова повезло. Везение не вечно. И если Асар второй раз залезет ей в голову и увидит ее страхи, надавить на болевые точки так, чтобы она сломалась и все рассказала, будет не сложно. Кена решила, что Гвоздь был вполне нормальным человеком. Сознание, облетев крепость и покружив под темным каменным потолком камеры, опустилось обратно. Гвоздь был смелым, даже очень, и по-своему благородным. Трое других людей были его бандой. Силой банда не обладала. Но умела устраивать неприятности. Иногда их ловили. Когда ловили — отправили в карцер. Некоторые умирали от истощения, кто жил — жил принципами банды — вредить, пока жив. Это здорово поддерживало бодрость их духа. Эльфы, державшиеся особняком, такой бодростью похвастаться не могли. — Если хочешь выжить, надо знать грань своего страха, — наставляет Гвоздь. — Бояться слишком сильно — сам себя изнутри погубишь, — Гвоздь свистит и крутит пальцем у виска, — и помрешь. Немало мы таких видели. — Верно, верно, — согласно кивает Беззубый. — Но не бояться совсем — значит не оценивать правильно опасность. Помрешь быстро и глупо из-за какой-нибудь ерунды. Как Варка в прошлом месяце. — Точно, Варке храбрость в голову ударила, на слова надзирателя огрызнулся, хлыстом получил, огрызнулся ещё раз, — Бран делает многозначительную паузу, поджимает губы и разводит руками. Я догадываюсь, что этот Варка получил второй удар, с жизнью уже не совместимый. — Поэтому ухо востро держи. Где надо, прогнись и уклонись, где надо — исподтишка ударь. Авторитет Гвоздя среди моих сокамерников был непререкаем. Но держится он не только на умении выживать в заточении. Есть в Гвозде что-то, почти незаметное, проскальзывавшее редко в упрямом взгляде, что говорит: я хочу жить, но жить как человек, и против истинных своих принципов не пойду, хоть все кости переломайте. Беззубый не такой. Его жизнь в Крепости потрепала так, что он держится на грани безумия и сумасшедшей решительности сделать какую-нибудь яркую дрянь напоследок и помереть. Бран чаще молчит, долго и зло смотрит на орков, как смотрят новички. Когда я тянусь к кружке вне очереди, Бран ударяет Юста, который было потянулся мне дать по пальцам, по руке. Несильно, но ощутимо. Гвоздь следит, чтобы воды всем досталось поровну. Себе больше не берет, но и не дает другим нарушать строгие правила. Смотрит на меня. Я возвращаю ему тяжелый взгляд и отвечаю, что не собираюсь вырывать чужое, так что стращать меня не надо. Гвоздю этого достаточно. Юст тоже ругается не долго: его уводят через несколько часов, и больше мы его не видим. Эльф из авари, которого банда Гвоздя нежно звала Дичком, а местные эльфы — Аваром, держится в стороне ото всех, и косится на сокамерников не то опасливо, не то презрительно. — Есть три типа пленников, — рассказывает Гвоздь. — Первые, как мы, сохраняющие здравый рассудок за счёт того, что находим для себя причины жить и помнить о том, кто мы есть. Вторые — те, у кого поехала голова уже безвозвратно, и их что в темнице оставь, что на волю отпусти, уже без разницы — беда и только. Такой гном королевский, — Гвоздь кивает через тёмный коридор на другие камеры. — Хороший мужик был, но все, тю-тю. А третий — те, кто в переходной стадии. Недосумасшедшие-недоразумные. Вот Дичок — третий, с уклоном в безумие. Ты тоже третий, — я удивлённо поднимаю брови, — но пока посередине. Хенгест тоже третий, — он кивает на Беззубого, я со стыдом понимаю, что даже в голове называю его только кличкой. — О, порой во мне просыпается такое безумие! — глаза Беззубого сверкают. Он выглядит сумасшедше-счастливым. — Ты, пока можешь, этой стороны держись. С ума всегда сойти успеешь. А назад дороги нет. — Я думала, у тебя другой список: крепкие орешки, стукачи, неженки… — Это орочий список, — Гвоздь кривит губы и почти сплевывает на пол, но под укоризненным взглядом Брана передумывает. — Это они делят по тому, как с кем работать. А мой список — подходит для всех. В сущности, не важно, стукач ты или крепкий орешек, если головой совсем поехал. Я уважительно поджимаю губы и не спорю. Гвоздь в плену больше восьми месяцев. Вряд ли он настолько наивен, что не отличает «добродетель» от «трусости», как разделяла я и, наверное, большинство новичков. Но Гвоздь выше того, чтобы делить по этим тюремным понятиям, оценивая в первую очередь состояние пленника и его возможность или невозможность выжить. Два других эльфа из синдар тоже держатся особняком. И, скорее всего, колеблются между первым и третьим видов пленников по списку Гвоздя. Между собой говорят только на синдарине, в разговоры Гвоздя не вступают. Поначалу мне, как и банде Гвоздя, они не считают нужным называть свои имена. Но когда я заговариваю с ними на эльфийском, оживляются и представляются Гвиритом и Лаэтором. Рассказывают, что жили на юге леса и не бежали, когда тьма начала захватывать все вокруг. Бежать решились слишком поздно и угодили сюда. — Вы жили все это время с конца Долгого мира в умирающем лесу под боком с Крепостью? — я думаю, что нахожусь уже ближе ко второй стадии, тех, кто поехал головой, и разучилась понимать эльфийский. — Это был наш дом, — скорбно опускает глаза Гвирит. — Мы не могли просто от него отказаться. — Да, но ведь… — я непонимающе перевожу взгляд на Лаэтора. — Ещё мы думали, что, может, скоро все закончится. Станет как прежде. Мой взгляд, должно быть, его обижает. Он недовольно хмурится и отворачивается. — Сейчас уже поздно об этом думать, — я устало выдыхаю. — Ничего не исправить. — Исправить, — влезает Гвоздь, немного знающий синдарин. — Надо только быть решительным и острожными. Гнома зовут Ури. Он угодил в засаду со своим королем, Траином из Эребора, который, по словам Гвоздя, сходил с ума где-то в другой камере. Ури тяжело переживал сумасшествие и заточение своего правителя. Тяжелее, чем своё. Злился на орков почти как Бран. Только устало, из последних сил. Отчего и попал в карцер. Отказывался работать в кузнице. Ури жалуется мне на кхуздуле на все их беды и напасти, после чего я, потрясённая, но слишком уставшая, чтобы его утешать, отсаживаюсь ближе к Авару. Уйти в тесной камере некуда. Авар чуть дёргается, но остаётся на месте. Я прислоняюсь к стене и почти мгновенно проваливаюсь в сон. Авар тихо сидит рядом и прислушивается к моему дыханию. Он первый раз видит, чтобы эльф в Крепости так мирно спал. Мирно спал только Гвоздь — человек с жесткими и упрямыми глазами и сильными руками, который не тратит силы на злые переглядки и орками, но попадает с ним Авар в карцер уже второй раз. Авар слышал от других эльфов, что и Гвоздя сюда сажали не просто так. Гвоздь бунтовал методично, а сам Авар — припадками, почти неконтролируемыми. Не будь он так искусен в выделке кожи, его бы давно уже убили и дело с концом. — Комендант нас специально бережёт, — как-то раз говорит мне Авар. Он говорит уверенно и смотрит в пустоту, но все это звучит не слишком убедительно. — Не хочет что ли руки пачкать в крови. Отдаёт тех, кто ничего не умеет, на истязание палачам. Или бросает помирать, как гномьего короля. Короля кормят ещё реже, чем нас тут, и все же какую-то еду приносят. Зачем коменданту это? Кто его знает. А тех, кто полезен и может работать — убивать не велит. Оркам запрещает ломать нам хребты, — Авар блестит глазами в темноту и скалится. — А по мне — так бы и не запрещал. Все закончилось бы быстрее. Когда я возвращаюсь после следующего разговора с Асаром, я понимаю, что с соседями мне действительно повезло. Асар был проницателен, но не понял, что этими мужиками, к которым он меня кинул, меня не напугать. Разговор с Гвоздём и вовсе придал мне сил. Впервые за все время в Крепости я чувствовала, что ещё могу побороться. Асар был разочарован. Неприятно удивлён и разозлен. Асару не нравилось мое спокойствие. — Все-таки перестарался я с лишением сна, — бормочет он, отпуская меня. Решил, что тоже голова едет. Ну, может, так и есть. Я уже не очень помню, как было до этого. В любом случае, пока он не придумал ничего нового, а снова пытать бессонницей не решается. Отправляет обратно в карцер. В милый карцер, который, когда орки кидают меня в камеру, встречает подставленными от падения на пол руками Брана, сбережённым кусочком хлеба, участливыми взглядами, даже Авар смотрит с интересом и почти сочувствием. — Честно говоря, мне с вами намного приятнее, чем когда меня поселили в отдельной комнате, — признаюсь я и благодарно улыбаюсь. — Ну я бы от своей комнаты не отказался, — задумчиво чешет бороду Беззубый. — Ещё бы кровать помягче да двухразовую кормежку. И все, не на что жаловаться. — Если комнату предложат, ты б не отказывалась, — советует Гвоздь. — Комендант явно готов идти на сотрудничество. Но и его добрая воля закончится. — Говоришь так, будто он пообещал комнату тебе, если ее убедишь, — вскидывает голову Ури, чуткий до любой возможности сотрудничества с властью и злой даже от мысли об этом. — Увы, — Гвоздь грустно разводит руками. — Да и мне комната ни к чему. — Мне тоже, — я качаю головой. — Больно ценное бережёшь? — спрашивает Беззубый. — Я бы рассказал, но так, чтобы все наоборот, плюнул бы им в лицо, поспал бы ночь на кровати перед казнью зато, — его глаза сверкают мстительной радостью. — Ты б лучше на кровати сосредоточился, чем на возможности плюнуть в лицо перед смертью, — Гвоздь устало трёт переносицу. — А что до того, говорить или нет: если есть то, что рассказать можно, лучше скажи, скрыв главное. Получишь время и возможность подумать. А если глаза вырежут, назад не вернешь уже. Понимаешь, о чем я? — Да, — я тоже устало вздыхаю. — Надо оценивать, — все же решает растолковать Гвоздь, не убежденный моим вялым ответом. — Здесь сидеть тоже — никому лучше не сделаешь. А так, чтобы и то, что нельзя раскрыть, не раскрыть, и при этом себя в могилу не свести — вот дело. И пользы больше и для тебя, и для тех, кому помочь захочешь, потому что хоть возможность появится. — Когда ты станешь замом коменданта, обязательно нас не забудь, — ворчит Бран. — Эх, — Гвоздь машет на нас рукой. — Не тратьте силы ещё и на злобу на меня. А ты, Кена, подумай. — Нет, плохой из меня хитрец, — я качаю головой. — Вот сдаваться — тоже не дело, — недоволен Гвоздь. — Рано сдаваться, тебе так точно. Думай. И делай. Через дня три после второго допроса к нам привели ещё одного эльфа. Ещё не истощённого синду по имени Крабан. Или по прозвищу. Здесь уточнять не принято. Его приняли почти радушно. Гвоздь сказал, что я камеру сплотила и теперь мы почти что добрые соседи, принимающие нового жильца с распростертыми объятиями. Авар и Ури объятий не раскрывают. Просто чуть двигаются, освобождая место на полу. Крабан не решается сесть. — Будешь стоять, быстрее устанешь и захочешь есть. Ужин не скоро. В отличие от Беззубого и других Гвоздь никогда не говорит «кормежка». Крабан садится у самой решетки, еще не зная, что это плохое, продуваемое сквозняком место. — Ты как будто нас опасаешься больше, чем надзирателей, — удивлённо и нетактично замечаю я. — А стоит? — Крабан осматривают камеру оценивающе и задерживает взгляд на крепких руках Гвоздя, Брана и Ури. — Не стоит, если ты с нами на одной стороне, — обтекаемо отвечает Гвоздь. Крабан пожимает плечами. — Надо их с Аваром вместе посадить, — Гвоздь легонько тычет меня локтем под рёбра. — Пусть вместе мрачно молчат. Гвоздь уже начинал скучать без дела. Пусть этим делом и была изматывающая работа в кузнице и попытки создавать надзирателям и коменданту неприятности. Крабан поднимает голову и смотрит на Гвоздя спокойно: — А у вас принято, чтобы новенькие развлекали песнями и плясками? — Не принято, — быстро соглашается Гвоздь. — Плясать у нас негде, но если спеть пожелаешь — пожалуйста! Мы не против. — Я недавно в одной камере сидел с чудаком, он по-совиному ухал по ночам. Распугивал мышей. Я дергаюсь и бросаю на Крабана жадный взгляд. Ухает по ночам только Филин. Как он там? — Знаешь его? — Крабан замечает мой взгляд. Я пожимаю плечами и обманчиво расслабленно облокачиваюсь о стену. — Нам бы такой не помешал. — У нас теперь мыши просто пробежать негде, — недовольно бурчит Лаэтор. — Мыши могут себе позволить жить в более приятных условиях. Один или два раза в день — в зависимости от караульного и его настроения — нас водили справить нужду. Устраивать нужник прямо в общих камерах Асар не стал, знал, что это станет таким рассадником грязи и болезней, при котором заключение вообще делается бессмысленным. Хотя какой смысл водить один раз в день, когда пленники страдают от холода и плохой пищи?.. Но правила есть правила. И так хватило умирающих от простуды и истощения, а работы в Крепости, благодаря великим планам коменданта, только прибавлялось. Общественный нужник для пленников, конечно, тоже был далёк от идеала. И все же лучше, чем в камере. Одна из дыр в полу, ближняя к стене, была даже за импровизированной перегородкой: стопка с ведрами-«утками», стоящая тут же, служила плохой ширмой, но лучше, чем ничего. Не договариваясь, мы решили, что я буду ходить туда. В целом мне было все равно. Меня удивляло, что некоторых из моих соседей это может беспокоить, но я не спорила. Вообще соседи воспринимали этот выход как прогулку, возможность размять затёкшие конечности, перекинуться парой фраз с другими пленными. Бран молодцевато разминал плечи, за что получал болезненные тычки дубинками орков. Гвоздь выведывал новости. Один раз на такой прогулке я встретила Малинэна. Мы договорились друг друга не выдавать. Но не смотреть долгими взглядами было сложно. Малинэн со времён первого плена у орков в Мглистых горах умел держать лицо. И все же я видела, как дергаются его губы. «Все хорошо. Асар пока не знает, что со мной делать. У меня хорошие соседи. Как ты?» Я тоже стараюсь на него прямо не смотреть, не задерживать взгляд больше, чем на других эльфах. Малинэн, как и почти все относительно молодые эльфы Средиземья, ответить осанвэ не может. Но он легонько кивает мне в ответ. Стоит ли говорить, что на трогательное воссоединение такая встреча не похожа ни разу? Смрад общественного нужника и соответствующие звуки. Но Эру, как же все равно. Для меня Малинэн — красивый и родной, хочется видеть его чаще, пусть бы и в нужнике. И так же сильно хочется не видеть его больше никогда в пределах Крепости. С Малинэном самое страшное было то, что его могут использовать против меня. Или, если бы меня сильно запытали, он бы сам пошёл выторговывать сделку. Малинэн в этом плане был точно вторым типом пленника в описании Гвоздя: физические пытки его не пугали, как сумасшедшего. Но вот против боли друзей он бы не устоял. Я бы тоже. Именно поэтому мы договорились, когда встретились по дороге в Крепость на спинах варгов, что будем молчать до последнего. Даже добренький комендант Асар не побрезговал бы использовать нас друг против друга. Свет солнца до Крепости не доходил. Мы не видели, что творится на улице, окон нигде, где нас водили, не было. Но по резкому похолоданию камерный совет заключает, что пришли заморозки. Новостей, которые можно было бы обсудить, у нас не много, так что рассуждения о внезапном похолодании и изменении направления ветра смакуют целый день. Спать холодно. Первый раз по-настоящему холодно. Я сочувственно смотрю на людей, которые холод и вообще лишения чувствовали особенно остро. — Если ты думаешь, что выглядишь лучше и бодрее, вынужден тебя разочаровать, — Гвоздь зябко поводит плечами и растирает оголенные руки. Я быстро понимаю, что он прав. Холодно всем, даже гному. Но Ури держится молодцом и не показывает до последнего. Самый закалённый — Авар. Он кидает эльфам: — Я в лесу часто спал на голой земле, так что холода не боюсь. — Я чувствую разницу между голой землей и голым камнем, — стучит зубами Гвирит. Хуже всего Беззубому. Он слабее, старше, немощнее и истощен сильнее Брана и Гвоздя. Его трясёт крупная дрожь, но он не понимает. Его полубезумие отчасти его спасает. Мы собираемся кружком плотнее. Крабан и Авар Беззубого согревать не хотят. Крабан брезгует, а Авар — не видит смысла. Я кидаю на них раздражённые взгляды и сгребаю сено под Беззубого. Но сено мокрое и холодное, едва ли согреет. Орки-надзиратели в начале коридора согреваются самогоном и накидывают на плечи меховые жилетки. — Эй, охранники, поделитесь самогоном, а то помрут все ваши пленники! Кого коменданту тогда допрашивать? В ответ на мою неудавшуюся провокацию орк Узук подходит к решетке, смотрит на нас с недоброй ухмылкой и плещет самогон из фляги поверх голов в камере. Жгучая капля попадает в глаз, и я морщусь. Узуг гогочет и отходит, напоследок ударяя дубинкой о прутья решетки. Звон расходится по коридору эхом. — За коменданта не беспокойся, новых найдёт! — Его сменить сегодня должен Марбак, он посговорчивее, — в наступившей почти тишине утешает меня Бран. — Нам ничего сегодня не дадут, — Гвоздь зло смотрит в закамерную пустоту и трясёт головой, возвращает ровный взгляд. — Завтра утром, если повезёт. — Но он не доживет до утра, — шиплю я, хотя Беззубый бы вряд ли понял мои слова. — Значит, не доживет. Я смотрю на Гвоздя с той злостью, которую не могу выплеснуть на Асара и надзирателей. У меня, кроме грязной рубахи, штанов, и сапог нет ничего. Сапоги на Беззубого не налезут. Но просто смотреть, как он трясётся и медленно и мучительно умирает от холода — очень тяжело. Ночью я не выдерживаю и плачу. Бормотания Беззубого слушать невыносимо, настолько, что хочется его ударить, лишить сознания, убить, чтобы он наконец замолчал. И всех, кто клацает зубами рядом. Я ненавижу себя за эти чувства, плачу и мысленно зову пустыню. Ночью в пустыне холодно. Но утром встанет ослепительное солнце и будет палить землю равнодушно и безжалостно. Я так хочу почувствовать это солнце на своей коже. Даже если оно меня сожжет. Я беру Беззубого за руку и с трудом удерживаю. — Ты скоро будешь там, где земля покрыта горячим песком. В него можно зарыться, как в тёплый кокон, — шепчу я. — А потом пойти купаться в тёплое море. Оно будет качать тебя на волнах, омывать раны целебной водой. Солнце будет тебя согревать. А потом тебя накормят и уложат спать на самую мягкую перину. Беззубый поворачивает ко мне голову: глаза на выкате, трясущийся вечно открытый рот, впалые щеки в бороде. Он реагирует скорее на звук, чем на смысл слов. — Ничего не бойся. Скоро будет тепло. В какой-то момент мне действительно кажется, что становится теплее. Пустыня, может быть, ответила на мой зов. И пришла к нам, чтобы поделиться жаром, от которого бегут путники днём, молясь о прохладе. Гвоздь лежит под боком и тоже греет. Перед лицом — почти тёплый Ури. И я вспоминаю, как мы с Килианом в холодные пустынные ночи, не обременённые дополнительной поклажей в виде одеял и матрасов, спали в обнимку. Тогда наша жизнь не нравилась нам обоим. И все же это было лучше, чем сейчас. К утру Беззубый умер. Но его выносят не сразу. Он лежит с нами, тихий и недвижный почти до вечерней кормежки. Может, виной этому злорадство орков, новая возможность заставить пленников страдать, а может — перепитый холодной ночью самогон, после которого двигаться и мыслить так тяжело. Я смотрю на медленного надзирателя Вазга, то и дело прикладывающего к голове флягу и ругающегося, и думаю, что скорее второе. Эльфы, за исключением Авара, сторонятся тела больше остальных. Лаэтор и Гвирит негромко поют поминальную песнь. Пока в решетку не прилетает пустая фляга. Я сижу у решетки и опять остатки самогона попадают на лицо. От неожиданности я дергаюсь назад, на Гвоздя, который быстро меняется со мной местами, вытягивает руку и втаскивает флягу через прутья в камеру. — Пей, быстро, — всучает мне флягу. Я, не раздумывая, делаю глоток и передаю флягу Гвириту, который тоже совсем озяб. К моменту, когда Вазг добирается до камеры и гремит замком, отпирая, мы все сделали по глотку. Крошечному, но все равно обжигающему. Гвоздя, под наш протестующий крик, вытаскивают из камеры в коридор и бьют ногами в живот и спину, показательно и в назидание. Бран и Авар смотрят волками на двух других надзирателей, направивших на нас острия копий, чтобы не дергались лишний раз. Гвоздя бросают обратно, он болезненно скручивается, но все равно шипит: — Плевать, хоть так. — Дай посмотрю, — я было протягиваю руку, но Гвоздь отмахивается и протестующе отодвигается. — Не на что там смотреть. У Вазга подкованные ботинки. И здоровенные лапища. Таким сочетанием можно сломать рёбра с одного удара. Мои бы точно сломались. Но чем помочь Гвоздю? У меня нет ни инструментов, ни лечебных трав, ни даже воды, чтобы омыть рану от грязи. Крабан вздыхает и держит Гвоздя, пока я все-таки подбираюсь к нему и кладу руку на голову. «Боли нет, Гвоздь. Не было и не будет.» Не знаю, срабатывает ли мое внушение, я сама очень хочу в него верить. Может, немного помогает именно эта вера. Гвоздь расслабляется и устало распрямляется на полу. На рёбрах наливается синяк. Но Гвоздь крепкий, целый, пусть и немного гнутый. У него все будет нормально. К вечеру выносят тело Беззубого, дышать становится немного легче, но ночью холод наползает с новой силой. Мы не знаем наверняка, что это ночью холоднее, но предпочитаем так думать, чтобы сохранить какую-то связь с внешним миром. Крабан тихо рассказывает, как недавно ночью гулял по лесу. Перед ним летали светлячки и он шёл за ними, ни о чем не думая. В Крепость Крабана привели, конечно, не они, а несчастный случай. Я чувствую, что тоже расслабляюсь. Если думать о светлячках, пустыне, тёплом баюкающем море, то становится не так холодно. Я накрываюсь волосами, как платком, и они немного греют. Я рассказываю, что когда-то у меня была замечательная рубашка из волшебного льна, которая грела в холод и охлаждала в жару. Авар вспоминает, как ловил рыбу в ручье и вода была прозрачной и сверкала солнцем. Я перевожу его короткий рассказ, и мы погружающемся в созерцательное молчание. Солнечные лучи играют только в бирюзовой воде глаз Асара. Он как-то проносит остатки солнца через мрачные коридоры. Я ловлю их, и они тают у меня в руке. Свет уходит из глаз коменданта. — Ну что, Кена, те же лица, то же место, тот же вопрос. Я наклоняю голову вбок, силясь рассмотреть, не блеснёт ли солнце в боке отполированного кувшина за спиной Асара. Но солнце не показывается. Вместо него в открывшуюся дверь заводят другого узника, и я мгновенно узнаю в крупной даже в худобе фигуре Филина. Сердце пропускает удар и Асар, внимательно следящий за каждым моим движением, конечно, замечает, как дёргается глаз и я с трудом возвращаю себе привычный ритм дыхания. Его моей маской отстранённости и безразличия не провести. — Сегодня у нас — специальный гость, — Асар криво улыбается. — Нет нужды вас представлять? Филин поднимает голову. Выглядит он плохо. И я догадываюсь, что будет ещё хуже. Упрямый взгляд говорит: молчи. — Итак, правила простые. Я задаю вопрос, и до тех пор, пока не получаю удовлетворительного ответа, твоего друга Филина наш заплечных дел мастер будет знакомить со своими инструментами. «Не посмеешь» — зло смотрю на Асара и вижу только коменданта. Филина закрепляют в колодках для бичевания. — Где кольцо? В ответ на мое молчание Филин получает несильный, пока предупреждающим удар хлыста промеж лопаток. Сдерживает стон боли, но от неожиданности охает. Филин не Гвоздь, в нем нет ни сумасшедшей решимости, ни умения и желания торговаться, ни хорошей переносимости боли. Филин не выдержит. Когда кнут проходится по его спине второй и третий раз, я дергаюсь вместе с ним. На четвертый кричу за него. Кажется, будто все это не по-настоящему. Этого не может быть. Я не чувствую обжигающего следа от кнута на своей спине. Не чувствую боли. Но Филину больно до хрипа и пота на висках. И страшно. Асар предусмотрительно дал много времени, чтобы я отдохнула и была готова к допросу. Голова не плыла, но лучше бы плыла, потому что смотреть на это нельзя. Разве я смогу носить кольцо земли когда-нибудь, зная, что Филин за него расплатился кровью? Свою кровь как будто не жалко, хотя после разговоров с Гвоздём и ее жаль. Я вкладываю во взгляд всю ненависть, которую сейчас на Асара можно выплеснуть. — Ты… уродливый и отвратительный. Повезло жителям твоего города, что наконец от тебя избавились, может, заживут. Лицо Асара кривится. Он возвращает мне брезгливый взгляд. Но вместо того, чтобы выплеснуть злобу на меня, поворачивает голову к палачу: — Разве я велел останавливаться? Филин стонет, его голова безвольно опускается, я больше не вижу его лица. Хочется сбежать очень сильно. Мне кажется, я даже начинаю выползать из тела и подниматься по стене, растекаться по потолку. Но даже отсюда Кена видит, что Филина до сих пор хлещут кнутом по спине. Рубаха кровавыми клочьями висит по бокам. Такими темпами скоро к кусочкам ткани прибавятся кусочки кожи. — Насмотрелась? — Асар собран и напряжен, но старается казаться спокойным. Я вижу, что ему все это не нравится. И у меня нет к нему безусловной ненависти. Но и жалости нет. — Остановись, я прошу тебя! — я накричалась и наплакалась, голос сорвался, остается только жалобно хрипеть. Асар поднимает руку и объявляет перерыв истязаниям. Палач весь взмок, но выглядит счастливым. Ублюдский человек. Асар от его улыбки чуть морщится и быстро переводит холодный взгляд обратно на меня. Филин не шевелится. — Скажи мне, где кольцо, и я отправлю твоего друга в лазарет. А потом все равно убьешь. Или заставишь работать до потери эльфийского облика. Я представила, как Филин после лазарета становится палачом и сам хлещет до кости других пленников. Живот крутит, непереваренный ещё завтрак — какая-то каша из каменного, почти не разварившегося зерна, серой массой выходит наружу. Попадет на волосы и сапоги. Очень хочется пить и вытереть рот. И ещё сдохнуть. Непривычное желание. Здесь привыкаешь вообще о таком не думать. Чтобы не сойти с ума. — Видели бы тебя те, кто считал тебя спасителем, — не поднимая головы бормочу я. — Сколько бы вышитых наволочек получил? Я думаю, ни одной. Асар даже не одергивает меня. Встаёт со стола и подходит ближе, не трогает меня, даже не откидывает привычным жестом голову за волосы назад. Просто стоит и ждёт. Пока не произнесу то, что, мы оба знаем, я должна сказать. — Ты мразь, Асар. Надо было найти способ выжечь тебя ещё тогда, пока ты не разросся до большого зловонного болота. — Комендант, мне… — начинает было возмущённый палач. — Нет. — Я запачкалась с тобой больше, чем в воняющих немытыми телами камерах и общественных нужниках. Ты хуже ямы с дерьмом, Асар. Палач, скорее всего, думает, что я уже свихнулась. Комендант выглядит всегда опрятно и даже элегантно. Красивее всех эльфов, по крайней мере в Крепости. Бледный, конечно, стал и хмурится только, совсем удовольствия не получает. Показать бы ему, как здорово, когда видишь, как от твоего легкого движения расходится быстро и плавно кожа. Как можно рисовать на телах. Рубцы с подкожным кровоизлиянием, рассеченные раны, глубокие и лёгкие. Можно не больно ударить так, чтобы крови было много, а можно до ужаса больно так, чтобы не было совсем. Мы с Асаром слушаем, как это самозабвенное любование ремеслом растекается по камере, расплывается блаженной улыбкой по стенам, перескакивает на стол с инструментами, нежно оглаживает цепи и щипцы. — Ну? — Асар все так же стоит надо мной, я смотрю на его нетерпеливо постукивавший по полу правый носок сапога. — Я расскажу. Я поднимаю голову, признавая поражение. Все эти злые слова, которые Асар заслужил, должны были его скрасить. Но поражение есть поражение. Все сразу делается бессмысленным. Вся моя прошлая стойкость, молчание и терпение Малинэна, все мои старания сохранить кольцо от посягательств, все мои годы отшельничества, чтобы никто не нашёл, смерть Килиана… Перед глазами всплывает лицо Гвоздя, который укоризненно качает головой и закатывает глаза. Останавливаюсь, не даю себе в полной мере в это поверить. Гвоздь прав. Ничего не кончено. Надо думать. Асар смотрит на меня с выражением почти облегчения. И совсем не злится за все, что ему наговорила. Ну я бы на его месте тоже не злилась. Смотрела бы даже с жалостью. Я рассказываю, как было, открываю сознание, чтобы поверил полностью. Тело плавно качается на волнах зелёной травы. Пальцы зарываются в изумрудный мох, уходящий корнями ниже, к воде, к болоту, откуда все началось. Я лежу на боку и чувствую, как по оси от плеча к плечу растёт сквозь меня трава. Почти неуловимый запах свежести и цветов, тихий плеск воды в глубинах болота, любопытствующие взгляды цветочных головок, они наклоняются, чтобы лучше меня рассмотреть, нежно касаются лепестками. Все вокруг живое и дышащее, непрерывно изменяющие форму, положение в пространстве, растущее и развивающееся. Болото — полотно, сотканное из золотых нитей. Я слышу их тихий голос, похожий на пение ветра в струнах. Мне так хорошо и радостно, я полна сил и спокойна. Я чувствую силу земли в себе, чувствую себя частью природной системы. Маленьким проросшим зернышком. Здесь, в мире гармонии и жизни, можно отдохнуть и наконец поспать. Перестать сдерживать страхи, волнения, все остальные чувства — просто отпустить их расти и превращаться в прекрасные цветы среди высокой травы. Авар нависает надо мной. В первое мгновение я даже не теряю впитанную из земли силу, хотя и сразу понимаю, что я снова в камере. Авар удивлённо отшатывается. Удивление так сильно, что он не успевает его перехватить и задушить, как и все сильные чувства — привычка пленника. Я усмехаюсь и касаюсь его плеча, незначительным жестом передавая воспоминание о силе, радости и спокойствии. Пока это воспоминание живо, я чувствую непоколебимую уверенность в себе, ясную голову и сильные руки. Ее хватает даже, чтобы поделиться с другими. Авар закрывает глаза и несколько раз глубоко, жадно вдыхает. Но вонь камеры быстро вытесняет прозрачный аромат болотных цветов. Авар понимающе морщится, его плечи опускаются. Я чувствую себя странно, как будто разряды молнии проходят по телу, вызывая мурашки, перевозбуждение и холод. — У тебя озноб, — наконец возвращается в действительность Авар. — Встань, походи, надо согреться. Едва ли это поможет. Не хочется думать, что сумасшедшая внутренняя сила и воодушевление — реакция на озноб. Может, это прощание кольца? Я прислушиваюсь к привычному потоку плохих раскладов на будущее, но сила земли еще отводит их от меня. Так бы кольцо не прощалось — выплывет из потока четкая мысль, и я хватаюсь за нее и выныриваю. Без Гвоздя и Брана в камере непривычно и пусто. И холодно. Встреча с Гвоздем была мне нужна, очень. Я выпросила у Асара возвращение в камеру, вместо ненавистной одиночной комнаты с кроватью. Но то ли комендант позаботился, то ли время пришло, но их уже вернули на работы. Крабана тоже нет. Его судьба меня пугает. На допрос его забрали еще вчера, и он так и не вернулся. Крабан был не из тех, кто будет героически страдать ради крох сведений, о себе он позаботиться сможет. Но даже таким как Гвоздь договариваться и торговаться в Крепости — пытаться урвать жалкие крохи выгоды своего положения. Филин в лазарете, и я впервые жалею, что не там вместе с ним. По крайней мере там было бы не так холодно. Надо было послушать Асара и остаться там. Не рваться в камеру, чтобы упасть ничком, отказываясь говорить, закрывая глаза и сворачиваясь в комок на сыром сене, жалея о том, что вообще существую. Не слушая рекомендацию Авара, я не встаю, но сажусь и обхватываю себя руками, чуть раскачиваясь из стороны в сторону, невольно стуча зубами, как Беззубый перед смертью. Авар вздыхает, трёт мне спину, и я чувствую, как к коже приливает кровь и становится теплее. Я мну ступни и прячу их под себя, в надежде согреться. Сжиматься в маленький комок в пространстве — выученный в условиях холодной и сырой камеры навык. Пусть аманские акробаты и фокусники позавидуют, как мало места я могу занимать. А сейчас бы растянуться на тёплой траве и прорастать… Авар садится с одного плеча, Гвирит — с другого. Между ними теплее, я прижимаюсь к ним и говорю, что мы похожи на птиц на жердочке. — Круглых таких пушистых воробьев. — За воробья у нас только гном сойдёт, — усмехается краешком губ Гвирит. Говорит, как и я, на всеобщем, и Ури показательно, буквально из последних сил, вздергивает подбородок и надменно отворачивается.