Как сильмариллы все изменили

Несмотря на то, что для палачей всегда была работа, пленников в тяжелом состоянии с приказом вернуть к жизни к нам притаскивали редко. Идвиг свистит и сообщает, что пойдет за ремнями, чтобы привязывать пленника к кровати. Нориэль убегает проверять, что осталось из самого сильного от боли, Малган ретируется за тазом. Скорее, для себя. Хелас смотрит мрачно, но стоит на месте. — Вам нужна моя помощь? — спрашивает спокойно. Но когда получает отрицательный ответ, пожимает плечами и без сожаления покидает палату. — Если собралась тут мокроту разводить, тоже выйди, — предупреждает Немтосс. Таким мрачным и серьёзным я вижу его в первый раз. Я отрицательно мотаю головой и прикидываю, сколько можно дать макового молока, чтобы несчастный пленник совсем не откинулся. Одна рука разорвана, кто-то специально или случайно, вырывал ногти так сильно, что вырвал и пальцы. Или начал с ногтей, но, не удовлетворившись, закончил пальцами. Потом, как будто надоело возиться, перешел сразу на ожоги лица. Кожа на лице была наполовину сожжена, но не так, чтобы жар сильно повредил череп и пленник наконец умер. Один глаз все-таки вытек. От кожи и волос еще идет едкий запах гари. — Отпустите меня, — полусоженными губами шепчет пленник. От его голоса и просьбы я застываю. — Убейте. Больше нет сил. Немтосс поднимает на меня странный взгляд. — Ну что стоишь, иди готовь маковое молоко. И побольше. Уже в дверях палаты меня настигает мысль: — А дальше что? После мака? — А ты как думаешь? Перевяжем руки, почистим глаз, наложим мазь от ожогов. — А дальше? — Полежит, если поправится — отдадим туда, откуда взяли. Я представляю изверга, который сделал это с пленником. Все раны свежие, не больше пары дней истязаний. Жестокие, но точно выверенные пытки. И все же палач увлекся и чуть допрашиваемого не потерял. Отправил в лазарет и теперь сидит, отдыхает, ждёт обратно. Может, это Хлыст — заплечных дел мастер, мечтавший предложить Асару самому попробовать рассечь спину Филину. Может, Гривач — дикого вида орк. Его Асар на наши допросы не звал, но я видела Гривача несколько раз в крепости, даже издалека страшно. А, может, Шило, жестокий эльф, перешедший под пытками на службу к коменданту. И пытки полюбивший. Шило был на моих первых допросах. Слава Эру, обычно Асар не приказывал ему действовать. Он только прикручивал мои руки ремнями к креслу, бил по щекам иногда, звенел инструментами на столе, время от времени поднимая какую-нибудь гадость смутно понятного назначения и смотря с надеждой на коменданта. Асар тогда в притворной задумчивости окидывал меня взглядом, и обычно отрицательно качал головой. Иногда угрозы все же приходилось выполнять. Один раз Шило взял молоток с фигурной насадкой, похожий на молоток для отбивки мяса, подошел и с мерзенькой улыбочкой ударил по подлокотнику рядом с моей рукой. В деревянном подлокотнике образовалась четкая четырехугольная вмятина с рельефом треугольных отверстий. — Пожалуй ручку? Шило взял молоток, поставил его на тыльную сторону моей ладони и оперся на него рукой, постепенно перенося все больше веса. Первый раз за долгое время я оказалась в ситуации, где от боли никак не сбежать и ее не облегчить. Помню, тогда, кроме боли, меня захлестнул страх. Страх, что ничего не сделать. И отвращение к Шилу как к воплощению худшей формы жизни. Конечно, глупо было уходить в Мандос от первой же пытки, но я здраво оценила свои силы и поняла, что нет разницы, уйду сейчас или потом. Уйти совсем не получилось. Получилось погрузиться в какое-то бессознательное состояние, в котором все равно левая кисть пульсировала и горела, но больше ничего не было. Асар, думаю, здорово тогда испугался. Тоже отправил меня в лазарет, но я пришла в себе по дороге, и меня перенаправили в «комнату». Тогда комендант, наверное, и решил, что обычные пытки бесполезны. И через два дня начал пытку лишением сна. Этот пленник настолько силен, что выдержал в сотни раз больше моего. И все еще не раскололся, раз нужен им живым на продолжение допроса. Сколько же он страдал. Не может даже уйти сам. — Иди ты готовь, у меня руки дрожат, все испорчу, — я разворачиваюсь и подхожу обратно к несчастному пленнику. Немтосс снова пронизывает меня взглядом. Но я на него не смотрю, чтобы не выдать себя. — Пойдем под суд коменданта оба, если ты собираешься его задушить или прирезать. Маскировка моя не работает. Я поднимаю на него испуганный взгляд. Но главный лекарь выглядит почти спокойным. Знающим. — Тогда что? — Чем меня стращать, лучше бы следил за работой палачей. А то притаскивают почти метровое тело и требуют оживить, — ворчит Немтосс. — Девчонка Шакрита оживила, — правая рука Асара, вечно занятой в неприятных поручениях человек по имени Раун, подозрительно сощуривается и переводит взгляд на меня. — Ты хоть представляешь, насколько это сложно? И совсем не все зависит от лекаря, — я хмурюсь. — Просто делай свою работу. Уже второй за два месяца, Немтосс. Я могу решить, что ваша небрежность стоит внимания коменданта. Давно не устраивали тебе очную ставку с Шилом? — Решай, что хочешь. Я свою работу делаю, и упрекнуть нас не в чем, — Немтосс чуть заметно вздрагивает от слов Рауна, но равнодушный тон сохраняет. Идвиг и Хелас выносят тело, помощницы опасливо высовываются из-за двери второй палаты, когда Раун уходит. Я чувствую себя очень странно. Вроде и хорошее дело сделали и даже не попались. А вроде и человека добили. Немтосс привычно проходит в кабинет и кивает в сторону стола с самогоном. Я, пожалуй, больше не буду шутить, что он старый выпивоха. — У меня наставник был, — вдруг говорит Немтосс, мешая в котелке пряно пахнущие успокоительные травки. После самогона пить ромашку так себе идея, но нам некому запретить. В полутьме кабинета, освещаемого горящим маслом на столе, тихий голос Немтосса звучит успокаивающе. А может, это уже воздействие всего принятого за последние дни. А может, я очень хочу, чтобы он меня успокоил. — Я ведь до крепости лекарем не был, это он меня забрал с рудников, всему научил. Лет десять назад тоже того… Зарезал себя. Немтосс старается говорить спокойно, но голос все равно дрожит. Я сочувственно хлопаю его по плечу. — Хороший был мужик. Двадцать лет здесь лекарем проторчал, и все равно приличным эльфом остался. — Двадцать лет? Что ж, его можно понять… Извини. — Да я тоже понимаю. Мне эти десять с лишним лет — больше, чем вся жизнь. Нихрена не ощущаю из того, что чувствовал до плена. Раньше, может, тоже еще приличным был. А сейчас не до того уже. Тому, видать, тоже давно невмоготу было, нашел меня, обучил и обязанности, так сказать, передал. Я, когда он помер, словно очнулся ненадолго, взбрыкнулся. Тогда Шило и поставили за мной «присматривать». Как самого аккуратного и умелого. Он умеет так делать, чтобы не сильно вредить телу, потому что должен работать, но чтобы было все равно больно и отвратительно. Считает, что я вроде собачки у него на привязи. Иногда сильнее дергает за цепь, что б не забывал, — Немтосс презрительно кривится. — Немтосс, ты не виноват в этом, — слезы все-таки тихо падают на штаны. — И ты лучший лекарь, на которого все эти несчастные могли бы расчитывать. — Не надо только пьяных признаний в любви, — Немтосс насмешливо дергает ртом. — Не дождешься. И я не пьяная. — Когда, интересно, в тебе выработалась устойчивость к орочьему самогону? Я вот десять лет себя травлю, меня и не берет уже. У меня ни орка ничего не выработалось. Голова гудит, пламя на столе высвечивает причудливые тени на стене и пускает их в пляс. На сердце ужасно тоскливо. Как я понимаю, это все признаки качественного самогона. — Жаль, что так получилось, — грустно говорю я, не зная, что на эту внезапную исповедь еще можно ответить. — Остальным повезло, что ты остался, я думаю. — Да я тоже пытался. Не думай, тут раз в два дня кто-нибудь счеты с жизнью свести пытается. Меня тогда тоже посадили в одиночку. Не знаю, насколько, вряд ли надолго, все-таки кому-то нужно было работать. Но по ощущениям недели на две. Кормили, правда. Но даже словом со мной никто не обменялся. Так у меня в этой темноте и тишине такой страх смерти появился, что я тут до сих пор. Немтосс разливает нам в пустые стаканы подостывший отвар, выпивает свой залпом и наливает самогон. Я думаю о том, что было бы, если бы я не дозвалась до человека из соседней камеры, с которым мы «болтали» во время заключения. По спине бегут мурашки, и я вздрагиваю. — Если это притча к тому, что ты тут помереть собрался, — я промаргиваюсь и смотрю на махинации лекаря с неодобрением, — то не думай. Мне тут тоже оставаться не светит. Пойду в Мандос и буду доставать тебя и там, и после перерождения. — Мне этого мало, чтобы помереть, так что можешь не угрожать. К тому же я в это не верю. — Ну веришь ты или нет, от этого ничего не меняется. У меня есть друг, который пришел из Амана в Средиземье, здесь погиб, возродился и опять пришел сюда. — Как я бы точно не поступил, — Немтосс хмыкает и расслабленно откидывается на спинку стула. — Даже будь это возможно. — Я серьезно. Ну что ты так смотришь, правда, серьезно! — я оскорблено вздыхаю, когда Немтосс закатывает глаза. — У тебя впереди еще полно дел в новой жизни. Можешь начинать готовиться. — Вряд ли кто-то захочет пускать меня в мир, где все только плетут венки, радуются, как сумасшедшие, и танцуют. — Думаю, у них есть и другие дела, — я чуть улыбаюсь, отмечая, как представление Немтосса об Амане схоже с моим. — А вообще вряд ли тебе кто-то запретит. Решаешь только ты сам. — Тогда я бы решил не возрождаться. Если в Мандосе будет тихо и спокойно — мне этого более, чем достаточно. Я думаю о папе. Как же он должен ненавидеть Чертоги, если там только тихо и спокойно. Усмехаюсь, но Немтосс думает, что над ним. — Попрошу мне выдать отдельный от тебя зал. — У меня с Намо больше связей, еще посмотрим, кого он послушает. Я не хочу портить вечер, это хрупкое ощущение нормальности, которое мы с Немтоссом выстраиваем вокруг себя. Но вопрос все равно мучает. — А ты не посмотрел, кто сегодняшний был? Человек? — спрашиваю как бы между делом. — Да эльф вроде, — Немтосс морщится. Я безразлично мычу в ответ и перевожу взгляд на горящий фитиль. Тогда задержаться в Мандосе как будто не плохая идея. Воспоминания о том, как мне приходится, сдерживая панику, держать раненого и уговаривать его, что все будет хорошо, пока Немтосс дает ему смертельную дозу сильного снотворного отвара, — не то, что я хотела бы вспоминать в Амане. Простит ли он нас там, что не нашли лучшее решение? А сколько их еще будет? Чтобы не думать об этом, закрываю глаза и расплываюсь по комнате. Был плохой день. Хуже, чем обычно. После одиночки тело восстанавливались неприятно долго, я пила восстанавливающие травы, но от них иногда мутило, как и от успокаивающих. Волосы одними комом лежат передо мной на столе. Промывать и расчесывать его на голове смысла не было. Голова кажется легкой, но не покидает ощущение, что я лишила себя чего-то очень важного. Так чувствуют себя собаки без хвоста, наверное. Впрочем, едва ли волосы помогали мне как-то балансировать в крепостной жизни. Любое пойманное с трудом равновесие легко нарушалось малейшим дуновением ветра. Жизнь в Крепости могла казаться почти безопасной, если ты сдаешься и выполняешь правила. Но это не так. Через неделю после возвращения из одиночки я узнала от Нориэль, что к пленницам и пленникам опять пристают надзиратели и заключенные посильные и склоняют к совокуплению. — Ты же не думала, что я всерьез буду менять порядки в Крепости только за жизнь Шакрита, Кена? — Асар поднимает брови. — Ты клялся. — Разве я не выполнил обещание? Я держал этот порядок даже дольше, чем думал. Но видишь ли, жизнь у нас тяжелая. Даже у тех, кого здесь никто не держит. А ты хочешь забрать у моих подопечных и своих — товарищей? — одно из немногих развлечений, ничего не предлагая взамен. — Устрой им турниры Ошир или давай самогон. — Ну нет, — я знаю, что мое предложение несерьезное, и Асар тоже от него отмахивается. — Мы добываем древесину и руду большим трудом, тяжело поддерживать поставку еды, а здесь, на этой земле, почти ничего не растет. В лесу поблизости никто не живет, а дальше мы не можем идти из-за отрядов эльфов-стрелков. Мы едим все, что находим, но пока добудешь паучье мясо из панциря, потратишь больше сил, чем получишь, когда его съешь. Мы разоряем торговые повозки, но торговля идет сейчас куда хуже, чем раньше, так что на нее тоже надежды немного. Да и наших торговых партнеров все меньше. Как думаешь, игра в Ошир поможет это исправить? — Насилие тоже этому не помогает, — я сжимаю кулак за спиной, стараясь выглядеть спокойной. — Конечно. Но насилие не от хорошей жизни. А ведь ты, Кена, можешь сделать эту жизнь куда лучше. Излечить землю, чтобы мы могли выращивать здесь зерно и охотиться, разве не всем будет от этого лучше? — А ты не пробовал начинать не с насилия, разбоя и убийств, чтобы место, где ты живешь, не пришло в такое плачевное состояние? Явно не болезнь леса — причина всего, что здесь творится, а твой выбор. — И твой выбор тоже. Пока ты будешь отказываться, все будут страдать, — Асар разочарованно разводит руками и откидывается на спинку кресла. — Но ты можешь больше, Кена. Даже без кольца. Я знаю. Перейди на нашу сторону, и я даже дам тебе договориться с лесными эльфами. Им эта часть леса и не больно-то нужна. А так не будет потерь ни с той, ни с другой стороны. Впрочем, так у тебя есть работа и можно не сидеть в одиночной камере, тоже могу понять. Испепелять взглядом дождь бесполезно. Асару хоть бы что. Я уверена, он искренен в своих словах. Работа в лазарете тяжелый труд в тяжелых условиях. У нас очень мало лекарственных трав и чистых тряпок, мало чистой воды, света, воздуха, сна, еды и сил. Идвиг с Хеласом — грубые силачи, едва ли будут внимательно следить за больным. Малган я взяла, только чтобы она не пропала в камере, где пользовалась большим вниманием всех неприятных существ, и не умерла от тяжелой работы на кухне. Нориэль, конечно, старалась и быстро все схватывала, но опытной целительницей не была. Мы с Немтоссом делали основную часть работы, и от усталости и бессмысленности росло всепоглощающее чувство равнодушия и нежелания что-то делать дополнительно. После разговора с Асаром привозят истекающую кровью женщину в полубреду. Разорванная одежда, наливающиеся цветом синяки на коже, кровь и другие телесные жидкости на ногах и промежности ясно дают понять, что с ней случилось. Малган и Нориэль пытаются ее отмыть. Малган смотрит на женщину с пониманием и предлагает мне уйти, пока я не я не приду в себя. Я остаюсь. Женщина брыкается и воет то ли от боли, то ли от горя, когда я осматриваю ее. Ласковые уговоры не помогают, а маковое молоко еще не подействовало. Я принимала роды, когда жила в деревне в оазисе, и в моей практике были случае разрыва тканей наружных детородных органов. Но с таким я не сталкивалась, и едва ли знаю, что можно сделать. Когда маковое молоко действует, женщина засыпает, перевязанная и спокойная. Мы отгораживаем ее кровать местным подобием ширмы. Когда я выхожу из-за нее, Немтосс манит меня пальцем в кабинет, где ругает, что я потратила на нее столько бинтов и ниток. — Не смей меня упрекать, — шиплю я, глядя на него с яростью. Сейчас после всего увиденного хочется в Аман или убивать. И слова Немтосса подталкивают меня ко второму. — Она не жилец, Кена, — раздраженно, как для тупой, объясняет главный лекарь, и уже тише добавляет, — для нее же лучше. Дала маковый отвар и дала. Перевязали тряпкой и оставили, пока не скончается. А хорошие бинты и нитки оставь тем, кому они еще могут помочь. — Ты их всех умирать оставляешь? — Таких — да. Тебе нужно понять это на примере, чтобы усвоить. — Я буду тратить на больных столько, сколько считаю нужным, — отчеканиваю я, прожигая Немтосса взглядом. Немтосс похож на белый высохший лист. Это не Асар. Он легко загорится и сгорит. Я отвожу взгляд и понимаю, что слезы сдержать не получится. Я знаю, что она умрет. И я знаю, что это лучше. Но разве я не должна дать ей все, что могу? Хотя бы напоследок хоть немного позаботиться и поберечь. Балрог. Балрог, Балрог, Балрог! Немтосс оставляет меня прорыдаться и проораться в кабинете. На то, чтобы успокоиться, уходит не меньше трети дня. Несколько раз я кажусь себе уже спокойной и пытаюсь выйти, но руки трясутся, и стоит подойти к двери — слезы катятся по новой. Когда через небольшое зарешеченное окошко перестаёт падать свет, Немтосс возвращается, чтобы зажечь масляные светильники и прилечь на койку. Он озадачено смотрит на ком волос на столе. — Как думаешь, — я сильно хриплю, — их можно использовать для зашивания? — Если помыть и распутать, можно попробовать, — помолчав, отвечает Немтосс и все-таки греет воду для ромашкового чая. Нориэль сует мне сверток в руки. Ткань мягкая, но немного колет кожу. — Шерстяные носки, — быстрым шепотом произносит она. — Где взяла? — я не спешу принимать подарок. — Взяла у того, кому они уже не нужны, — Нориэль смотрит безмятежно куда-то сквозь меня. Я вспоминаю всех наших больных и все равно не могу понять. Эльфийская память должна хранить все, но все, что происходит здесь, я старательно пытаюсь стереть из воспоминаний. Наконец нестройная логическая цепочка приводит меня к заключенной особого рода, которая занимает шестую койку в первой палате. Пленница по имени Квентрид, из тех заключенных, кому отвели роль сексуального развлечения, но забрали себе кто повыше и получше. Кажется, с ней спит Раун или что-то такое. — Верни на место, — устало вздыхаю я. — Не отказывайся, госпожа Кена! Ей новые дадут, а тебе нет! — горячо протестует Нориэль и у меня щемит сердце от этой дикой и милой заботы. Но привыкнуть к «госпоже Кене» от кого-то, кроме Шакрита, сложно. — Милая, она поднимет такой ор, которого носки не стоят. На самом деле эти прекрасные носки из варговой шерсти стоят почти всего. У меня часто мерзнут ноги, а обматывать их портками в три слоя не очень-то помогает. Часто хочется в нужник, а много раз за день отлучаться нельзя и приходится терпеть. Сижу я теперь, если не в кабинете Асара, не иначе, как подтянув колени к груди, потому что полы в Крепости холодные, и даже если снаружи весна или лето, солнце не греет. Носки кажутся подарком напрямую от Эру. Они и мой любимый кусок шерстяного плаща на пояснице — вылечат меня от всего. Нориэль, видимо, думает о том же, поэтому упрямо не принимает носки обратно. Я быстро сдаюсь на ее уговоры и с наслаждением меняю два слоя портков на шерстяную радость. Нога в сапоге теперь двигается, правда, немного хуже, но все еще достаточно, чтобы не замерзнуть. От благодарностей Нориэль отмахивается. Когда через несколько часов я захожу в первую палату с обходом, Квентрид прожигает меня недовольным взглядом. — Господа лекари, я велела вашим работникам перевести меня в отдельную палату. Мало того, пока я спала, у меня пропали шерстяные носки! Я жду от вас, что вы разберетесь с этим бардаком, — она гордо вздергивает голову и копна почти чистых русых волос падает ей на спину. Я непонимающе, почти тупо смотрю на нее и окружающую ее койку ширмы. — Палаты у нас всего две, в этой и так меньше народу. Если предпочтешь перебраться в компанию раненых орков — останавливать не буду. — Значит, положите меня в ваш кабинет! Я знаю, что у вас там должна быть кровать. — Исключено. — Твоя несговорчивость обернется боком только тебе, — Квентрит прищуривается. — Не думай, что я не знаю, кто ты. У тебя была возможность получить власть. Но ты ее потеряла. И теперь вынуждена торчать здесь и воровать носки, потому что даже этого тебе комендант не выдаст. — Попроси твоих поставщиков обеспечить тебя носками и отдельной палатой. Может, и нам чего полезного дадут, — я пожимаю плечами. Квентрид лежит у нас проблемами с животом. Еда в крепости действительно не очень, а у нее чувствительный желудок. Я пою ее отварами из мяты и ромашки несколько дней по чуть-чуть и даю разваренную кашу, от которой она сначала воротит нос, но потом все равно съедает, потому что Рауну я сказала, что если он хочет получить ее обратно, то пусть не потакает ее прихотям и не приносит мясо. Немтосс жалеет, что от мяса мы отказались. — Уж нашли бы, кому скормить. Малган промывает пустые склянки из-под лекарств и задумчиво говорит: — А если мы продержим ее подольше, может, и еще что добудем? Еще носки, рубашки, а то и белье. — Губу закатай, — обрубает ее мечтания Немтосс, — у меня от ее жалоб уже в ушах звенит, не хочу за носки выслушивать и от Рауна. Еще не хватало. Я чувствую, что ногам в тепле хорошо. Два дня я меньше бегаю по нужде. Квентрид при каждом столкновении изводит меня претензиями, но носки того определенно стоят. — Уж не знаю, что коменданту от тебя нужно, но явно не ты сама, — Квентрид улыбается, и даже эта усталая победоносная улыбка ей к лицу. — Ты и до Крепости, уверена, была не очень, сейчас вообще смотреть жалко. Но если ты раскололась уже на допросе, не пойму, зачем он тебя держит. Меня вылечить не можешь, Шакрит тут уже какую неделю лежит. Я перевязываю орку из Марбаковых простреленное плечо, и почти не слушаю ее. Орк рассеянно моргает в пустоту. Шакрит ругается на восточном наречии и накрывается одеялом с головой. — Не себе, ни другим, что называется, — продолжает Квентрид. — Это ведь из-за тебя комендант не велел какое-то время нас трогать? Ну спасибо, удружила! Я и заболела, когда Рауну пришлось меня отпустить. Продуло спину на кухне и в камере, еды нормальной нет, и ради чего? — я слышу в ее голосе неподдельную обиду. — Ради того, чтобы тебе спокойнее жилось? Сама на сторону коменданта не перешла, так чтоб не смотреть лишний раз на грязь нашей жизни? — Хватит орать, — я отпускаю орка, складываю инструменты и подхожу к койке разозленной больной. — Лежи тихо или освобождай койку. Не думаю, что Раун предпочтет твое здоровье здоровью всех остальных. — Да он, может, и предпочтет! — Квентрид скалится, в глазах слезы. Я хорошо знаю этот взгляд, этой бессильной злости во мне столько же. — А ты когда выторговала у коменданта нам «неприкосновенность», Раун-то меня и оставил, а остальные исподтишка приставали. Я не хочу здесь помирать. И я выживу, — шипит она убежденно. — Так что больше не смей о чем-то таком договариваться или Рауна у меня отнимать! Я сажусь к ней на койку. Квентрид не может сдержать слезы. Хорошо, у нас хотя бы есть ширмы. — Хорошо. Квентрид передают еще одну пару носков. Она становится тише, и, когда я собираюсь ее выписывать, хочет выторговать носки на еще несколько дней в лазарете. — Честно говоря, твои носки и так у меня, так что оставь себе, — я чуть усмехаюсь. — Так это ты своровала! И все это время молчала и ходила такая гордая! — Квентрид презрительно сощуривается. — Я не могу оставить тебя здесь еще. Нам нужны койки. Но ты можешь поговорить с Рауном, чтобы перевестись сюда помощницей. — Больно надо за орками ходить! — Передумаешь — приходи. — Нет, нет, нет, ну нет, — Немтосс страдальчески заламывает руки. — Какого орка, Кена? Я что, по-твоему, слишком хорошо живу? Квентрид стоит на пороге лекарского кабинета с отстранённым видом и на Немтосса не смотрит. — У нас есть правила, — я говорю спокойно и серьезно, на страдания Немтосса тоже не обращаю внимание, — работаешь со мной, с главным лекарем пересекаешься как можно меньше. Другим помощницам и помощникам не грубишь. Больным ничего без консультации с нами не даешь. Иначе работать не выйдет, предупреждаю сразу. — Да поняла я, — Квентрид складывает руки на груди и закатывает глаза. Асар придумывает новую пытку. Я могла бы поаплодировать его упорству, если бы все его действия не отражались на мне так плохо. Обычно запас лекарственных растений отправляли пополнять помощников лекаря вместе с усиленной охраной — и от внезапной встречи с эльфийским отрядом, и от побега пленников. Самих лекарей почти никогда не отправляли. Как нехотя сообщил мне Немтосс, учитель его зарезался как раз после такой прогулки. И комендант, видимо, решил, что собирание трав на свежем свободном воздухе на лекарей не действует благотворно, поэтому приходилось помощникам объяснять, как выглядят нужные травы в подробностях, рисовать угольком листья и корни, а потом из кучи принесенного хлама выбирать нужное. Идвиг нехотя согласился взять в «поход» Нориэль, которая до Крепости жила в лесу и травы знала неплохо. Нориэль принесла почти только нужные травы, грибы и корешки, причем, правильно собранные. Идвиг был мрачен. — Ясно. Теперь она будет ходить, — он хмурится и отворачивается от нагруженного собранным в лесу стола. Нориэль зябко поводит плечами и смаргивает слезы. — Тяжело так на сердце! — шепотом признается мне она, когда остальные выходят из кабинета. — Сначала так радуешься, что на воле, пусть и лес вблизи совсем плох, но потом-то нужно обратно идти. И от этого так погано! Нориэль плачет, я растерянно глажу ее по спине и поджимаю губы. Сначала она просит меня сказать Озгу или Рауну, что она собрала не то, и пусть бы дальше ходил только Идвиг. Но через несколько дней подходит снова: — Я подумала, что если так надо, то я лучше пользу принесу. Зачем несчастным нашим больным и вам оставаться без нужных трав только из-за моего страха? — она улыбается. — Ты ничего не должна, — серьезно говорю я. — Идвиг справляется, нам хватит этого. — Зачем ты ее отговариваешь, пусть идет! — мимо проходит Квентрид. — Хоть не будем постоянно считать каждую щепотку! — Мы разберемся, Квентрид. — Осторожнее, а то скажу Рауну, что ты подрываешь рабочий порядок, — Квентрид хищно улыбается. — Может, хочешь сходить сама? — я не обращаю внимание на то, что Нориэль дергает меня за рукав и разворачиваюсь ко второй помощнице. — Чтобы меня эльфы подстрелили? Нет уж, спасибо. — В таком случае смотри, чтобы я не наябедничала, что ты подрываешь рабочий порядок. Квентрид фыркает и отходит. — В любом случае, следующая вылазка еще не скоро, — я ободряюще улыбаюсь Нориэль. Но Асар решает иначе. О чем мне многословно сообщает Раун: — Собирайся, сейчас пойдешь в лес. Асар предусмотрительно организовывает все так, чтобы я не успела подготовиться мысленно или посоветоваться с товарищами. На расспросы Раун не отвечает, только отмахивается и выдает, что сейчас время такое, что запастись полезной травой будет не лишним. Я смотрю на него — выходца из каких-то дейловских торговцев — и думаю, что едва ли он знает хоть одну лекарственную траву. Когда мы отходим от крепости достаточно, чтобы смог рассеивается, я вдыхаю пряный летний запах леса и закашливаюсь с непривычки. В глаза бросается пышная высокая трава, спрятанные в ней синие цветы барвинка и медуницы, белые и розоватые шапки тысячелистника, еще светло-зеленые молодые веточки елей и пихт. Солнце играет в ручейке неподалеку, который здоровый сапог стража накрывает целиком, но он все равно тихонько бежит дальше. Я вспоминаю, что когда-то, в другой жизни, этот лес был болен и я пыталась его излечить. Может, кольцо, отданное лесной земле, все уже вылечило, иначе почему все так красиво? Даже птицы поют, не здесь, но не спугнутые нами вдалеке. Озг подталкивает меня в спину и грубо приказывает поторопиться. Что бы там про прислужников Саурона ни говорили, я уверена, ни опасайся они встречи с вооруженными эльфами, с удовольствием бы погрели кости на полянке и даже прилегли бы на траву. Да и сами орки, не боись солнца, устроили бы лесной пикник с самогоном и мухоморами. Лечить от вечной простуды, кашля, насморка и болей в легких приходилось не только пленников, но и стражников. Едва ли это, правда, можно назвать лечением, но тем не менее. Стебли тысячелистника не поддаются ослабленным пальцам. Озг небрежно кидает мне маленький нож, справедливо полагая, что нападать я на девятерых стражей с одним-то ножиком не буду. Я думаю, что когда-то Кена, например, та, которая жила в пустыне, все равно попробовала бы. С каждым вдохом запах леса пробирается глубже, кровь разносит эту жизнь по телу и открывает запертые воспоминания и ощущения. Вот уже Эонвэ ласково касается щеки, пролетая мимо. Вот блестят молодые перья каких-то злаков, напоминая о сне, поле и Сидзару. И можно действительно пожевать травинку. Вот тихо перезваниваются колокольчики. Как-то раз мне удалось их зачаровать сохранить свежесть подольше, и я сплела Элронду на праздник венок, в котором он гордо сидел весь вечер… Я смотрю на эту жизнь со стороны. Тупо и отстранённо. Я не та Кена, которая прежде все это ощущала. Мне надо набрать листьев тысячелистника и цветов медуницы. И оставить здесь какое-то послание, прежде чем я вернусь в Крепость. Я делаю вид, что заправляю волосы, и вырываю несколько волосин подлиннее, завязываю их на стебле овсяницы. Мне нужен очень зоркий эльфийский разведчик и хорошая погода. Я украдкой добавляю еще несколько волосков, чтобы стало заметнее, но когда один из стражей дергает меня, мол, пора идти дальше, я бросаю прощальный взгляд на свое творение и едва могу различить медные на солнце волосинки. Страж хватает меня под локоть и толкает вперед, потому что я все делаю медленно, приходится преодолевать растущее желание отпустить себя, остаться на время в этом летнем лесном празднике. Но я знаю, что этого и хочет Асар: чтобы я не черствела, чтобы болело сердце, и тогда им можно будет управлять. И еще хочет, чтобы я верила, что к жизни смогу вернуться не иначе как с его дозволения и благословения. Но Асар не хозяин леса, лета и моих воспоминаний. Да и вместо сердца я чувствую привычную холодную пустоту. И возвращаюсь в Крепость почти с облегчением. Комендант выглядит умиротворенным, словно сам только что вернулся с приятной прогулки. — В следующий раз попрошу тебя принести мне цветов, — он наклоняет голову и безобидно улыбается, ожидая мою первую реакцию. — Или прострел-траву ты и так мне приготовила? — Я бы предпочла все травы оставить для лазарета, — говорю я как можно спокойнее и жестче. — Я бы не стала пытаться отравить тебя, я, во-первых, хорошо представляю, что ядами майар не взять, а во-вторых, не хочу уподобляться тебе и твоим палачам. Асар весело хмыкает и разглядывает меня. Я почти непритворно изображаю презрение. Не надо ему знать, что прострел-трава пойдет не только на болеутоляющие растворы и промывание ран. Чтобы не дергаться под взглядом коменданта, мысленно считаю от ста до нуля. Цепочки чисел складываются плохо, рассыпаются, стоит только немного отвлечься. — Ты так напряженно о чем-то думаешь, — Асар не сдерживает смешок. — Сыграем? Раз ты еще можешь думать, — он изящным жестом предлагает мне присесть. Ошир часто лежит у него на столе. Я думаю, он «предлагает» играть не только мне. Отказываться бессмысленно. Бороться за победу тоже, я ведь знаю, что разум неповоротлив и обессилен, но немного все же борюсь. Замечаю это только уже по хитрому блеску глаз противника. — Помнится, раньше ты играла лучше, — Асар притворно разочарованно убирает камушки обратно в мешок. — Надо чаще практиковаться. Будешь выходить в лес, играть со мной, хоть на эльфа снова станешь похожа, а не на стареющий гриб, как Немтосс. А там, глядишь, еще что-нибудь придумаем. Когда я уже ухожу, он небрежно бросает: — Если тебя вдруг посетит вдохновение и ты отыщешь кольцо, знай, я готов забыть все старое. Все мои условия и предложения в силе. Если ты захочешь. Не придется носки воровать. Я устало вздыхаю и киваю, не желая спорить. Только бы выйти отсюда, дойти до кабинета и вернуться к работе. Отделить листья от стеблей, отправить сушиться, часть — сразу нарезать и выдавить сок, промочить им бинты, узнать у Малган, удалось ли отстирать от гноя тряпки для перевязки и подстилок, которые еще могут быть нам полезны… Комендант моим ответом не удовлетворен. Он в миг оказывается между мной и дверью, нависает сверху грозовым облаком. — Я советую тебе постараться, — говорит вкрадчиво, сдерживая злость. — Может быть, если бы все зависело только от меня, я бы дал тебе поиграть в равнодушие и непреклонность, но когда придет Он, прогулок в лесу, милой работы в лазарете и чаепитий у меня в кабинете не будет. Он выпотрошит тебя живьем, залезет так глубоко в голову, увидит то, что ты скрываешь даже от себя, подавит твою волю настолько, что станешь беспомощна как человек, который не может лишить себя жизни одним только желанием, — Асар сверкает глазами, я непроизвольно отступаю назад. — И будет так до тех пор, пока ты не сделаешь все, что ему нужно. А потом Он все равно тебя не отпустит, оставит себе в качестве игрушки или напоминанием о твоем когда-то сбежавшем от него брате. Поверь мне, я видел, на что Он способен. Для нас с тобой уже нет дороги назад. Не упрямся ради упрямства, это никак не помогает в страданиях. Так что я действительно советую тебе сотрудничать со мной, — вкрадчиво произносит комендант, понижая голос. Мне кажется, стук моего сердца сейчас слышен во всей крепости. Сердца, которое кричит: «я не пустота, мне больно, мне страшно!» — И от него не сбежать. У него всюду глаза и уши, а силы, которая бы могла его одолеть, нет во всем Средиземье! Много ты о силах Средиземья знаешь! Я скриплю зубами, охваченная одновременно страхом, раздражением и бесконечной усталостью. Уже не знаю, какую реакцию выдавать: казаться несломленной, когда сломлена, сломленной, когда не сломлена… Перед глазами плывут разноцветные круги, на серых стенах растет ярко-зеленая на солнце трава и качаются колокольчики. — Я и так делаю все, что ты говоришь. Оставь меня уже. Асар после всех своих трудов, очевидно, ждал более выразительной реакции. Он сужает глаза и нервно дергает губой. Недоволен. — Пойдем, — он распахивает дверь и первым выходит в коридор, игнорируя удивленный взгляд и спешные попытки отдать честь сопровождавшего меня орка. Полы глухого серого комендантского одеяния развеваются впереди, и мне кажется, что меня несет течением по серым волнам. Серые коридоры, как рукава реки, расходятся в разные стороны, я плыву в незнакомую часть крепости. Деревянная дверь вырастает перед нами, я чувствую, как из-под нее веет холодом. Не просто сквозняком, а могильным холодом, от которого шерстяные носки совсем не спасают. Асару не нужно уточнять, кто за этой дверью. — Раз ты не слушаешь меня, может, услышишь их. Голос майа тихим эхом уходит дальше в неизвестные рукава коридоров. Я несколько мгновений смотрю на него так же внимательно, как он на меня. — У тебя нет над ними власти, — наконец произношу я, выдыхая пар. — Это псы, которые слушаются только одного хозяина. Мы оба знаем, что я права. Но Асар, бледный от злости, кладет руку на ручку двери. Как в Ошир, он не может сейчас отступить и не выполнять угрозу, если я не сдаюсь. Каждый ход — его или мой — склоняет чашу весов. — Хочешь проверить? — говорит уже совсем тихо. Может, уже боится, что назгул за дверью вырвутся холодными тенями наружу, если услышат. — Нет, — от холода за дверью я почти дрожу. Свет факелов тут совсем слабый, хочется поднести руки к огню или в сам огонь и наконец немного согреться. — Тогда хватит мне врать. Я смотрю на него беспомощно и уже ничего не отвечаю, потому что ни одному слову он сейчас не поверит, а действительно не врать ему я не могу. Пока дверь медленно открывается, я успеваю подумать о всем том, что вольно или невольно храню: от кольца до плана побега, все это больше меня, больше одного только моего страха и сильнее. И я буду цепляться за это, как сегодня жук с изумрудным панцирем цеплялся за стебель тысячелистника. Когда первый призрак отделяется от темного угла зала, совсем как в моих ночных кошмарах в карцере, я цепляюсь за план и упрямство Гвоздя, за верного друга Малинэна с выцвевшими глазами, за ворчливого Немтосса и добрую Нориэль, которым надо выжить. И ради этого надо держаться. Лапками за ускользающий теплый воздух от факелов позади, почти поглощенный мертвым холодом. Холод мне знаком, я не боюсь его, ни в пустыне, ни на Хэлкараксе и замерзшем море, где очнулась в одной рубашке. Очень хочется думать, что Эру или Ульмо держали меня несколько тысяч лет в теплой ладони, и если уберегли тогда, что мешает Ульмо по серым волнам сейчас прийти сюда? И Эонвэ? Приходил же он ко мне в пустыне? Я научилась понимать язык бури. Что-то из этого языка, на котором не говорит ничто живое в Эндорэ, я слышу в шепоте призраков. На миг за своим страхом и пронизывающим холодом различаю в этом шепоте их собственную боль. Тени подходят ко мне, обретая очертания высоких худощавых фигур в балахонах. Безликие, порабощенные, беспощадные. Мне кажется, я им тоже не очень нравлюсь. В них почти совсем не осталось их воли, только воля Хозяина, ненавидящего Аман и смертельно завидующему непобедимой первозданной чистоте. Во мне от этой чистоты если что и осталось, то так мало, что призраки могли бы и не смущаться. Ближайшая тень протягивает ко мне руку, которая — я уверена — из-за моего воображения приобретает очертания почти голой кости. Когда холодные чуть шершавые костяные пальцы смыкаются на моем запястье, я чувствую, что воздух, которым я могла бы дышать, совсем закончился. Последние ироничные мысли еще проносятся в темнеющем сознании: ну вот совсем не такую смерть я хотела. У приблизившегося призрака вырисовываются очертания старого, изможденного человека, из которого выпили всю жизнь и не оставили даже права умереть совсем. Воля, сделавшая его таким, холодной, вызывающей отвращение волной доходит до моего сердца, которое билось как птица в клетке, а теперь начинает постепенно замирать, пропускать удары. Вскинувшись в груди еще раз, птица кричит, что надо либо сейчас уходить из объятий темноты в объятия Мандоса, либо уцепиться за что-то на этой стороне так сильно, чтобы холодная костяная рука не утащила за собой. В сознании за мгновение проносится множество знакомых лиц, но ни одно, даже когда-то так любимое, не держит достаточно сильно. Приходится выудить воспоминание, что где-то на свете живет воин с золотыми волосами и светящимися, как солнечное небо, глазами. Которому все эти призраки нипочем. Его имя ускользает в потоке смутных образов, потом тускнеет и образ, осыпаясь золотой искрой где-то в темноте. Напоследок чувствую, что хочу разозлиться на кого-то, из-за кого это все могло случиться. Светло-зеленые одновременно строгие и насмешливые глаза просвечивают через стены Крепости, за глазами дорисовывается бледное лицо, надменная усмешка и какая-то глупая корона из веток. Балрог, Трандуил, ты еще на этом свете от меня получишь! Золотой и зеленый ненадолго становятся ярче, я так радуюсь, что могу снова видеть какой-то цвет, и цепляюсь за эту радость. Изумрудно-зеленый жук на бледно-зеленом стебле. Пошел прочь, неупокоенный дух! Не смей касаться меня. И не зови за собой. Серебристо-голубой дождь выходит из-за спины. В зале пахнет свежестью и влагой. Призракам дождь неприятен. Старое лицо морщится и недовольно кричит на языке бури. Другие, которые не так близко, чтобы появились лица, тоже недовольны, отступают к стенам. Все, кроме одного. Хорошо, что меня за руку взял не сам Король Чародей. А от моего призрака я все же выдергиваю руку, и под свежим, на холодном воздухе ледяным дождем выхожу обратно в коридор. Факел потух, но здесь удивительно тепло. Когда Асар закрывает за нами дверь, я чувствую, что голова плывет, и даже облегченно радуюсь этому. Как и знакомой, прочной и надежной стене Крепости за спиной. Комендант больно хватает меня за локоть и тащит от двери прочь. Бледный, губы плотно сжаты, шагает широко и торопливо. — Самому страшно, — я выдавливаю смешок, чтобы с голосом теплое дыхание вернулось в тело. Дождь слабый и холодный. Прекрасный только на фоне мертвечины. Но сам по себе едва ли сравнится с мерцающей спинкой зеленого жука. Мы с Немтоссом отправляем в Чертоги другого эльфа. Этот совсем не приходит в сознание, добить его не просит, но мы добиваем, потому что маковое молоко кончается, спина перебита и в Крепости его точно ничего хорошего не ждёт. Раун смотрит на нас тяжело. Шило приходит с легкой радостной улыбкой на лице. — Немтосс, опять замечен в милосердии, о котором тебя не просят? — Чем ко мне приходить, лучше бы объяснил другим палачам, что если с дуру по спине сильно ударить, то спина и сломается. И восстановить ее некому. — Да ты за палачей не переживай. Или на место метишь? — Шило в удивлении поднимает белесые брови. Он не похож на эльфа. Немтосс тоже не больно похож, но я никогда не видела действительно жестоких и наслаждающихся чужой болью эльфов. То, что люди говорят, что эльфы более чисты и не склонны уступать тьме — брехня. Может, когда-то в Амане так и было. Но даже там феа ломалась. А здесь эльфы такие же, как люди. Просто привычки меняют тяжело. — Тебе какое дело, — Шило повышает голос, и его визг дребезжит, отражаюсь от стен коридора лазарета, — зачем ему спину перебили! Твое дело — вернуть в сознание и подлатать! А может, — он быстро поворачивается ко мне, хмуро выглядывающей из-за двери палаты, — это ты? Немтосса я столько учил. Должен был научиться. Тебя мне комендант на откуп не давал. Пора бы, а? Наверное, я уже додумываю, что когда Шило довольно облизывает губы и растягивает их в улыбке, из уголка его рта течёт дорожка слюны. Намо, если ты обязан будешь принять у себя в Чертогах даже эту тварь, мне тебя жаль. Асар не вызывает меня давно, и я действительно думаю, что Шило рискнет взять меня на один из своих воспитательных уроков. Все внутри сводит от страха, не такого, потустороннего, как от призраков, от самого посюстороннего и отвратительного. — Меня сейчас стошнит, — я не шучу и отбегаю, зажимая рукой рот, к пустому тазу на тумбочке. Завтрак жалко тратить на Шило. Но когда он выходит, становится легче. Я вытираю рот и пот со лба и собираюсь вернуться к ним, чтобы Шилу все высказать, обоих не прибьет, но ни Шила, ни Немтосса нет. Немтосс возвращается под вечер, хромая и не встречаясь ни с кем глазами, ложится на койку, сворачиваясь, как в камере, клубочком. Я накрываю его местным подобием одеяла. — Немтосс, спи и ни о чем не думай. Я сегодня подежурю. Но ближе к полуночи Немтосс встает и берётся за работу. Все еще не смотрит в глаза, но уже потихоньку ворчит. Когда я встречаюсь с Шилом по пути в кухню на следующее утро, решаю выпустить толику своей злобы, бросаю ему полный ненависти взгляд, пытаясь вспомнить, как когда-то могла им раздувать огонь, и рычу, что он за все заплатит. — О, наконец собираешься мне отплатить за то, что все не приходишь? — Шило мерзко улыбается. — Я жду тебя в любое время! Гвоздь ощутимо сжимает мне плечо, отвлекая на себя. — Не зли его Кена, побереги силы. Они тебе пригодятся для более важных дел. Я хочу и Гвоздя испепелить взглядом тоже, а заодно и всех в этой балроговой яме, из которой никак не выбраться, но прикрываю глаза, вздыхаю и остываю. — Из-за Немтосса? — быстро спрашивает Гвоздь, когда мы снова ненадолго оказываемся вместе на раздаче еды. — Не впрягайся за других, тут даже смысла нет с этим тягаться своими силами. — Отстань. Часть меня знает, что он прав. Но часть меня, которая сохранила еще что-то из прошлой жизни с прошлыми ценностями ту не слушает. — Не думай, что мы друзья, — отчеканивает Немтосс, холодно смотря мне в глаза. — Мы работаем вместе, потому что так сложилось. И все. — Ладно, я и не напрашиваюсь, — я ощущаю укол обиды. Подумаешь, сказала, что друг. Не хочет — пусть не называет себя так. — Напрашиваешься. Я не хочу быть твоим другом, — жестко продолжает Немтосс. — Видел я, что с твоим прошлым другом сделали. Лечил ему спину. Мне такого не надо. Не ради тебя и не ради кого. — Асар вряд ли еще раз решится на такое, — я морщусь. — Я не хочу проверять, на что он там решится! Когда я увидела Немтосса в первый раз — сопровождала бессознательное тело Филина в лазарет с щедрой руки коменданта — я даже не запомнила его. Второй, когда пришла лечить Шакрита, запомнила как эльфа смутной внешности с белыми, словно седыми волосами. Сейчас, когда я знала его лучше, каждая черта и эмоция говорили, обращали на себя внимание. Лицо уставшее — последние дни он жаловался на проблемы со сном. Под глазами — красноватые мешки, вены и сосуды просвечивают через тонкую кожу. Волосы совсем высохшие, как сухая трава, и растрепанные, обычно главный лекарь аккуратнее. Похудел, выступают кости черепа, острые скулы. Не то чтобы нас и здесь кормили вдоволь, но по сравнению с пайком пленников на должностях ниже и, тем более, с одиночкой — вполне достаточно, чтобы существовать. — Для того, кто не хочет заводить друзей, ты больно много со мной болтал, — отвечаю я в тон, зло. Хотела пожалеть, но напоминание про Филина заставляет подняться из глубины сердца огромную волну стыда и злобы на себя. — Исправлюсь. Будем работать посменно. В мои смены я жду, что тебя здесь не будет. И Квентрид тоже. Обещаю ответить тем же. — Не в твоих силах меня отсюда выставить, — я раздраженно дергаю губой. Наша общая на троих — с Асаром — новая привычка. — Ну тогда я уйду, — Немтосс пожимает плечами и покидает помещение. Я следую за ним в коридор и вижу, как он снимает чистую накидку и идет прочь. Не шутил. Пересменка не скоро. Я устало сажусь на стул в необычно пустом кабинете. Присутствие здесь трех из пяти помощников обстановку не скрашивает. Немтосс избегает меня неделю. Разговаривает только по делу: лекарскому и плану побега. С тех пор, как меня упекли в одиночку, Асар запретил любые постоянные собрания. Орки жестко пресекали попытки моих соседей сесть вместе или общаться дольше приветствия. Конечно, находились обходные пути. Но планировать что-то в таких условиях было тяжелее. Пришлось налаживать с каждым участником плана контакт, чтобы передавать сведения осанвэ. Жизнь лекаря действительно полна новостей. Гвоздь был в восторге, что мы нашли лазейку, которую не отследить. Вечно тревожный Немтосс считал, что отследить можно все и проще простого. Желающих становилось все больше, план обрастал подробностями и обходными путями. Немтосс, в редкие часы общения, не переставал напоминать мне, что чем меньше каждый знает — тем лучше. Вероятно он был прав. Чем отвлечь Асара на этот раз, если на нас донесут, я не знала. Асар, ни о чем не забыл. Решил не распинать потенциальных заговорщиков открыто, но следил за тем, чтобы все время кто-нибудь из нас был в таком состоянии, при котором о побеге не может быть и речи. Авар получил первым. «Упал» с лестницы и сломал ногу. Я порхала над его ногой как над хрупким сокровищем, тратила на Авара под неодобрительные взгляды Немтосса редкие травы и мази. Когда Авар смог сидеть безболезненно, его отправили обратно на работу. Брана нагружали огромным количеством работы, так, что не всегда отпускали поесть. Бран был здоров и силен, как бык, почти не убиваем, но в один день просто не смог встать с нар. Правая рука коменданта Раун отдавать его в лазарет не спешил. Ждал, пока станет еще хуже. Обессиленного Брана приволокли к нам в смену Немтосса, но я все равно просидела с ним и его, и свою смену. Малинэна снова отправили в карцер. За ерунду, за сущий пустяк. И на неделю. До карцера мне было не добраться. Я торговалась с Марбаком, но предложить ему тоже могла немного. В итоге с помощью Квентрид кое-как уговорила передать шерстяное одеяло. Которое местные надзиратели, как оказалось, забрали на второй день. Я узнала об этом случайно. Увидела его на плечах грузного орка в кухне, который следил, чтобы пленники не сбивались в стаи, а если и оказывались рядом — молчали. По ярко выделяющийся заплатке — узнала. Явственное желание достать заточку, запрыгнуть на этого орка со спины и перерезать горло я заглушила с трудом. Гвоздь мне посоветовал потом, видя, что бессильная злоба вот-вот перерастет в отчаяние, что торговаться не с низкими чинами смысла нет, все себе заберут. Что должен быть другой выход. Либо ждать. Но чем мне торговаться с Асаром? Едва ли это вообще возможно, после той неприятной нам обоим встречи с назгул он мне даже не вызывал. Чему я и рада. В тот же вечер нам привезли орка с распоротым брюхом и пленника, которому на рудниках придавило камнем ногу. Нога распухла и отливала синим, живот зажимали огромные лапы товарищей, все в черной крови. — Я не умею отрезать ноги. Немтосс, быстро отбирая инструменты на кипячение, смотрит на меня раздраженно. — А брюха часто зашиваешь? Как думаешь, кто в приоритете? — Не хочешь резать — не режь, авось, само заживет, — видя, что я не двигаюсь с места, напоследок желчно сообщает главный лекарь и уходит оперировать орка. Нориэль смотрит на меня с сочувствием и решимостью. Я выдыхаю и беру себя в руки. — Вырви у них Хеласа, нам нужен кто-то, кто будет держать. Принеси все маковое молоко, которое есть. Надо прокипятить костную пилу, еще изогнутый и прямой ножи, щипцы, иглу. Малган! Жгут, чистые тряпки, вода, два таза. Настойки горца и бадьяна остались? Их тоже. — Меня господин Немтосс вызывает, — нервно сообщает возвратившаяся Нориэль. Ну хоть Хеласа отдал. Заботы Нориэль пришлось перепоручить Квентрид, которая справлялась раза в три медленнее. Пленник был уже в агонии, метался по койке и умолял отнять ногу поскорее. Сильное волнение притупляет боль. Хорошо. Чистой воды было мало, которая была, пошла для операции орку. Мало макового молока, нет хорошей ткани для перевязок и нормальных ниток. Нет опытного лекаря, который срежет кость в несколько быстрых движений ровно. Я страдала над этой ногой долго, пила совсем затупилась, другой не было, не было и топора, которым можно было бы отсечь с размаху. Помощницы одна за другой убежали из палаты к тазу. Непробиваемый Хелас в какой-то момент подменил меня, дорезал. Все так медленно, а должно было быть сделано быстро. Все в крови, Малган плохо справляется, не успевает брать чистые тряпки и омывать ногу вокруг раны. Кровоостанавливающие настои еще не действуют, а прижигать я не хочу, почти уверена, что раненый умрет от боли. Может, это был бы не худший вариант. Чем он будет заниматься в крепости без ноги? Зашила я неплохо, но не была уверена, что рана все равно не загноится. Я знала, что надо делать в общих чертах. На всякий случай закрыла тканью в вине торцы отпиленной кости, когда-то читала об этом в гондорской Академии, замотала остаток ноги пропитанной в кровоостанавливающем настое бинтом и сверху сухим. Мой подопечный лежал смертельно бледный и чуть вздрагивал. Мы дали ему самогон, но едва ли он сильно притупил боль. — Все? — хрипит он, приоткрытая глаза. — Все. Я сижу в кабинете, смотрю сквозь часто зарешеченное окно и через привычную серую пелену смога, как догорает закат. Догорел, небо за слоем серого становится, наверное, из желто-зелёного зелено-синим. Здесь, конечно, не видно, но я знаю, что синий этот пронзителен и свеж. В него хочется окунуться и плыть. Крепость стоит на холме, ближние деревья все пошли на ее нужды, и я вижу, как пространство свободы уходит вдаль неясной тенью крон. Сейчас этот лес, даже с гнилью и плесенью, насекомыми и пауками, Трандуилом, кажется мне самым прекрасным местом на свете. Если бы у Нимдора получилось, все могло бы быть по-другому. Но не вышло даже с кольцом ни у него, ни у самого лесного короля. Было и грустно, и радостно от этого. Но по крайней мере Трандуил не отдал кольцо Курумо, а вернул мне. Кажется, они поссорились. Впрочем, теперь это имеет мало значения. Лес за решеткой такой же недостижимый, как Аман. Я сдаюсь и просовываю через решетку руку, так и сижу, пока совсем не стемнеет. Хорошо, что больше тяжелобольных сегодня нет. Операция Немтосса идет намного дольше. Когда они выходят, Нориэль едва стоит на ногах. Идвиг тоже бледный и уставший. Немтосс моет руки, отчитывается перед командиром этого дурацкого орка, на которого потратил столько сил, всех прогоняет и ложится на койку в кабинете. Лежит, отвернувшись к стене, тихо. Даже не ворчит, что я не ушла. — Как прошло? — спрашиваю я, негромко, проверяю, не спит ли. — Повезёт — выживет. Давно мне не приходилось ни в ком столько копаться. Чую, будь это не офицер из старших, они бы и пытаться не стали. После молчания, когда я снова думаю, что главный лекарь отрубился, он вновь подаёт голос: — Я заходил к твоему. Утром еще зайду на перевязку. Я прогоняю из головы звук отпиливаемой кости. Из рук — ощущение плохо идущей по телу пилы, увязающие в мягких тканях зубья. — Спасибо. В ответ на мою вялую благодарность Немтосс хмыкает. — Пила затупилась совсем. Больше нельзя ей работать. — Ну пусть Гвоздь новую сделает. Рука на улице покрывается мурашками от холода, но я не спешу затаскивать ее обратно. Мне кажется, что мои конечности теперь тоже сами по себе. Рука вот на свободе почти. Мы пропустили ужин, но все настолько измотаны, что идти за ним некому. Хелас и Малган остаются на ночное дежурство, Идвиг и обессиленная Нориэль спят во второй палате. Квентрид по понятным причинам никогда на ночные дежурства не оставалась. — Надо нанять еще помощника. Так и быть, можешь выбрать сам. — Выбирай сама. Только не таких безмозглых, как Малган. И не таких громких, как Квентрид. Нориэль молодец. Я согласно мычу. Чувство безысходности и безразличия расползается внутри. Я знаю, чем оно вызвано: кажущейся нормальностью, планами на будущее в Крепости. Если и устраивать побег, то в ближайшее время. Если не останется ничего, кроме этой безысходности, ни о каком побеге не будет идти речи. — Как думаешь, ты сможешь сократить Малинэну срок в награду за успешную операцию? — Если орк к утру не помрет, могу попробовать, — неожиданно легко соглашается Немтосс, как будто тоже об этом думал. — Хорошо. Я скажу Гвоздю, что пора. Я кладу голову на руки — свободную все-таки затаскиваю обратно в комнату, и тоже почти засыпаю, когда мне долетает: — Ты же понимаешь, что может ничего не получиться? — Понимаю.