Как сильмариллы все изменили

Просыпаюсь от движения за спиной, разворачиваюсь, но не успеваю вскочить. Тень кладет мне руку на плечо. Прежде, чем я закричу, зажимает мне рот и шипит: «Тссс, это я». Я прекращаю брыкаться и недовольно отрываю руку ото рта. — Ты когда стал таким прытким? — Я хотел поговорить без свидетелей, — без смущения отвечает Шакрит. — Ну? — Я услышал, о чем вы говорили сегодня. Да в общем и не только сегодня. — О чем ты, — сердце падает в пятки, но я старательно делаю вид, что ничего не понимаю. — Не отпирайся. Я пришел не для того, чтобы тебя выдать. — Говори, что хочешь или уйди и дай мне поспать, у меня нет сил отгадывать загадки. — Я тебе помогу. — Каким образом? — мы говорим шепотом, на койке все еще спит Немтосс. — У меня есть полномочия. Я могу облегчить тебе путь из крепости, — растолковывает Шакрит. — Как мило. Это с какой радости? — Жалко тебя, — под моим удивленным взглядом добавляет, — ты меня когда с того света вытащила, я видел сияние и красоту, и в тебе тогда столько добра ко мне было, я за ним и пошел. А здесь ты с каждым днем хуже и хуже. — Ну спасибо. — Я не верил, что тебя комендант будет голодом морить. Но когда ты вернулась — пришлось поверить. К друзьям твоим я жалости не испытываю. Нориэль, разве что. Но она из таких, которым и в крепости нормально будет. — Спасибо за заботу, если ты предлагаешь мне бежать и оставить их тут, на попечение разгневанного коменданта, я вынуждена отказаться. Я рада, что решение дается мне так легко. Что говорю его быстрее, чем начну сомневаться или вообще передумаю. — Не валяй дурака. Побег одного еще возможен, вместе вырваться вам отсюда — бред. Поляжете еще до того, как до ворот доберетесь. Я тут всю жизнь, знаю, о чем говорю. — Ну, значит, поляжем. — Ай, да это бессмысленно и обречено на провал! — Шакрит ругается, повышая голос. — Думаешь, господин Асар не знает? Да у него везде глаза и уши. Он и за тобой следить приставил лекаря вашего! — видя, что я не верю, он добавляет, — да, при мне разговор был, прямо в палате. Я успеваю увидеть шевеление в темноте, оглушенный Шакрит падает прямо на меня, и я с трудом удерживаю его. — Не знаю, о чем вы говорили, но догадываюсь, что мальчишка что-то прознал. Я нахожу пульс на шее Шакрита и только тогда выдыхаю. — Я прав? — Немтосс уже отдохнул и выглядит полным сил для расправы. Я не выспалась совсем и не чувствую в себе сил сейчас сделать мудрый выбор. По привычке хочется передать эту обязанность в моей голове Гвоздю. О, если бы Гвоздь мог общаться осанвэ, я бы дала ему поселиться у себя в голове. — Предлагает помочь. Но только мне. — А, вот оно что, тогда прости, что вырубил твоего помощника, — скалится Немтосс, и я кривлюсь в ответ, аккуратно усаживая бессознательного Шакрита у стены. — Лучше подумай, как извлечь из его предложения пользу. Помощь хоть кого-то, кто вне подозрений, нам была бы очень кстати. Шакрит приходит в себя и дёргается: Немтосс связал ему руки. — Не того вяжешь, Кена, — Шакрит хмуро смотрит на Немтосса, который удивительно спокоен. — Извини за это, — прошу я, бровь Немтосса выгибается. — Я развяжу тебя, если пообещаешь не драться. — Я и не собирался, — кривится Шакрит. — Я тебя развязывать не собираюсь, — в голосе Немтосса снова недовольство. — Сначала поговорим, а потом решу, что с тобой делать. — Мне с тобой говорить не о чем. — Шакрит, — я громким шепотом прерываю перепалку, пока она не переросла в серьезный спор, — мне сложно в это поверить в полной мере, но если ты действительно хочешь мне хоть как-то помочь, можем договориться? — Если ты ему уже выдала, договариваться смысла нет, — Шакрит специально говорит на общем языке, выводя Немтосса из себя. — Так. У нас у всех проблемы с доверием. Что и не удивительно. Но без доверия ничего не получится, — я чувствую, как Немтосс за спиной дёргается, когда я все-таки развязываю Шакриту руки. — Я вам доверяю. Хорошо? Можете тоже сделать небольшой шаг навстречу. Шакрит показательно вздергивает подбородок и складывает руки на груди. Немтосс делает примерно то же самое. — Ну ладно этому двадцать лет, но ты-то куда? — ворчу я. — Шакрит, мы все равно попробуем бежать. — Кена, ты бредишь спросонья, помолчи, — Неммтос пытается сохранить тайну. Не очень умело. — И если ты чувствуешь хотя бы ко мне какое-то сочувствие, помоги, пожалуйста, сделать так, чтобы это обошлось меньшей кровью, — продолжаю я, отмахиваясь от слов главного лекаря. Я не в силах подавить надежду в глазах. Эта надежда смущает Шакрита. — Ладно, парень, давай поговорим о деле. Есть что-то, что ты можешь сделать для нашего… удаления отсюда? — вздыхает Немтосс. — Я не думаю, что даже если бы захотел, что-то смог бы для сделать для многих, — помолчав, отвечает Шакрит. — Если бы ты смог достать Малинэна из карцера и подговорить хотя бы отряд Марбака собраться в одном месте!.. И еще были Асар и назгул. Шакрит рассказал, что назгул обыкновенно обитают в северной части крепости, где ни пленников, ни общих помещений нет. И выезжают в лес на «охоту» или на разминку через северные ворота. — Это идея коменданта или назгул так своих товарищей по службе не любят? — я нервно усмехаюсь. — Я слышал, что комендант решил, — пожимает плечами Шакрит, не заинтересованный говорить о чем-то, кроме главного. — Конечно, решил. И так рабочую силу теряет, а с назгулами пленники мерли как мухи, — выплевывает Немтосс, зло сверкая глазами. Шакрит на мгновение уважительно хмыкает, словно отдавая дань тому, что Немтосс работал в Крепости еще когда сам Шакрит был маленький и Господину не служил. — Против назгул силы нет. Единственный выход — дождаться, пока они отправятся в лес. Конечно, тогда они могут встретить вас уже там. Глорфиндель одолел Короля-Чародея. Я сама видела. Значит, это возможно. Не мечом, как пытался мой давний друг гондорский король Эарнур, а светом. Я прислушиваюсь к себе, пока Шакрит и Немтосс спорят о том, легче ли в лесу укрыться от назгул, чем в Крепости, или нет. Прислушиваюсь, чтобы почувствовать свой внутренний свет. Такой, который бы мог помочь одолеть призраков-кольценосцев. И не нахожу ничего кроме усталости и пустоты. Закусываю губу: даром, что из Амана да от Феанаро. Но, впрочем, не удивляюсь. Утро начинается с приготовления вытяжек из трав и грибов. Орки о грибах мало знали, жрали, если видели, иногда помирали или сходили с ума. Грибами по назначению пользовались некоторые умельцы из палачей: Немтосс рассказал, как, когда после смерти учителя комендант не велел Шилу его сильно калечить, чтобы потом пригодился и работал, Шило с радостью воспользовался трудами и наработками учителя и Немтосса опоил мухоморной вытяжкой и кинул в одиночку. Немтосс, когда действие гриба закончилось и его выпустили из темной сырой камеры, конечно, приобрел сильное желание такого больше никогда не повторять. Мы пользовались грибами для лечения: снимали ими судорогу у нервных больных, давали для уменьшая желудочной и печеночной боли. Иногда Немтосс у совсем потерянных пленников тихо спрашивал, насколько они хотят тут оставаться. Если смерти боялись и не желали, Немтосс давал им грибной порошок, по чуть-чуть, и те делались спокойнее и веселее. Хотя бы на время. Предполагаю, что Немтосс порошок принимал и сам. Редко и помногу. И в такие дни не пил, а лежал тихонько на койке в кабинете и ни с кем не говорил. Для пленников, из которых информация не добывалась привычными способами, а терять их было нельзя, Немтоссу поручали готовить настойку из мухоморов среднего действия. У пленника под ее воздействием спрашивали ненавистные вопросы, и иногда он давал нужные ответы, потому что просто не понимал, где находится и с кем говорит. Может, об этом и говорил Шакрит, когда называл Немтосса предателем своих же. — Один раз, лет семь назад, я сделал такую настойку и у какого-то человека из Дейла выпытали план побега. Собирались бежать небольшой группой, такие отчаянные, что не боялись ни боли, ни морока. Шило просто пришел и сказал настойку сделать. Ну я и сделал. А потом узнал, — Немтосс, нарезая грибы и раскладывая кусочки на тряпке, не поднимает головы, его голос дрожит чуть-чуть, — что он палачам рассказал. Ну, комендант всех казнил, конечно, остальным в назидание. — Для Гвоздя и Авара тоже делал? — я хватаю его за тонкую жилистую руку и говорю совсем тихо, чтобы даже в пустом кабинете нас никто не услышал. — Нет, Гвоздь, знаешь ли, тоже не безгрешный. Чего-то своего Асару наплел, меня даже дергать не стали. Я не шучу, когда говорю, что ничего может не получится, — тоже очень тихо отвечает лекарь. — Гвоздь, Шакрит, а они подумают — на меня, а на деле — кто угодно, кто хоть что-то знает, лишнее слово или дело — и мы пропали все. — И что ты предлагаешь? — уже на ухо ему шиплю я зло. — Сидеть здесь, пить самогон и жрать грибы, пока не сдохнешь? — Ничего не предлагаю, — брызжет слюной мне на ухо, — просто знай и другим скажи по этой своей связи, чтобы ко мне не лезли потом в твоих Чертогах. — Что, перед смертью уверовал? — я улыбаюсь одной стороной рта и отхожу. — Все это и так понимают. Но я скажу, не боись. Немтосс бессвязно ругается. В нашем плане побега много пунктов. И приходилось то и дело придумывать новые и менять старые, чтобы приспосабливаться к непостоянным условиям Крепости. Гвоздь и Бран устроят в кузнице пожар, на который бы отвлеклась часть стражей. Я дам Марбаку и его оркам бутылку самогона, которую «перенастояла на грибах, должно быть вкусно». С грибными навыками Немтосса, они перестанут отличать действительность от видений довольно скоро и отвлекут других стражников своим сумасшедшим поведением. Это в случае, если орочье сознание к видениям вообще способно. Если не способно, на то самогон настаивался не только на грибах, но и на прострел-траве, так что орки будут озабочены своими животами больше всего, и тоже не будут мешать. Похожую бутылку, настоянную уже только на грибах, Немтосс даст Озгу и его людям в обмен на незначительную, притупляющую бдительность помощь вроде очищения соседней комнаты от хлама под новую палату. Озг скорее всего большую часть выпьет сам, но даст похвастаться и другим высоко стоящим оркам и людям. Мне было страшно, что в Крепости может начаться неконтролируемое насилие и достанется пленным. И лечить их после нашего побега будет некому… Товарищ Гвоздя из конюшни должен выпустить лошадей, а другой его товарищ вместе с Лаэтором — запереть варгов. Все эти действия призваны были создать неразбериху, в результате которой несколько групп пленников взяли бы оружие: кузнечные и лекарские инструменты и заточки и пошли бы штурмом к воротам. Пошли бы разными путями, чтобы хоть кто-то дошел. В этой части плана я участвовала напрямую и она мне тоже не очень нравилась. Но вероятность успеха была. Обычно в крепости столько всего разом не происходит, так что вряд ли командование или сами стражники среагируют очень быстро. На крепость обрушивается гроза. Ливень начался еще ночью, и идет до сих пор. От потоков холодной воды и ветра в крепости особенно зябко и мерзко. Редкие окна пропускают мало света, по коридорам сквозняк. Я отвлекаюсь от приготовления кровоостанавливающего отвара, который планирую взять с собой — на волю на волю на волю, и смотрю на разбухшие ставни, о которые барабанят капли. Что-то сподвигнет меня подойти и распахнуть их, впуская в кабинет свежий влажный воздух и холодные брызги. Неужели скоро я буду на свободе? Под этим пронизывающим дождем… Неужели наконец покину это место? Кабинет уже стал родным. Я обвожу рассеянным взглядом все склянки и инструменты, смятый плащ на койке, где утром досыпал Немтосс, пустые стаканы с остатками бодрящего отвара на столе, пряно пахнущего мятой. Брошенную на стул лекарскую накидку Хеласа. Рассыпанные на столе сухие стебли трав и очистки грибов, бликующие в свете огня бутылки самогона, предназначавшиеся Марбаку и Озгу. Шакрит спит. Или делает вид, что спит, когда я приношу ему мазь и укрепляющий настой. Ночь выдалась долгая и сложная. Мне бы тоже восстановить силы перед вечерним рывком, но сон не шел ни утром, ни днем. — Сам намажешь? — тихо спрашиваю я, замечая подрагивание ресниц. — Намажь ты. Он нехотя приоткрывает глаза и ложится на спину, поднимая рубашку и открывая заживающую рану под тонкой марлевой повязкой. — Ты почти здоров. Не забывай менять повязку каждый день и пей настой. Только не сразу после еды и не утром до еды. Шакрит вяло мычит в ответ. Может быть, думает, что Асар с горяча повесит вину на него и казнит. — Ты не передумал? Не хочешь уйти с нами? Я обещаю, что никто не будет обращаться с тобой плохо и ты будешь свободен! — Да, ты все это уже говорила, — он устало машет рукой, призывая меня замолчать. — Я не собираюсь никуда уходить. Другие больные не могли ничего понять из нашего разговора, наверное, думали, что я опять его распекаю за беспечное отношение к себе. Но обычно после такого ворчания я не сижу грустно и тихо. Малинэна Шакрит достаёт. Его приводят к нам лениво переговаривающиеся стражники, не смущаясь подталкивать в спину острыми копьями, и неохотно оставляют в лазарете. Для них Малинэн выглядит почти здоровым. — Оцени, пожалуйста, свое состояние от одного до десяти, — спрашиваю я привычно, усаживая его на кушетку. Малинэн выглядит сбитым с толку и ложиться на осмотр отказывается, несколько раз отвечая, что все в порядке. Я отдаю ему наш запас еды для тех, кого приводят из одиночки. Одними глазами спрашивает: «что происходит». «Бежим сегодня». Квентрид смотрит на нас с каким-то подозрением. Когда она выходит из палаты, Малинэн хватает меня за локоть и очень тихо произносит: — Если эта шавка Рауна будет нам мешать, я не побоюсь запачкать руки. Я смотрю на него с просьбой. На ужас нет сил, силы на сочувствие тоже заканчиваются. «Это не ты. В тебе говорит одиночная камера и орочье обращение. Мы все планы обсуждаем ночью, Квентрид не может этого знать, потому что ночью она у Рауна». — Лучше подготовься к обратному. Сегодня не будет времени на раздумья и пощаду. Малинэн говорит это на квенья и очень тихо, но я все равно боюсь, что кто-то из эльфов в лазарете может нас понять и выдать. Я понимаю желание Малинэна обезопасить себе путь, пусть даже Квентрид не представляет угрозы. И я тоже готова перерезать горло любому, кто сегодня встанет между мной и свободой. Почти готова. Все складывается лучше, чем я думаю. И я почти начинаю верить, что делаю это, чтобы обрести свободу, а не попытаться совершить хоть какой-то протест, пока еще могу. Сердце быстро-быстро стучит, ладони потеют, но сжимают рукоятку ножа крепко. Звуки Крепости сливаются в один неровный гул, но я выцепляю в нем ближайших противников и ускоряюсь, хотя едва ли мы успеем оторваться. Немтосса отрезает группа из нескольких орков, выбежавших из бокового коридора. Орки толще любого из нас в несколько раз, даром, что ниже, хорошо вооружены и полны злобы. Мы тоже полны злобы. Но еще отчаяния. Вся сила и решимость, которую дает злость, держится на волоске. Я вижу это отчаяние в глазах Немтосса и его поднимающиеся в блок руки с ножом и пилой. В тесноте коридора я не могу прорваться у нему, кроме, как через орков. Но они не собираются пропускать главного лекаря, узнают. — Иди! — орет Немтосс. За его спиной Малган испуганной охает и поднимает ножницы в кулаке, тут же в ее глазах загорается решимость пробить себе путь. Надо пробиться к воротам, поддержать тех, кто их отбивает, и выскользнуть наружу. Там Гвоздь, Бран и Авар. Авангард нашей силы. Но Бран еще не восстановился от потери сил, а нога Авара не полностью зажила. Взять ворота они могут только за счет неожиданности и если стрел хватит у Гвирита. Немтосс яростно сражается за свою свободу, но он не воин и никогда не был. Бьет в уязвимые места, но орков больше, и двое из них, видя, что остальные справляются, спешат ко мне. — Иди! Уходи! Я перерезаю первому горло, теряя нож, и от удара дубины второго уворачиваюсь случайно. Ставка такая, что ничего не страшно, кроме как оставить Немтосса здесь или сдаться без боя и снова стать пленницей. Орки больше сбиты с толку, чем действительно понимают, что сражаются за свою жизнь. Пленники, несмотря на строптивость некоторых, быстро учились покорности, а орки часто делали работу спустя рукава. Второй орк получает ногой в пах и ножницами Малган в глаз. Воет от боли, отвлекает двух оставшихся, и Немтосс пользуется этим. Последний орк внезапно оказывается зажатым между тремя пленниками с бешеными глазами. И я вижу ужас в его взгляде, ужас переползает в глаза Немтосса и я понимаю, что что-то не так. Впереди по коридору переход на улицу. Слабый свет шел оттуда, что было очень, кстати, помогло бы заметить приближение врагов спереди. Но теперь просвета нет. Я удивлённо промаргиваюсь в неровном свете факелов и мне кажется, что чёрный туман ползет по полу, стенам и потолку. Я хватаю факел, и оборачиваюсь, думая, что не может же быть, чтобы Король-Чародей поджидал нас у выхода из крепости. Немтосс толкает орка впереди, и первым бросается в боковой коридор, откуда выскочили наши предыдущие безобидные противники. Этот коридор ведёт вниз, в кухню, а оттуда — во внутренний двор к ворота. Я не могу остаться без ножа и приходится помедлить, прежде чем найти его в горле у нужного орка. Страшно. Еще немного, и страх не даст двигаться. Я слышу какофонию грохота, топота, криков и лязга. Пытаюсь сосредоточиться, чтобы понять, где ближайшая опасность, но темный туман и почти неслышные шаги призрака заставляют думать только о себе. Мне кажется, второй раз злость на Трандуила мне уже не поможет. Мы выбиваем дверь кухни, в неразберихе и панике отбиваемся от еще четырех орков. Выход совсем близко. Перед нами внезапно вырастает Марбак. Он с трудом держится на ногах — все-таки самогон с грибами дал о себе знать. Взгляд на нос направляет не сразу, но смотрит зло. Марбак — здоровый орк. Ростом почти с Немтосса. Марбак занимает всю дверь. Если он тут умрет, сколько будем оттаскивать его тело, чтобы выйти? Кухонную дверь специально сделали открывающейся внутрь, чтобы было удобно толкать ногой снаружи, когда заносили провизию. — Марбак, уйди! — кричу я, сжимая нож. Орк моргает и оскаливается. — Вы что задумали, сраные эльфы. Яд мне подмешали? — Это противоядие, — я выхватываю кровоостанавливающую настойку из кармана брюк и качу ее по полу в другую от Марбака и выхода сторону. — Противоядие от яда в самогоне! — ору на всю кухню и потрепанные орки оборачиваются на звук катящейся по полу бутылочки. Марбак не собирался сдавать свой пост так легко, но когда к противоядию ринулись его подчиненные, ждать не мог. Бледный вечерний свет бьет в глаза, сразу оскальзываюсь на размытой земле и вслед за Немтоссом, плохо различая дорогу, бегу дальше вдоль стены, где повыше и посуше. Посреди двора барахтается в луже раненая лошадь, лежат орочьи тела, валяется всякий мусор, словно пленники отбивались всем, что попадётся под руку. Гвирит и Лаэтор разжились орочьим стрелами и отстреливают всех «не своих», кто оказывается во дворе. Гвоздь орет нам поторапливаться и я облегченно выдыхаю, видя, что все мои соседи целы. Нориэль, Филин и под защитной Малинэна тоже вырвались во двор и были к воротам ближе. Я оборачиваюсь назад и вижу, как из кухонной двери ползет черный туман, цепляясь за края стены, принюхиваясь, высматривая нас. Сердце холодеет, в груди становится вдруг очень пусто, я даже не сразу понимаю, что не дышу и не могу двигаться. — Не стойте вы столбом! — почти с мукой орет Немтосс и тащит нас с Малган прочь от кухни. Разве сегодня назгулы не должны быть на объезде территории, как говорил Шакрит? И как мы не проверили это прежде, чем согласовать побег на сегодня? Асар подумает, что мы пойдем через боковые ходы, не ожидает, что отчаянно полетим на главные, самые охраняемые и заметные ворота. На то и расчёт, но назгул сильно портит план. От него не убежать, как от Асара или орков. И кони их стоят в отдельной конюшне, потому что едят мясо. Их вряд ли кто-то успел убить или надежно запереть… Гвирит, замечая призрака позади нас, стреляет, но стрела пролетает насквозь, не причиняя вреда. В бледном свете дня я вижу двух назгул на переходе крепостной стены с другой стороны вполне отчетливо. Паника поднимается изнутри, хватает за горло, перекрывая дыхание. Нас больше, чем должно было быть. Малган я не смогла не взять с собой, когда она увидела нас выбегающими из кабинета с ножами в руках. На шум первой же драки прибежали Идвиг и Хелас, не спрашивая, побежали с нами. Полезным из них был только Хелас, здоровый и крепкий, раскидывающий хлипких орков руками. Но даже он ничего не мог бы сделать кольценосцам. Остаётся бежать. Надеяться, что быстроногие кони домчат нас до леса прежде, чем долетит черный туман. Назгул выходит из кухни, сильные струи дождя чуть-чуть разрезают его тень, но потом она собирается снова. Никогда у меня не получалось подружиться с майа Ульмо, даже с Кохирой. И я не верю, что даже будь у меня друзья и среди других, они пришли бы на помощь. Образ Иннары, Ятульмаля и Гэндальфа встает в сознании светом и теплом. Большее, что они могу сделать, — не дать страху обездвижить меня, не дать перестать ногам двигаться, а рукам цепляться за гриву коня. Попытавшийся меня перехватить страж получает сильный удар ногой и падет в грязь. Конь вырывается из Крепости, несется, как будто погоня за ним. Оглядываюсь, чтобы увидеть, что последние пленники, все, кто даже не должен был бежать, но смог, быстро вскакивают на лошадей и мчатся в разные стороны. Впереди — черная стена леса, ветер выдувает из головы все, кроме одного желания — добраться до туда, только бы добраться, а в лесу можно и уйти от погони, спрятаться. Конь несется по холму так быстро, что если запнется, мы оба полетим кубарем вниз. Так и случается с кем-то из всадников, но я не могу даже остановиться, чтобы помочь, и под ливнем не узнаю его. Чёрный туман выползает из Крепости, прибиваемый дождем к земле, и одинокая черная фигура остаётся стоять в воротах, когда ветки первых лесных деревьев хлещут по лицу. Холодный ночной воздух забирается глубже в грудь с каждым вдохом. Приятно ощущать этот воздух в себе. Сердце бьется беспокойно, но радостно. Я хочу верить, что сейчас этот холодный лесной ветер выдует из меня осевшую в груди сажу и копоть, плесень и гниль. К запаху сырого леса примешивается резкий запах с трудом подожженной полыни и древесных грибов для отпугивания комаров и прочей живности. Едва ли мы станем хорошим обедом. Месяц висит острым сказочным серпом, тает, скоро переродится в новый. Нервный оскал Гвоздя тоже остер. Лошади отдыхают после бешеной скачки напролом через чащу. Едва ли им долго наслаждаться покоем. Надо доехать до эльфийских патрулей скорее. А лучше — до самого дворца. Гвоздь не думает, что это обязательно. Авара тянет в родную деревню. Гвирит и Лаэтор тоже хотят ехать к Трандуилу, но разделяться опасно. Уставшие, голодные, неподготовленные — мы только вместе представляем какую-то силу. Бок ноет от удара об угол коридора на резком повороте. Убегая от назгул я даже не заметила, как зацепила угол, а теперь почти чувствую, как расползается синяк под одеждой. Ветви обхлестали нас как плетьми. Немтосс, против обыкновения, на заживляющие мази и соки расточителен. — Смысл мне беречь всю это богатство, если помрем на второй день от занесенной в царапины грязи? Немтосс забыл лес. Не доверяет ему совсем. Я тоже не очень. Что-то этот холодный и сырой, темный лес не был похож на то сказочное светлое чудо, с которым я встретилась, когда Асар отправил меня собирать травы. Может, заколдовал меня? Или настойкой Немтосса опоил? Я сжимаю пальцы на земле: мох и прошлогодние еще не перегнившие иголки, листики, бледные маленькие грибы на тонких ножках. Нет же, все живое. Я знаю, что едва ли имею право. Да и надеяться не на что. Но все же. Укрой нас от погони. Проложи путь к эльфам. Нам очень, очень нужна твоя помощь. Пестрый покров недвижен. Но я хочу верить, что лес меня услышал. И, может, поможет хотя бы чуть-чуть. Дубовый лист ласково гладит по щеке. Дубу еще рано сбрасывать листья, и я выбираю верить, что это ответ. Мне все равно страшно, что мешающий наклоняться синяк на ребрах и глубокая царапина на предплечье, то и дело снова кровоточащая, помешают мне добраться до эльфов. А мои товарищи оставят меня здесь, на растерзание погони. Я изо всех сил поддерживала в себе доверие к ним в Крепости, но здесь, когда план удался, каждый сам за себя. Гвоздь показал это сразу, когда отказался задерживаться или давать коня Хелласу и Идвигу. Они успели найти лошадей и выехать прежде, чем ворота закрыли, но мы потеряли их по пути. Кажется, они поехали на восток. Филин и Малган тоже непонятно где. С ними Малинэн и они точно не должны пропасть в лесу… Я со злости сильно рву бинт и завязывать приходится ушками в два оборота вокруг руки. В желудке пусто. Поднимаю глаза и вижу, что знакомое чувство усталой беспомощности подбирается к нам из темноты. Подъем духа и сумасшедшая решимость бежать во что бы то ни стало ушла, первая радость от запаха свободы тоже схлынула. Мы начинаем спорить и почти ссориться, тянуть в разные стороны. Гвоздь тоже устал. И никого с собой насильно не тянет, отказываясь от людей на воле куда легче, чем в Крепости. Малинэн. Даже если меня схватят и отведут обратно к Асару, пожалуйста, пожалуйста, пусть они не найдут тебя! Лес на исходе лета был бы богат на пищу, не будь так заражен. Но я не могла нарадоваться счастливому стечению обстоятельств, что мы действительно здесь и даже не зимой. Надо просто есть пригоршнями спелую горьковатую бруснику, водянистую костянику, еще кислую и твердую клюкву, кусать еловые ветки по пути, собирать грибы и жарить их на редких привалах. Мы почти не останавливались, даром, что даже лошадям нужен был отдых. Надо просто доехать до эльфов. — Пойдем, пожалуйста, тебе нужен отдых в безопасном месте. Хотя бы несколько дней. Они ничего не изменят, но дадут тебе силы! Рука Гвоздя, в которую я вцепилась, жилистая и жесткая, хорошо прощупываются кости. Гвоздь за последние полтора дня как будто похудел и заострился. Может быть, сбросил все, что было в нем от Крепости, стал тонким. Хотелось его защитить. Тем более, потому что не получилось защитить других. Брана. Молчаливого Брана, который взялся мне молча помогать с самого начала. И так и умер в Крепости, защищая ворота. Балрог. — Пойдем, Гвоздь, — соглашается Гвирит и неуверенно, но дружелюбно ему улыбается. — Отдохнёшь и с новыми силами решишь, что делать. Гвирит в лесу еще тоже не оправился. Но выглядит правильнее, здоровее, чем Гвоздь или Немтосс. Гвоздь оглядывает всех оставшихся усталым взглядом и соглашается. Мне кажется, ему просто надоело спорить. Сбагрит нас на руки первому же эльфийскому патрулю и уедет. Авара не удержали. Гвоздь раздраженно сплевывает на землю. Немтосс цокает, раздосадованный, быть может, тем, что здесь он всеми помыкать не может. Немтосс не верит лесу, предостерегает всех от каждого шороха. И первым хмурится, когда мы слышим едва различимый скрип натягиваемого лука. Прежде из Крепости почти никто не сбегал. А кто сбегал, пожалуй, бежал не к лесному королю. Когда на меня смотрит острая стрела лесного разведчика я запоздало понимаю, что прием и не мог быть радушным. Серые холодные глаза следят из-под нахмуренных бровей и я поднимаю руки, показывая, что не представляю угрозы. Разведчик подаёт условный сигнал, нас обступают по кругу. Гвоздь, чуя вновь несвободу, раздраженно дёргается, но сдерживается, и спокойного сообщает, что мы бывшие узники Крепости, которым удалось бежать и ищем защиты у лесных эльфов. Разведчик, не опуская лука, внимательно меня рассматривает. — Имя? — Кенамиэн, — от волнения я улыбаясь и боюсь, что они подумают, что я вру. — Ты, за мной, — разведчик опускает, наконец, лук и машет мне рукой. — А остальные? Разведчик ничего не отвечает. Я чувствую, как растерянность Гвирита и Лаэтора сменяется настороженностью, как снова нервно и хищно озирается вокруг Гвоздь, как Нориэль жмётся ближе к Немтоссу, который смотрит исподлобья враждебно. — Снимите нас с прицела, мы не собираемся с вами драться! И отведите к королю Трандуилу, во дворце вам будут благодарны. По крайней мере Леголас должен быть? А он принц. Королю-то все равно, я думаю. Разведчик какое-то время колеблется, затем снова дает своим условным сигнал, и эльфы, окружившие нас, спускают тетиву. Сердце пропускает удар, лёгкий свист оперения стрелы отдается в ушах, пока его не перекрывает ржание лошадей и глухие звуки ударов о землю. Все бывшие пленники замирают и переводят взгляд с упавших замертво коней на разведчиков, молниеносно натянувших по второй стреле. — Сдайте все оружие, постройтесь друг за другом по одному и идите без лишних движений и звуков, — решает мой разведчик. Он даже не моргнул, когда лошади падали и елозили ногами по земле, крупно вздрагивая. — Зачем? — тихо спрашивает Нориэль, в ее голосе я слышу слезы. — Нечего коням из крепости с Колдовского холма топтать лес, — отвечает один из воинов. Я чувствую, что во мне поднимается знакомая бессильная злоба. Такая знакомая, будто бы никуда и не уходили. — Хорошо, — подаёт голос Гвоздь. Тоже первый и самый разумный, как и там. И мы почти привычно слушаемся. Я прожигаю моего разведчика ненавидящим взглядом, когда сдаю оружие, но даже не могу ничего сказать. Внутри все горит. Я оборачиваюсь на Немтосса и по его глазами — запавшим и не отражающим свет — вижу, что он чего-то такого и ждал. — Командир! Третий отряд прибыл. Мы привели необычных пленных. — Языков? — удивляется другой эльф, давая моему сопровождающему команду вольно. — Говорят, сбежавшие пленники. Девчонка назвалась Кенамиэн. Я решил, стоит проверить. Командир окидывает нас сомнительным взглядом. Все эльфы кажутся высокими и крепкими, по сравнению с нами. Хорошо кормленными и уверенными в своем праве над нами. Прямо как… Золотой свет обжигает глаза, привыкшие к полутьме. Глорфиндель. Глорфиндель! Я тянусь к свету, но в последний момент почти отворачиваясь, вдруг вспоминая, как рука разрывала орочью плоть, а до этого отмывала от крови многоразовые бинты, а до этого принимала чашку из рук Асара. Алассэ. Свет теплый и близкий. Ну все, вот мы и встретились, Намо. Я смотрю на знакомое лицо, которое, кажется, меняет свои очертания, приближаясь. Лицо, не похожее ни на кого из моих знакомых, но я ведь знаю его! Я знаю этого Намо, бледного и взволнованного, зовущего по материнскому имени, смотрящего со страхом и любовью. Я чувствую, что почти отрываюсь от земли и только и могу, что усмехнуться и хрипло спросить: — Я… умерла? Он подходит близко, быстрый, как ветер, и берет теплыми ладонями мое лицо. Я знаю ответ, потому что иначе быть не может. Потому что не может быть, чтобы… — Нет, Алассэ. Глаза заглядывают в мои и ищут узнавания. — Тогда это сон, — решаю я и улыбаюсь. Если ко мне приходил безликий Сидзару во сне, неудивительно, что пришел и он. Я его тоже не очень помню. Вернее, почти не помню. — Нет, это правда. Посмотри на меня. Голос кажется выше и звучит неровно из-за волнения, как у живого. Глаза серее, чем я помню, похожи на грозовое небо над морем. Волосы черные, развеваются на ветру, лезут в лицо. Незаплетенные. — Больше не заплетаешь? — хриплю я, чувствуя, что ради того, чтобы на одно мгновение поверить, что это правда, я готова даже и сразу проснуться. Тянусь рукой и убираю черные пряди с бледного лица. Мешают же. — Заплетешь? — Финдекано перехватывает мою ладонь и прижимается щекой, на миг прикрывая глаза, а потом распахивает их, становится ярко, как будто вышло солнце. А может, это от его улыбки. Я чувствую, что сердце вот-вот разорвется от радости, даже больно. Мы стоим так целую вечность. Потом я усмехаюсь про себя: впервые понимаю Эльвэ Тингола. Солнце заходит за тучу, когда Финдекано отводит мою ладонь от своего лица и смотрит на более розовую и грубую кожу на запястье. Памятный след асарова гнева. Меня вдруг догоняет мысль, которую я так легко отбросила. Без которой стало легко и радостно так же, как от встречи с Финдекано. Я грязная. Я вся запачкана Крепостью. И едва ли смогу просто отмыться. А Финдекано даже лучше, чем я себе представляла. Он светлый и чистый, добрый, он пришел ко мне. Но я? — Все будет хорошо, — он снова улыбается, уже не так лучезарно, немного напряженно, почти как обычный эльф, а не как солнце. — Идти сможешь? Я киваю. Финдекано — он он он он он! — ненадолго отворачивается к притихшим лесным воинам и командует отпустить моих товарищей и устроить привал. Почему-то свободолюбивые лесные эльфы с ним не спорят. Привал впервые за долгое время. Хочется лечь на землю и уснуть. И перед глазами снова картина, как кони дрожат на земле. Но разве это возможно, когда Финдекано все еще держит мою руку в своей и смотрит на меня так по-доброму? Что-то сломано в моей картине мира. Я моргаю и с усилием отворачиваюсь от лица, которое хочу рассматривать еще много-много дней, оглядываюсь на Гвоздя и компанию. Они никуда не делись, все еще здесь. — Дайте им поесть, пожалуйста. И пусть их никто не пугает. Финдекано чуть недоуменно сводит брови к переносице, словно я прошу о чем-то странном. Но спохватывается, лезет в дорожную сумку, достаёт хлеб, копченое мясо, воду, то же делают остальные разведчики. Я думаю, что даже если это морок Асара, Короля Чародея или самого Саурона, я не против здесь остаться. — И верните оружие, — Гвоздь хмуро смотрит на сумку с изъятыми инструментами. Разведчики оглядываются на командира, тот хмурится и смотрит на Финдекано. Кивает. — Едва ли оно будет здесь вам полезно, но как хотите, — пожимает плечами сконфуженный первый разведчик, отвечая на общем наречии. — Оно уже было нам полезно, — Немтосс тоже смотрит тяжело. Я уверена, доверия они с Гвоздем совсем не вызывают. Но Финдекано окидывает их приветливым взглядом и доброжелательно предлагает отдохнуть и положиться на них в случае опасности. Оружие возвращает. С сомнением даже передает в руки Нориэль ржавый нож. Все мои товарищи как-то странно на него смотрят, потом смотрят на меня. Я могу только нервно улыбаться, чтобы не улыбаться широко или не плакать и не выглядеть совсем сумасшедшей. Финдекано снова подходит ко мне и достаёт из дорожной сумки шерстяной плащ, расстилает его на земле. Он все делает без лишних слов и движений, очень спокойно. Не хочет нас пугать. Понимает. Помогает сесть. Ноги зудят. Я наелась брусникой и еловыми иголками и на настойчиво предлагаемый хлеб отрицательно мотаю головой. Финдекано как будто расстроен, но не настаивает. Разведчики быстро собирают ветки и разводят костер. Я чувствую, что сильно тянет в сон. Тело чувствует безопасность и готово расслабится, и я ложусь, сворачиваясь, по привычке, в комок и подкладывая локоть под голову. — Алассэ, плохо? — Финдекано озабоченно хмурится, растерянность проступает в морских глазах. — Я просто устала, — сил хватает на слабую улыбку, а тело становится тяжелым, утягивает в знакомые тёплые объятия Ирмо. Лучшее спасение, но не сейчас. Сейчас я должна оставаться здесь! — Спи, — руки Финдекано подкладывают мне под голову полупустую дорожную сумку. Я протестующе мычу, но глаза предательски закрываются. Нет, нет, Ирмо, не сейчас! Пожалуйста, дай мне побыть с ним рядом еще немножко! — Я никуда не денусь, — Финдекано снова берет мою руку, тепло его ладони успокаивает. — Даже если это сон, не оставляй меня. Бессильная злоба ворочается во мне, заполняет почти целиком. Я так устала с ней бороться. Пожалуйста, теплая, живая ладонь, которая держит мои пальцы, не уходи. Не уходи. Я больше не могу одна.