Как сильмариллы все изменили

Финдекано упрямый. Был им в жизни, был в Мандосе и остается таким, переродившись. Упрямство было из него не вытравить ничем: ни тяжелой, полной лишений жизнью в Эндорэ, ни смертью, ни тем более уговорами. Даже Владыки судеб. Намо разводил руками, но почему-то улыбался. Почти незаметно. Еще в юности, когда Финдекано восхищался дядей Феанаро, родственники шутили, что такому упрямцу в пору было родиться в семье Куруфинвэ. Финдекано гибкий, добрый, но если уж что в голову взял всерьез — не отступит. В детстве Финдекано считал, что есть в этих словах доля истины. Но также считал, что не обладает достаточным талантом в чем-либо, чтобы быть ребенком великого Мастера. И хотя все наперебой утверждали обратное, всячески поддерживая Нолофинвиона, Финдекано был упрям, и переубедить его в чем-то получалось редко. Может, именно поэтому его называли Отважным: не превосходя остальных в искусствах, атлетике, способностях ума, Финдекано никогда не бежал от трудностей. Он и не знал, что дело было не в его талантах и навыках, а лишь в его скромности. Не понимал, что многие видели в нем прекрасного умельца и атлета и ценили не только его тонкий ум, но более редкие качества: великодушие и доброжелательность, самоотверженность и чуткость, бесстрашие и благородство. И честность. Это он доказал, выступив против Клятвы Феанаро и его сыновей. Конечно, в жизни Финдекано, как и в жизни любого эльфа, не обошлось и без поступков, которыми нельзя гордиться. Случалось, что он был и несдержан, и себялюбив, и глуп, и малодушен, причинял боль тем, кого любил. Обретя опыт, Финдекано со стыдом вспоминал многие моменты своей юности, по его мнению, шедшей рука об руку с глупостью и тщеславием. Но также, обретя мудрость, Финдекано улыбался, вспоминая, как наивен был, и старался, потеряв наивность, пройдя через множество трудностей и разочарований, изведав горе и познав злобу, доброту, простую и приложимую ко всем, которая была в ушедшей наивности, сохранить. Но даже так не выходило не приносить в мир новую боль. Хотя бы потому, что до самой смерти Финдекано вел войну. Да и в мирное время, чтобы кого-то чему-то научить, от чего-то вылечить, спасти, иногда необходимо сделать больно. Правильно ли он делал, Финдекано не знал. Конечно, не стал задавать этот вопрос Мандосу. Да и не было нужды, Намо и так знал, что терзает каждое прибывшее в его Чертоги феа. И все же воспоминания юности, как бывает почти всегда и со всеми, Финдекано бережно хранил в своем сердце: теплые, радостные, залитые золотым светом дни, долгие ночи и долгие танцы, первые пробы вина на пару с Майтимо. Не без улыбки, несколько стыдливой, вспоминались часы с кузиной Алассэ. Как звал ее замуж, потом злился, что она общалась с каким-то майа, сам общался с другой девушкой. Какой ерундой они занимались, нарочно зля и привлекая внимания друг друга. Надежда то вспыхивала, то гасла. Постоянно ругались и мирились, и каждая обида была очень серьезной. И так странно: он, побеждая, чувствовал, что не прав; стремился защитить ее, даже не веря, что она ему достанется; внезапно опускал руки и сдавался, и тогда она боролась за двоих. Когда отношения устоялись, беспокойного духа, наконец, выгнали, пришло время насладиться первыми моментами взаимной влюбленности. Финдекано был несказанно счастлив. Видно, счастьем он был ослеплен и не увидел того, что должен был увидеть, не сделал того, что должен был… Недостаточно старался, не был достаточно внимателен, иначе этого бы не случилось. Иначе бы Алассэ не ушла первой из них всех. Финдекано долго винил себя. Горькое послевкусие вины, а больше — тоски — осталось даже после Мандоса. Тяжесть неизвестности на черном холодном побережье, беспокойные взгляды Феанарионов, плачущие сестры. Запомнились почему-то низко опущенные головы легкомысленных и дерзких Амбаруссар. Помнил, конечно, по привычке старшего брата. С Морьо и Турко разругались, а помириться до долгой разлуки не успели. Потом, на празднике передачи короны Второму Дому — оба брата это не одобряли — налили Финдекано в бокал вина, не через руку, чтобы не желать несчастья, поблагодарили за все, что сделал для их семьи, за неосторожные слова просили прощения. «Да что там!» — качал головой Финдекано. Посеявшие прежде семена раздора горькие упреки «где глаза были» он и сам повторял себе много раз. Знал, что они себе повторяли едва ли не больше. А сказали так, потому что злились на себя и всех, потому что больно. Желали счастья. Какого счастья? Взять корону? Жениться? Чувство вины было в этом кубке вина, но тепло разлилось по телу, а в глазах защипало, вовсе не от крепости напитка. Одного спас. Вернул лучшего друга, брата, от мучителей обратно к эльфам. Потом оказалось: едва ли спас из темноты. С Феанаро помириться так и не успел. Хотя высокочтимый дядя даже тогда, на темном побережье, уже необратимо менявшийся после смерти Финвэ, дал Финдекано понять, что не винит его. Финдекано знал, что Нолофинвэ боялся, чтобы быстрый на расправу Пламенный Дух ничего с его дорогим сыном не сделал. Но бояться надо было не этого. Финдекано сразу понял, что Феанаро на него зла не держит. Но легче от этого не стало. Мастер распадался на части от боли, сходил с ума от желания за эту боль отомстить врагу. И некому было протянуть ему руку помощи и исцеления. Ушел. Сжег корабли. Финдекано знал, что с Алассэ они воссоединятся в Амане. Однажды, вряд ли в этой жизни. Как знал Финдарато про Амариэ. Турукано тоже знал, но знал вернее и злее, отдавая всю любовь этой жизни единственной дочери. В самые темные времена, когда холод подступал к сердцу так близко, что почти замораживал, картина золотого, как от Лаурэлина, Амана и рыжей веселой девочки с глазами, утягивающими куда-то, где всего этого — Моринготто, холода, смерти — нет, вставала перед внутренним взором. Он ее придумал и взывал к ней. В конце концов и сам поверил. Она помогала идти через лед, помогла тогда, в страшном Ангамандо, когда стены крепости и сам воздух высасывали жизнь. В бой идти помогала едва ли. С кромсанием орков не вязалась. В бой ее Финдекано не брал, берег. Для остальной жизни картин перед глазами не всегда хватало. В неспокойной жизни Эндорэ традициям было меньше внимания и почитания. А может, это была его слабая попытка оправдать новые нравы, которые редко встречались в Амане, или свои неоднозначные решения. Постель как-то грела одна сердобольная эльфийка, через время — другая, но утром укол вины прогонял сонное спокойное тепло, Финдекано не рисковал сближаться. Не стоило и начинать тогда, говорил себе. И дев не обижал бы холодностью. Девы, кстати, были мудрее его и не обижались. Знали вернее Финдекано, чего искали, и не жалели. А чего искал сам Финдекано? Тепла или возможности почувствовать себя живым и сильным во времена долгой, ранящей сердце, почти безуспешной войны? Проклятие Намо не было шуткой. Долгие годы в Эндорэ подтвердили все, сказанное Валой. Надежды почти нет, но ведь великому Мандосу хватит мудрости определить, как будет правильнее поступить с феар изгнанников? Картина с золотым светом солнца и теплой улыбкой на милом лице будет когда-нибудь правдой. Или балрог с солнцем, главное, чтобы с ней. Если она, конечно, захочет принять его — пропахшего войной, кровью и гневом — снова в сердце. Принять его не таким верным, как она заслуживает. Но даже если нет… Он решит это после, в другой жизни, если такая однажды будет ему дарована. А не сидя в одиноком холодном кабинете своей крепости и уносясь мыслями в, может быть, невозможное будущее. Финдекано едва ли мог поверить, когда, отдохнув и окрепнув в Чертогах достаточно для разговора с Мандосом, узнал, что Алассэ никогда здесь не было. Намо мягко объяснил ему, что это значит, что Илуватар уготовил дочери Феанаро другую судьбу, которая даже Намо пока неведома. Желание грозного Владыки Судеб смягчить удар насторожило Финдекано. Что случилось? Какую — «другую»? Жива ли и где сейчас? Но Вала только качал головой в ответ на упрямый, выжидающий взгляд вспомнившего свое тело и характер Финдекано. — У меня нет сейчас вестей для тебя, Финдекано Нолофинвион. Были дни, когда воспоминания и смутные страхи, присущие живому, одевали даже в Чертогах так сильно, что приходилась прикладывать немало усилий, чтобы не отчаяться и не проклясть с горяча Валар и все устройство Эа. В Чертогах у Финдекано было довольно времени, чтобы почувствовать, как далеко он отошел от замысла Эру. От простой и доброй жизни, которую должен был прожить. Мятеж против Валар, равнодушие к предупреждению Мандоса — неужели он тогда не чувствовал неправильность, искаженность своих мыслей и поступков. Чувствовал, конечно, но не хотел своим чувствам доверять. Отмахивался, шел с остальными, звал за собой. Еще задолго до смерти знал, что готов к своему суду, все примет, здесь упрямиться не будет. Но к неизвестности, ненавистной и такой знакомой, Финдекано готов не был, и это стало серьезным испытанием для его смирения. В Мандосе было много и других задач. Нужно было понять, можно ли как-то искупить ту боль, что он принес Арде. На его руках много крови, хоть он и никогда ее не желал. Он убивал в гневе, и это было ему отвратительно, пожил бы еще — совсем бы привык. И от этого было еще хуже. Финдекано ошибался, а враг так часто оказывался хитрее, и под началом принца, а потом короля нолдор гибли более чистые и достойные счастливой жизни квенди, чем он сам. Нет, это не та судьба, что была уготована эльфам. И все же Валар были к нему милостивы, гораздо милостивее, чем он заслужил, но на то они и Валар. И Финдекано знал, что всегда им верил. И верит. И если сейчас вестей нет, он дождется, когда они появятся, и Намо от него скрывать не будет. — Ты жил честно и жертвовал собой ради народов Эндорэ, ты познал горечь жизни и боль смерти. Ты простил все зло, причиненное тебе. Ты совершил над собой строгий суд и смиренно принял возложенное на себя наказание. Не многие из душ способны на это, Финдекано, — Намо чуть склонил голову, отдавая должное его выбору. — Некоторым признать свои ошибки дается очень непросто, — Финдекано показалось, что во взгляде Намо были грусть и мечущийся взаперти огонь. — Тебе открыта дорога к перерождению. В новой жизни найди новую радость. И не терзайся из-за того, над чем ты не властен. Такие беседы Мандос вел с ним не единожды. Но отпустить вину и сожаления было непросто. Они больше не причиняли боль. Финдекано давно принял их, но считал, что не в праве жить среди неискаженных эльфов. Картина с рыжей девочкой сама собой отодвинулась дальше, в далекое и неопределенное, а может, невозможное будущее. Финдекано был упрям, и парочкой разговоров с Намо изменить его было нельзя. И все же он был силен и не утратил волю к жизни. Не к той жизни, что в Чертогах, когда трава лишь воспоминаниями прорастает под босые ноги, когда воображаемый ветер тревожит туман. И всегда с ним было беспокойство о судьбе тех, кто пришел в Мандос с меньшей готовностью раскаяться. Таковы были сыновья Феанаро. Да и сам Мастер томился в Чертогах много сотен лет. Хотя едва ли время в Чертогах было ощутимо и линейно. Финдекано повезло: удалось поговорить — поговорить? — с кузенами, чтобы понять: многие из них еще только в начале долгого пути преодоления собственной гордости и принятия своих ошибок. И еще более долгого пути прощения. Майтимо благодаря ужасному опыту Ангамандо на этом пути продвинулся дальше. Но сожаления его не отпускали. Ни за победу, ни за поражение. Феа друга невесело усмехалась: «Гнались как собаки за лисой, лиса хвостом махнула и в нору спряталась, а собаки от бега и сдохли». К мрачному сарказму друга Финдекано успел привыкнуть и в жизни, но догадывался, что сейчас, в Мандосе, все, что за этим сарказмом скрыто, будет разрезаться и вытекать, как гной из нарыва. И освободится друг от терзающих душу язв очень нескоро. Но Финдекано был добр и верил, что неспокойные родичи к покою придут. Воссоединение с потерянной сестрой могло бы помочь им. Залечить оставленные давно первые шрамы, сгладить последние. Не говоря уж о его собственном душевном покое. Намо Мандос едва заметно улыбался, смотря как доброе и упрямое феа бывшего короля нолдор, не слишком беспокоится о собственном покое, стремясь, как уже воплощенный эльф, узнать судьбу своей пропавшей возлюбленной. Еще в начале долгого пути излечения, узнав от Мандоса, что Алассэ не было в Чертогах, Нолофинвион — или кто он теперь, после смерти? — сразу же отправился к Валиэ Вайрэ. Мандос только вздохнул, по перенятой от вверенных ему эльфов привычке, и отпустил упрямую живую душу в Чертоги супруги. Гобелены, живые и почти яркие, он видел в Мандосе. Творения супруги вплеталось в Валу, а значит и в Чертоги. Мандос и Вайрэ жили рука об руку, но не вместе. Финдекано знал еще одну такую пару: его дедушка король Финвэ иногда ходит в Чертоги Вайрэ навещать свою первую жену. Первую жену дедушки Финдекано знал только понаслышке. Знал, что она была великой мастерицей — талант и любовь к труду унаследовал Феанаро. Помнил, как чтили ее в Первом Доме. Знал, что волосы у нее были серебристые, а глаза — темные. Он помнил, что Алассэ говорила, что ее глаза — от бабушки, и несмотря на то, что волосы у нее не темные, а глаза не серые, она самая настоящая нолдиэ. Как будто он сомневался! Долгие беседы с духом Финвэ дополнили портрет Мириэль деталями, но целая картина ускользала от него до самой их встречи. Финдекано пришел в дом Вайрэ, где прежде никогда не был. То ли он отвык от воплощенного мира, то ли так это место видел и любой другой эльф, если ему, конечно, было дозволено, — краски, фактура, мельчайшие детали делали гобелены живыми. Тоже не такими живыми, как настоящая жизнь, но живее, чем жизнь воспоминаний в Мандосе. Финдекано чувствовал себя очень странно, проходя по неширокому коридору от Чертогов Намо до двери в покои Вайрэ: по обеим сторонам стен висели работы ее вышивальщиц, они замкнули Финдекано в какой-то новый почти настоящий мир. Если так ярок этот мир, каков же тот, куда уходят воплощенные? Ему казалось, он чувствует дыхание ветра, слышит шепот листьев и голосов, и не только его шаги эхом отдаются от стен. Если бы не идущая впереди майа, Финдекано бы, наверное, потерялся сразу при входе и, кто знает, где бы очнулся. Вайрэ знала, что он идет, и ждала его. Работу Валиэ не прерывала. Финдекано успел только мельком оглядеть просторный восьмиугольный зал, похожий по ощущениям и на призрачные Чертоги, но превосходивший те по ощущению действительного присутствия в мире неразрывным полотном на стенах, замыкавшимся в круг. Потом Финдекано столкнулся взглядом с Валиэ, и ему было уже не до разглядывания убранства. — Я ждала тебя, Финдекано Нолофинвион. Как он отвык от голоса Валар, каким далеким и многозвучным он теперь казался! Мандос жалел их? В его Чертогах пространство для эха не было предусмотрено. А может Намо только с Финдекано всегда говорил спокойно и негромко. — Приветствую тебя, госпожа моя Вайрэ, — Финдекано приложил руку к сердцу и поклонился. Вайрэ улыбнулась своим мыслям. Для Валар время идет иначе, но пока даже Финдекано помнил мятеж слишком хорошо. Ему ли сметь называть ее своей госпожой! А Валиэ улыбается. Финдекано не смог скрыть удивления. — Ты забыл, Финдекано, что и Валар могут улыбаться? Неужели ты ни разу не видел улыбку Намо за все эти годы? — Финдекано представил почему-то, как в ответ на эти слова Мандос чуть нахмурился и вздохнул. — Мне известно, что ты через многое прошел до смерти, и многое преодолел после нее, — продолжила Валиэ спокойнее. — Ты силен и не утратил волю к жизни. Почему бы тебе сначала не вернуться в город Тирион и не пожить среди чистых духом и сердцем эльфов? Это поможет тебе набраться сил и жить, как ты того желал. — Я, действительно, решил жить, госпожа, и пришел к тебе первой потому, что без твоего слова мне не жить спокойно между светлыми эльфами. — Я знаю, зачем ты пришел, — голос Вайрэ стал как будто жестче, но она быстро вернулась к прежнему тону, — но мне нечего ответить тебе. Я не вижу, где сейчас та, кого ты ищешь, и не вижу, где будет, — продолжала Вайрэ, — все, что я знаю, это что ее нет ни в Амане, ни в Эндорэ, ни в Мандосе, ни в садах Лориэна. — Но тогда где же еще она может быть? — вскричал Финдекано. Вайрэ грустно посмотрела на него. — Не отчаивайся, сын Нолофинвэ и Анайрэ. Мир велик, и не все открывается сразу даже Валар, таков замысел Илуватара. Но я хочу познакомить тебя с той, кто поможет тебе лучше меня. В зал вошла невысокая, очень стройная и очень настоящая женщина, Финдекано сразу понял — живая эльфийка. Но что она здесь делает и как может помочь ему? — Мириэль, — имя шепотом сорвалось с губ пораженного Финдекано. — Сейчас меня называют Фириэль, — ее высокий голос отразился от восьми стен и утонул в гобеленах. — Пойдем со мной, внук Финвэ. Мириэль привела его в небольшую комнату с террасой, выходящей в сад. Финдекано не знал, что и у Чертогов Вайрэ есть сад. Может это тот сад, что уходит дальше в Обитель Ирмо. И Валар дружно установили свои Чертоги непрерывным кольцом, которое, как любовь и долг, связывает их до конца времен. Пройти путем всех Чертогов не может ни феа, ни живой эльф, но этот путь предназначен не им. Или, подумал Финдекано, Мириэль, вернее, Фириэль телом привыкла к саду Лориэна, поэтому ей, воплотившейся сейчас, вновь были милы цветы. И Вайрэ разрешила ей разбить здесь сад. — Может, ты знаешь, я тку гобелены со всеми деяниями потомков Финвэ, — начала Фириэль. Она выглядела неуверенной, и Финдекано подумал, что она очень отвыкла от компании других эльфов. Желая ее поддержать, он живо откликнулся: — Я слышал, что они по правдивости и красоте они несравнимы с работами рук лучших нолдор. Лучших нолдор в данном контексте звучало не так, как Финдекано хотел. Он посетовал на себя. — Тому ли, кто с детства восхищался мастерством моего сына — действительно несравнимым — хвалить то, чего он даже не видел, — Мириэль чуть усмехнулась. Финдекано было смутился, но удивился чему-то знакомому в этой таинственной эльфийке. Не просто так в роде Феанаро смелость и дерзость. — Ты увидела это, пока ткала полотна? — Мне это рассказал твой дедушка… Извини меня, Финдекано, я отвыкла от подобных бесед. Да и ты пришел сюда не для того, чтобы развлекать меня, — быстро заговорила эльфийка, отмахнувшись от своих мыслей. — Ты ведь хотел узнать о судьбе Кенамиэн, моей внучки… которую я никогда не видела. А сейчас не вижу и ее судьбу. Финдекано осторожно дотронулся до ее холодной руки и ободряюще произнес: — У Алассэ твои глаза, госпожа, — это было почти правдой, но глаза Кены были теплые, или она всегда тепло смотрела на Финдекано, а глаза Мириэль напоминали о темном холодном озере Кувиэнен, где она проснулась. — И она хорошо рисует, она похожа на непоседливый огонек и любит поступать по-своему. Но еще она самоотверженна и предана своей семье и народу. Она плохо скрывает свои чувства, и хотя часто хочет казаться строгой и неуязвимой, она похожа на журчащий под солнцем ручеек. Такой она была раньше, и я бы очень хотел, чтобы ей удалось все это сохранить, — Финдекано сам понял, что начал за здравие, а кончил если и не за упокой, то весьма печально. — Эльфы взрослеют и меняются, даже не столкнувшись с теми трудностями и не испытав тех страданий, которые выпали вам, — мягко сказала Фириэль и сжала его руку в ответ. — И все же тебе удалось сохранить доброго и чуткого мальчика. — Финдекано горько усмехнулся. — И, если я имею право так говорить, мне бы тоже хотелось, чтобы она не сталкивалась с болью, — эльфийка тяжело вздохнула. — И, хотя я ее не знаю, мне верится, что с такими братьями и сестрами у нее должно хватить сил выстоять, с чем бы она ни встретилась. — Так ты веришь, госпожа, что она жива? — Человеческую судьбу она не выбирала, это бы Вала Мандос не укрыл от тебя, но и не умирала эльфом. Я могу лишь строить догадки, раз даже Валар говорят, что им неведомо, что стало с Кенамиэн… с Алассэ. Конечно, многие законы Эа мне неизвестны, но я знаю, что у Илуватара есть свой замысел, часто неясный до воплощения. И знаю, что когда-нибудь наступит конец этого мира, и из его пепла встанет Арда новая и совершенная, в которой будут завершены Его замыслы. По крайней мере тогда вы встретитесь. Значит, вот для какого будущего он хранил в сердце золотой свет и смеющиеся глаза… Финдекано не скрывал, что он надеялся на более утешительные вести. Он слышал много раз, что новый мир придет на смену старого. Но ведь его жизнь, как и любого другого эльфа привязана к этому. Или не любого другого… — Видно, такова моя доля — жить в неизвестности и не обрести надежду и после смерти, — Финдекано невесело усмехнулся, даже забыв не тревожить своей болью ни в чем не повинную госпожу Фириэль. — Финдекано, кому как ни мне говорить тебе, что измениться все может внезапно, и желание жить рождается из пепла, — в голосе Фириэль будто сверкнула сталь. Она тоже очень жаждет воссоединения с родными и будет смиренно ждать, сколько бы ни понадобилось, понял он. — Не вся твоя семья в Мандосе, а те, кто ждут там, рано или поздно выйдут. Тебе известна мудрость и милость Валар, не они удерживают феа от воплощения, — убежденно продолжала эльфийка, но на последней фразе погрустнела. — Кроме особых случаев, но однажды… Финдекано гнал от себя мысли, что Фириэль от горя верит лишь призрачным надеждам, и что он, в отличии от нее, не может так жить, не привык он сидеть на месте и ждать. Но он больше не спорил с теми, кто мудрее его, хотя дух его и был смущен. Почти обретенный покой вновь был нарушен неутешительными известиями, а в Чертогах оставались его родичи, пока даже не помышляющие о перерождении. Отец какое-то время вообще собирался остаться с Финвэ, сторожащим Феанаро. Слава Эру, передумал, но здесь не только Финдекано помог. Никто не ждал от призрака давно почившего первого короля нолдор таких пламенных речей. Грусти и тоски в феа Финвэ было много, но он нашел в себе силы спровадить в настоящую жизнь хотя бы одного сына. И хорошо, но сколько же боли ото всех. Боль Турукано была сильна, но не безутешна. Боль Ириссэ разрывала Финдекано сердце особенно сильно. Но Ириссэ хотя бы хранила в сердце светлый образ Амана, а ее сын пришел в Мандос без единого просвета надежды в душе и ни с кем из родичей матери сближаться вообще не собирался. И все то, что болеть не могло, потому что не имелось тела, болело у Финдекано, когда он обращал взгляд на эту грустную феа. Иногда на Финдекано наваливались все тяжелые мысли сразу. Когда он вспоминал о том, что в Эндорэ эльфы продолжали страдать и умирать, ему действительно приходилось прикладывать все силы, чтобы не впасть в беспросветное отчаяние. Несколько раз Финдекано приходил смотреть на гобелены Фириэль, где последняя и самая живучая из потомков Финвэ продолжала жить. Артанис не отчаивалась и не сдавалась даже в вечно воюющем Эндорэ. И он не должен. К счастью, многие помогали ему, и из уст Намо слова Фириэль звучали, как к своему стыду понял Финдекано, более убедительно. Владыка не завещал ему ждать до новой Арды, но и не говорил, что в скором времени им что-то откроется. Кто как не Намо Мандос знал, как важна свободная воля детей Эру, и советовал Финдекано сделать свободный выбор, ведь, как бы ни повернулась жизнь, выбор всегда останется за ним. И Финдекано выбрал. Он знал, что, находясь в Чертогах, пользы не несет, там никто не ждал его прощения: он уже всех давно простил, почти совсем простил и себя, а неживой покой был ему чужд. — Раз уж ты пришел ко мне в хроа, Финдекано Нолофинвион, посмотри на мои полотна. Насладись их жизнью и снова почувствуй, что жив и ты. — Как и это место, я не принадлежу ни миру живых, ни миру духов. — Ты принадлежишь и миру живых, и миру духов, — поправила его Валиэ. — Ты живой, помни это, хотя твое тело и подчиняется духу. И немногим даже возрожденным позволено войти в мои Чертоги. Пойдешь в Тирион? — добавила она менее величаво, даже с проблеском теплой улыбки. — Хотел дождаться сестру, но она пока не хочет выходить. Пойду к родителям и бабушке. Фириэль не просила передать привет Индис, но сказала, что его приход будет для них большой радостью. Радость, действительно, была большой. Финдекано и забыл, что так можно. Встречи с любимыми в Чертогах Мандоса неизбежно носили оттенок сожаления и печали. Отца, который вышел раньше, хотя сначала казалось, не выйдет никогда, конечно, было жаль. И мать, осунувшуюся, как будто померкнувшую, — тоже. Но когда она смотрела на Финдекано, дорогого старшего сына, в глазах зажигался свет. Отец, еще не спокойный духом, несколько дерганый, улыбался, но одновременно и хмурился. Тоже говорил сыну, что ему еще молодому, бы жить, радоваться, залечивать душевные раны. А раны залечить помогает любящая душа рядом, и со спокойной улыбкой, не хмурясь, смотрел на Анайрэ. Мать, когда отца рядом не было, сочувственно гладила своего мальчика по волосам, по плечам, ласковым голосом говорила: — Отпусти печаль. Нельзя бороться с замыслом Эру, ты не обратишь движение солнце вспять. Постарайся принять то, где ты сейчас, посмотри вокруг, может, ты найдешь здесь утешение. Тирион встретил Финдекано как героя. Более шумно здесь встречали только Нолофинвэ и Финдарато. И Туркано его верные гондолинцы. А может, и не более. За что его героем почитать, Финдекано не понимал и ликования не разделял. Но радостно и доброжелательно улыбался всем знакомым из прошлой жизни. Финдекано видел Нерданель рядом с бабушкой и знал, что она захочет с ним поговорить, имеет полное право, но дает ему время немного привыкнуть к жизни, побыть со своими родителями. Нолофинвион не стал дожидаться, пока она придет, и пошел к ней сам. Они с Индис жили Доме Финвэ, который давно уже был домом дяди Арафинвэ. Сердце у Финдекано, когда он шел в этот дом, было тяжелым. Зашел к бабушке, постарался выглядеть счастливым. Чуткая Индис не стала ревновать, и одним кивком головы отпустила внука к своей истосковавшейся подруге. Нерданель ждала его в комнате с блекло-синими деревянными стенами, резной аркой на террасу. В углу стояли каменные и гипсовые фигуры, рабочий стол был весь белый от крошки, пол кое-где кудрявился древесными опилками. Комнате очень живой и настоящей, пожалуй, даже слишком, и не то что неопрятной, но какой-то неспокойной. Цвета навевали воспоминания о море, и Финдекано решил, что хорошо бы к нему съездить. Но как ехать на море и не ехать в Альквалондэ? Нерданель знала, что гость ее полон мрачных мыслей. Добрый Финдарато рассказал ей о судьбе дочери, и к Фириэль она сама ходила смотреть на гобелены. И все же нельзя было не смотреть на тех, кто с ними общался, не говорить с теми, кто знал хоть что-то нерассказанное ей. Но нельзя было мучить, донимать расспросами, ворошить тяжелый груз воспоминаний, только-только подернувшийся новым слоем жизни, на котором еще предстояло взойти цветам. Сколько зла пережили все эти бедные дети! Она тоже его с ними пережила, здесь, не видя и не слыша его, но чувствуя. Понимала почти все, не смерть, конечно. Но Финдекано увидел хрупкую фигуру на террасе, без фартука, без свежих порезов на пальцах, и рассказал все как есть, ничего таить не стал. Сыновья ее приходят в себя, вернее, возвращаются к себе настоящим. Не стал врать, что им легко, что они добры и чисты. Феанаро все еще неспокоен, но это Нерданель знала и сама. Перебирала в тонких пальцах вышивку, которую полюбила, подружившись с Индис. Финдекано вспомнил, что вшивать раньше нравилось Артанис. Судя по всему, она ни умирать, ни возвращаться не собиралась. Стало почему-то спокойнее, хоть кто-то встал на эту землю достаточно прочно. А он теперь больше принадлежит духу, чем земле. И все же деревянная стружка хрустит под подошвой сапог, а кожа чувствует теплые прикосновения солнца. — Я думала, что правильно, что остаюсь здесь, с Валар. Но половина моего сердца тогда оторвалась и ушла в Эндорэ. Или почти все. Когда-нибудь, мы все воссоединимся, только тогда я смогу успокоиться, — дрожащими руками она вытерла слезу. Не плакать все равно не вышло, пусть она и готовилась. — Я тоже представлял такую картину, — Финдекано чуть улыбнулся, но нахмурился и встряхнул головой, — но, кажется, так жить нельзя. — Распополамленным? — грустно улыбнулась Нерданель и согласилась, — нельзя. Надо черпать в Амане надежду и в грядущем перерождении Арды тоже. Но сложно все время помнить о жизни тут. Я думала даже уходить к Ирмо или Мандосу, как Мириэль. Или Фириэль, как ее сейчас зовут, — Нерданель рассеянно пробежала взглядом по стене за Финдекано. — Я должна была бы понять за столько лет, тем более, при мудрых Валар рядом, как правильнее, но я не знаю. Поэтому и тебе советовать не буду. Догадываюсь, что ты от всех слышишь… Я не знаю, успели ли вы с Алассэ полюбить так сильно, чтобы всю жизнь стремиться друг к другу, но если ты не можешь найти покой, найди ее. Найдет, конечно. Но даже Майтимо в незнакомом суровом Эндорэ искать было проще — идти в объятия зла, главное, не отворачиваться и не оглядываться назад. А здесь — куда смотреть? Синие стены комнаты, запах деревянной стружки и вышивка пенистой волны в руках у Нерданель говорили, что сначала надо к морю. Море Финдекано всегда любил. Алассэ как-то, когда они были совсем детьми, сказала ему, что у него совершенно морские глаза. Не моря у берега и не моря в бурю, а моря глубокого и чистого. Глупо было это запоминать, но забывать — еще глупее. Море неспокойно, сердце неспокойно, пора им встретиться. В Альквалондэ Финдекано ехал с пугающе знакомым ощущением: почти как в Ангамандо. Тогда его вело смешанное ощущение собственной правоты и вины, тоска и надежда. Сейчас почти также, разве только правоты было меньше, как и юношеской запальчивости и смелости. Мудрый дядя Арафинвэ и добрый Финдарато поддержали его. У них были свои провинности, хотя и не перед народом тэлери. Финдекано поехал в Гавань без гербов и дорогой одежды, после Мандоса он такое не носил, оставил только золотую ленту, которой перетягивал одну косу. В прошлый раз под арку — заново построенную много веков назад — он въезжал томимый нетерпением, любовными надеждами и опасениями, желанием проявить себя. Думал, как сделать лучше, и поехал к Ольвэ, просить прощения и разрешения пожить рядом с его народом. У окраин Альквалондэ на Финдекано почти не обращали внимания. Стали обращать по мере приближения ко дворцу, и в жемчужном, но изменившемся, как меняется море, дворце Ольвэ, находилось все больше тех, кто помнил его или узнавал по неведомым признакам. Неужели по ленте? Или по скорбному выражению лица? Ольвэ тоже изменился, более неуловимо, чем дворец. Но более сильно. Иногда Финдекано дивился мудрости Эру, который одарил своих младших детей способностью меняться со временем. Многое было понятно по изменению лица и фигуры, по тому, как человек ведет себя в нужде, при истощении сил. Конечно, было бы глупо ждать, что король Ольвэ изменится очевидно, кроме бороды, приходилось подключать проницательность. А по Финдекано все видно сразу, как по человеку. Чувствовал себя просматриваемым, почти прозрачным, и боролся с желанием запахнуться в дорожный плащ с головой. Но взгляд короля решил выдержать. Поклонился. Сказал, что знает, что простить то, что он сотворил, очень сложно, и вину свою перед народом телери полностью признает. Ольвэ хмыкнул. Финдекано от него отвык и мог только гадать, одобрительно или нет. — Ну живи, — сказал Ольвэ. — Место выбрал? — Нет, поеду, куда глаза глядят. Ольвэ поверил в улыбчивого мальчика, которого помнил по благословенным дням до Альквалондэ. В том мальчике сочеталось обостренное чувство справедливости, присущее Первому Дому (правда, справедливости в собственном понимании), и милосердие, которым известен Третий. Гармония вещь обманчивая, а хорошие душевные качества часто делают жизнь сложнее. Так кажется тем, кто живет недолго, но Ольвэ смотрит на море из башни своего жемчужного дворца достаточно долго, чтобы понять, что хорошая жизнь без сложностей не обходится, как не обходится жизнь у моря без бурь и наводнений. Финдекано поселился в обветшалом доме недалеко от города случайно. Не знал даже, что если бы Ольвэ не поверил в него, не отпустил куда глаза глядят, то сам бы его в этот дом отвел. Хотел вину искупать — пожалуйста! В доме жила вдова моряка, забравшегося в бурю слишком далеко, полетевшему за чужой звездой, и их дети: девочка-подросток и ее младший брат. Лошадь остановилась, разбив ногу, пошел сильный дождь, ветер бросал от моря волны почти до порога. Крыша давно требовала починки, сквозняк делал дом едва ли более пригодным для жизни при такой погоде, чем улица. Элинель — мать семейства — старалась справляться со всем за двоих, чуткие дети помогали матери. Они рыбачили, выходили в море, собирали ракушки и делали из них простые бусы. Финдекано с сожалением подумал, что в Тирионе над таким украшением многие бы посмеялись. Финдекано его носил с гордостью. Элинель помогали приходившие из города или из таких же домиков друзья, но чужих рук не хватало на две семьи. Ольвэ как раз искал им помощника. Нашел такого, что и мечтать было нельзя. Финдекано помогал во всем с легкостью и радостью, что ему, принесшему столько зла, можно на этой земле у моря трудиться и играть с детьми. Он чувствовал, что Элинель никогда не посмотрит на него иначе, чем на доброго друга, и был спокоен. Конечно, не мог врать, рассказал, кто он и что сделал. Девочка — Альпэ — убежала плакать к морю, мальчик Хальфним надулся и не разговаривал с Финдекано весь следующий день. Потом, под взглядом матери и несчастным видом гостя, сдался и полюбил таким, как есть. Как потом оказалось, Альпэ тоже приняла и полюбила, но по-другому. Для телери Финдекано звучало старомодно и дети иногда дразнили его Морнифином из-за черных волос. Финдекано с удивлением отметил, что из всех имён это созвучнее всего с четвертым сыном Феанаро, которой в прошлой далекой детской жизни его недолюбливал. Позже стали называть его так лишь иногда, ласково. Повзрослевшая Альпэ, когда признавалась в любви, тоже случайно так сказала. На задворках сознания голосок подсказывал, как посмеялась бы над его именем Алассэ, и Морьо бы тоже от нее досталось. Финдекано попытался отказать мягко, сказал, что действительно любит ее, но не так, как бы ей хотелось, а с ним она так счастлива все равно не будет. Старался, конечно, но влюбленные, на его памяти, такие оправдания редко слушают. Убежала, не пришла к вечеру, оказалось, лодка пропала. Как всегда вовремя собирались тучи, ветер гнал волну. В серых глазах Элинель, потерявшей в море мужа, плескался страх. Финдекано побежал к далеким соседям, одолжил лодку, поставил парус и помчался навстречу чернеющему небу. Выловил клочок белого паруса взглядом, доплыл, перетащил испуганную девушку из полузатопленной лодки в соседскую, боролся с бурей и, когда море успокоилось, половину следующего дня возвращался к дому. Альпэ глупость своего поступка осознала почти сразу, но буря ее уже захватила, вернуться назад, даже будучи дочерью моряка, с раннего детства умея плавать как рыба и править лодкой, не смогла. Муж Элинель вернулся из Мандоса довольно скоро. Не за что его там было держать. И он себя не держал. Финдекано построил домик между Элинель и городом, но в город не стремился, зная, что не будет там ни ему, ни от него, замирающего и глядящего в прошлое, пользы. Но море и дети душу потихоньку восстанавливали. Прошло время, и Финдекано понял, что теперь пора вернуться в Тирион. В Тирионе были родители, бабушка, дядя, тёти, все их дети и потомки их детей, дорогие третьедомские кузены, любимый брат Турукано, воссоединившийся с Эленвэ. Только Первого Дома все еще не было, а с ними, как будто по детской привычке, Ириссэ. Беспокойство, конечно, взяло свое, и Финдекано поехал к чертогам Вайрэ, чтобы вновь поговорить с Фириэль. Вайрэ больше не звала его к гобеленам: ты окреп, Финдекано, смотри на жизнь перед собой, а не на дела далеких земель. Фириэль действовала на него и призрачно-пугающе, и успокаивающе, всегда говорила то, что он не мог предсказать. Она не сказала ничего такого, но он чувствовал, что она его понимает. Больше, чем родная бабушка или даже мама. Они любили, ничего не просили взамен и желали счастья, но чего-то все-таки не понимали. Мириэль не понимала, наверное, всего остального, но это что-то понимала очень хорошо. Финдекано рассказал, что беспокоится за Нерданель, которая часто приходила глядеть на гобелены. А картина была невеселая. Фириэль, однажды оставившая и семью и жизнь, не могла посоветовать, что из этого оставить Нерданель. К Куруфинвэ ей все равно не попасть, но к сыновьям можно. Если допустят до себя мать. Когда Ириссэ наконец вышла, Нерданель приняла решение ждать всех в жизни, а Финдекано пытался о сестре заботиться. За Ириссэ, правда, вышел и Эол. Финдекано не мог постичь полноту их отношений, знал только общее, но этого было достаточно, чтобы, как говорила сестра с грустной усмешкой, подставлять крыло, закрывавшее ее от всех обид и невзгод. Какое-то время брат с сестрой жили вместе, но пришлось отпустить ее к Эолу. Сделал, правда, Финдекано это не раньше, чем понял — темный эльф тоже обновляется душой, и они с сестрой на одном пути. Но путь долог, и Финдекано все равно будет присматривать. Однажды, когда Финдекано жил в своем доме в Тирионе уже один, к нему приехал очень странный гость: серый плащ, похожий на тень, скрывал почти всю фигуру. Финдекано как раз собирался выходить и столкнулся с гостем у калитки. — Здравствуй, — гость снял серую маску с лица, такие, кажется, носили люди от пыли. В лице читалось что-то знакомое и близкое, что-то, что пугало. Веяло давним прошлым, громким голосом, жаром кузнецы и холодным на ладони металлом. — …дядя. Сделал ему браслет, очень старался. Еще почти детскими руками ковал и опиливал. Еще тогда, когда Майтимо вернул. В благодарность. — Тьельперинквар! Ты! Как это бывает, в одном этом «ты» было так много, что лучше и не думать. Обнялись, пораженный Финдекано все же заметил, что племянник поражен еще больше и вообще дичиться. — Заходи, — решил. — А ты же вроде уходил? — неуверенно произнес Келебримбор, будто действительно думал, что дядя откажется от разговора с ним из-за похода на рынок. Дядя, конечно, шел не на рынок, а в Дом короля, он давно уже помогал Арафинвэ, хотя сначала таких дел избегал. Делал, как сам говорил, немного: мирил горожан, находил вместе с Финдарато выходцам из Мандоса жилье, занимался его постройкой. — Заходи, — уверенно произнес Финдекано, а к Финдарато послал верного помощника с вестью, что сегодня ему нужен перерыв. Финдекано, как и Нерданель, знал, что творится с последним оставшихся в живых потомком рода Феанаро. Ужасная сцена казни так потрясла его душу, что не справилось и тело — чуть не вывернуло прямо там, при воспоминании долго прошибал холодный пот, и сон, от которого не мог и не стал отказываться, прерывался такими похожими на действительность кошмарами. Чувствовал, что в этом, может, и есть что-то хорошее: по крайней мере на что-то его душевной чуткости еще хватает, больше всего боялся стать камнем, но от таких картин хватило бы у всех… — Ты не удивляйся моей маскировке, — хохотнул басом эльф. — Я к своим поеду, ненадолго заскочил в Тирион всех повидать. Финдекано удивился, но виду не подал. — К тебе, дядя, тоже решил заехать. Посмотреть, как ты живешь. Из Мандоса послали узнать, не живу ли несчастным одиноким затворником, понял Финдекано. Улыбнулся слегка вынужденно, рассказал, что живет хорошо, много работает, построили ему дом, ведет хозяйство. Поставил на стол домашние яблоки и малину. Шел месяц Уримэ, и Аман больше всего походил на Благословенную землю из рассказов. Тьельперинквар кивал головой, но потом, стоило Финдекано вежливо закончить, вдруг спросил: — Я у бабушки Нерданель не стал спрашивать, но у тебя спрошу, больше как-то не у кого. Ты Кену не искал? Финдекано не усидел, встал и отвернулся налить в чайник еще воды. — Не искал. Голос упал камнем на чистый пол. Финдо даже вздрогнул. — Понимаю, — помолчав произнес племянник. — Ума не приложу, где искать. Разве что на дно морское спускаться или на небо подниматься, переворачивать ладью Эарендила вверх дном… А с Валар ты говорил? — вопрос задавался осторожно. — Я говорил с Намо и Ирмо и с Вайрэ. С Манвэ тоже говорил и с Вардой. Уже давно это было. — А Ульмо? — Нет, его мне не удавалось встретить, — чайник из тонкой глины опасно хрустел в пальцах. — Давай съездим поговорим, — предложил Келебримбор после недоуменного молчания. — Спешить нам теперь некуда, дождемся, — Финдекано обернулся и наткнулся на обезоруживающую улыбку, почти мальчишескую. Тебя же на куски порубили, забрали все, что ты хранил, убили всю семью и всех, за кого ты отвечал. Неужели это душевный подъем первых лет возвращения к жизни? Тогда не стоит ему говорить, что будет потом. Душа подзажила в эти первые годы, затянулись многие раны, но, как в людских сказках, которые приносили с собой те, кто умер позднее, ныли эти раны в дождливые дни, холодными вечерами… Не все вопросы удалось Финдекано решить, некоторые надежды сменились странной смесью смирения и разочарования. Этой смеси в добром сердце Финдекано было немного, но иногда она делала жизнь в разросшемся цветущем Тирионе почти невыносимой. Финдекано редко оставался один, даже в доме добровольно жили старые верные эльфы, помогали с хозяйством, сердобольные соседи заботились о любимом принце, постоянно прибегали дети, зная, что добрый хозяин их не прогонит. Постучался возвратившийся от Арафинвэ Ирион — повар, мастер на все руки и конюх в одном лице. Финдекано едва ли очень нуждался в его услугах, но компания милого давнего друга и его семьи с малыми детьми была ему приятна. Иногда жизненно необходима. — Мой принц, я тебе принес еды в дорогу, на ужин не успеешь, а тут и на день, и на вечер, — Ирион замер, заметив все того же странного гостя. Знал, что его дорогой принц помогает всем и каждому, особенно — выходцам из Мандоса, часто — с сомнительной репутацией. Здоровый эльф был похож на бывшего головореза, замотан в какой-то балахон, а смотрит так, будто ножи взглядом мечет. Взгляд не то что недобрый, но острый, огненный, даром, что глаза серы, как балахон. Давненько Ирион не встречал таких. Видел в Мандосе, неспокойных, как в жизни, принцев-убийц, не исполнивших свою клятву. Их Ирион знал еще до всяких клятв просто вздорными спесивыми мальчишками, и как больно было видеть во взгляде души Старших детей Эру такую звериную тоску… У этого тоски не было, был легче, это сразу видно. Кто же он? — Спасибо, Ирион. Собери нам, пожалуйста, с собой походную еду, которая не портится, я уеду сегодня. Не знаю, когда вернусь. Ирион посмотрел на Финдекано. Ну вот, пришел какой-то головорез, и на лицо его принца опять легла тень. Ирион многое замечал, видел, что эта та нехорошая, долгая тень, которая иногда проходит по лицу принца, если он думает, что его никто не видит. — А-а, — вдруг громко протянул гость, — Ирион, надо же, все на том же месте! — в ухмылке гостя было что-то хищное. — Я помню, ты меня в лагере у Митрима кормил, когда я с отцом поругался. Я же тогда на два дня в вашем лагере остался, ныкался за шатрами, а ты меня выловил и повел суп есть, а потом к Нолофинвэ. Не узнаешь? Ну тогда я весь в гербах был, не то, что сейчас, — теперь ухмылка показалась Ириону грустной. — Я же тебе потом такую поварешку сделал! Но она, видимо, затерялась в веках. Поварешка, поварешка. Что-то крутилось в голове Ириона. — Внучок Пламенного Духа, — выдохнул эльф. — Неужели недавно из Чертогов? — Да, меня убили, а вот снова живой, — Келебримбор хохотнул, но хохот оборвал резко, заново привыкая к позабытым ощущениям. — Будь добр, не рассказывай, что меня видел. Я тебя сам узнал, раскрылся, а остальным знать нет нужды, кому надо, тот знает. Гость смотрел очень серьезно. Легкости в нем уже не ощущалось. Ирион помнил, что когда-то давно, в прошлой жизни, во время Исхода оказалось, что между его принцем и дочерью Феанаро что-то происходит. Но оборвалось все прежде, чем слухи укрепились. Ирион не был оригинален, тоже не раз говорил Финдекано выбрать подругу жизни, завести детей. Его собственные внуки, родившиеся уже в Амане, теперь постоянно торчали в доме принца и скрашивали жизнь не только Ириона, но и Финдекано. Но принц упрямился. Ждал пропавшую принцессу. Все, что касалось Первого Дома, в Тирионе и, вероятно, во всем Амане обсуждать было непринято. Старый дом Феанаро Арафинвэ не стал сохранять, когда тот пришел в негодность. Он стоял мрачным напоминанием о том, какой страшной может быть судьба. Но добрый король место под постройку необходимого жилья не отдал, разбил сад. Финдекано вышел из Чертогов уже после этого. Ходил по этому садику печальной тенью. В нем собирались те, кто принадлежал к Первому Дому раньше и решил сохранить верность даже тогда, когда хранить было уже нечего. Таких не сторонились, хотя они и явно выделялись. Еще в садик любил ходить молодняк или средиземские эльфы, желающие «прикоснуться к легенде». Бывал там и сам король Арафинвэ. Но очень редко. Однажды, уже в Амане, Ирион сказал что-то резкое о Первом Доме, принц тут же его осадил: «Ты говоришь о моей семье. Я не потерплю оскорблений в их адрес». Ирион понял и запомнил. За недовольное лицо принц не мог его журить, но лишний раз бередить старую рану добрый эльф не хотел. И вот сидит перед ним настоящий, из плоти и крови, единственный наследник Первого Дома. Ирион слышал (слухами полнится земля, а в таком месте как Тирион, где уживаются тысячелетние легенды и совсем молодняк — слух на слухе слухом погоняет), что владения Келебримбора были разорены, а сам он — жестоко убит. И вот… сидит, ухмыляется. Ирион пошел собирать еду, кроме лембаса положил яблоки, орехи в меду, которые, как он вспомнил — или ему уже казалось? — с таким удовольствием ел мальчишка-беглец в прошлой жизни, сушеное мясо, которое принцу привезли охотники Оромэ, две бутылки квениласа, хорошего, по старым рецептам, лепешки из кукурузной муки, которые выпекают в Валмаре. Финдекано чувствовал себя снова молодым, хотя, наверное, должен был думать о том, сколько воды утекло. С Келебримбором отчего-то было очень легко и свободно. Обсудили наконец все, что Финдекано обсуждать мог разве с братьями или родителями, но такие разговоры всегда выходили очень грустными. Отец обыкновенно заканчивал их тем, что пил вино, молчал и смотрел куда-то далеко. А с живым перводомцем было не так грустно, хотя сам себя Тьельперинквар истинным перводомцем не считал. Но родство больше не отрицал. Финдо незаметно заразился его надеждами и смотрел на морской горизонт без тоски. Ульмо не часто беседовал с эльфами, особенно с теми, кто был на берегу. Друзья одолжили у рыбака старую, уже не нужную ему лодку, и пошли на северо-запад. Оба знали, что земля изменилась, замкнулась в шар, Бессмертным Землям в котором не было места. И все же они куда-то плыли, чувствовали потусторонний ветер с Внешних Вод, которые, наверное, остались? Ульмо вышел к ним. На рассвете, в полном штиле поднялась высокая волна. В толще воды эльфы увидели знакомое лицо. Постоянно меняющееся, колеблющиеся, но остающееся неизменным. Поклонились, поприветствовали. Спросили, знает ли Вала, которому ведомы многие тайны, где находится их давно потерянная родственница. Затаились, напряглись, ждали с вниманием. — Мне известно, что относительно Кенамиэн, как и всех нас, у Илуватара есть замысел. Вашей сестре уготована иная судьба, чем многим квенди. Я предполагаю, время, когда она исполнится, еще не настало. Что-то похожее говорили и Валы Манвэ и Намо, но у Финдекано и Тельперинквара складывалось ощущение, что Ульмо знает несколько больше. Спросили, есть ли надежда, что они смогут встретиться до перерождения Арды. — Я не могу вам этого обещать. Ваша жизнь зависит прежде всего от вас самих. Но однако я предчувствую, что возможность действовать у Кенамиэн появится в Арде настоящей, а не перерожденной. Окрыленные эльфы не хотели оставлять своего чудесного вестника, но путь назад все равно был радостным. Финдекано, правда, не мог не сетовать, как не додумался, не решился поговорить с Валой Ульмо раньше. Алассэ пропала у моря, Хуан вывел к льдине… А, может, давно знал, что именно с Ульмо говорить и надо, но услышать приговор было страшно. Когда рядом крепкое плечо, уже не так боязно. Все-таки перводомская кровь — страшное дело. Рассказали Нерданель, Индис, Нолофинвэ и Арафинвэ. Порадовали теть и кузенов. Финдекано поехал к Ириссэ, которая жила не в Тирионе, а у самой кромки леса Оромэ. Они с Эолом думали перебраться в сам лес, но пока в этом было что-то, навевающее печальные воспоминания. Так и жили: справа лес, где можно затеряться ото всех, даже от себя, разве только не от зверей Оромэ, слева — поле. Одинокий домик был виден издалека. — Хорошо, — улыбнулась сестра и посмотрела на колосящееся поле, ветер играл с травой, поднимал в воздух лепестки. — Надеюсь, ее жизнь сложится лучше нашей. Если она все это время не жила, то, может, и лучше. Когда будет лучше, конечно. Но она хотя бы не видела, что творили мы и что творилось с нами. Ириссэ не собиралась утешать брата, сказала, как думала, хотя и догадывалась, что жизнь и без горя близких могла сложиться нехорошо. И Финдекано продолжил жить дальше, так же как раньше, но все же не так. Появилась то ли земля под ногами, то ли крылья за спиной начали расти. Теперь он знал, что ждать можно. Много раз за сотни лет жизни думал — а не лучше ли все бросить, забыть, подчиниться судьбе, вытравить беспокойство и надежду из сердца? Но Финдекано был упрям и жил, веря в себя, в нее и в замысел Эру.