Как сильмариллы все изменили

Феанарионы выходили из Мандоса как-то скрытно. И селились обыкновенно дальше от города. Макалаурэ, привыкший быть один, вышел первым. И уехал на крайний юг, туда, где эльфы почти не жили. Если бы не Нерданель, Финдекано бы и не узнал. Не стал дергать брата, дал ему время обжиться, а потом приехал вместе с Тельперинкваром в гости. Кано было одиноко. Но вряд ли из-за недостатка общения. Мало фэа излечиться в Чертогах, легкую жизнь возрождение не обещает. Долгий путь Макалаурэ еще впереди. Курво и Морьо вышли вместе. За ними вышел отживавший почему-то дольше вину Турко. Куруфинвэ-младший вернулся в город. Гордо вскидывал голову в ответ на любопытные взгляды и шепот. Финдекано видел — защищается. Боится удара, а сам первый общаться стесняется. Гордого и уязвимого Куруфинвэ стало почти как ребёнка жаль. И Финдекано начал невзначай навещать его, вместе с собой водить на стройку нового жилья, потом, когда Курво пообжился в новом доме и обустроил кузницу — на Совет. Скупые слова знающего Куруфинвэ веско оседали в умах остальных эльфов, хотя перводомцу и не доверяли. Даже при любимом принце шикали, довели до ссоры. Вспомнили былое, попеняли за гордый вид теперь. Финдекано расстроился. А Куруфинвэ сам потом пришел к нему, неловко ковыряя землю носком сапога, и сказал, что рамы оконные у Финдекано в доме стоят совсем некрепкие и скоро сломаются и стены поедут, если не поменять. Финдекано обрадовался, вместе с Курво и Ирионом несколько дней меняли рамы. Курво на советы больше не звал. Зато Феанарион скоро обзавелся ценителями своей работы. Многим молодым эльфам было все равно, что про феаноринга недобро говорили старшие. Тянуло любопытство. Потом — восхищение. Как-то само пошло и организовалось у Атаринкэ школа кузнечного ремесла. Финдекано радовался, хотя улыбка Курво другим детям и была хрупкой, с затаенной болью. Жена — добрая Лассеэль — к Курво вернулась почти сразу. Без нее бы Курво тоже поехал, как окна без рамы. А так стоял, сиял. И даже когда Тельперинквар наконец приехал к отцу — устоял. Виделись в Чертогах, о чем-то говорили, что стало легче, но не наладилось точно. И вот сейчас тоже ерунда. Тоже поссорились. Лассеэль очень расстроилась — отношения с выросшим без нее сыном были натянутыми. На Финдекано, легко находившего язык с Тельперинкваром, оба родителя смотрели чуть с завистью. Ничего не говорили, но чуткий Нолофинвион сам понимал. Потом помирились как-то вдруг. И стало радостно. Тельпэ стал чаще заезжать в Тирион, бывал в отцовской кузнице, как раньше, неловко заботился во матери. Финдекано болел сердцем за них всех, чувствовал, что их радость и новая жизнь — залог и его спокойствия. — Больше всех о них беспокоишься. Неужели с матерью так спелись? — Морьо качает головой, когда видит, как Финдекано мягко, почти незаметно, заботится обо всех вышедших Феанарионах. Морьо знает, что без Финдекано, даже с готовым помогать Финдарато, даже с мудрым Арафинвэ, никому из сыновей Феанаро в новой жизни не было бы просто. Сейчас тоже непросто, даже тяжело. Но с Финдекано легче. Морьо с удивлением вспоминает, как когда-то давно он — да ведь это же даже уже не он — недолюбливал старшего Нолофинвиона. Какая глупость. Морьо навещает мать чаще остальных, не считая Амбаруссар. Младшие Рыжики слишком взрослые и уже вкусившие свободу, чтобы с матерью жить, но заходят почти каждый день. Финдекано не говорит Морьо, какой Нерданель была, пока их не было. Но Морьо и сам видит, что мать становится живее с каждым днем. Улыбается. И ему тоже. И от этой улыбки и ее нежной руки на волосах становится легче, как будто действительно можно все простить. О Кене говорить не то что не принято, специально молчать бы отказались, но феаноринги блюдут негласную, еще Средиземную традицию — если можно рану не бередить, лучше не бередить. По крайней мере другому. С матерью, дорвавшейся до общения, хотящей всегда больше, чем они могут дать, пусть и одергивающей себя, общаться сложнее. Морьо невольно грубит или ранит, потом винит себя и винится перед матерью, которая едва ли на него обижается. Когда мать говорит о сестре, то вдохновенно, пусть и грустно, повторяет слова Ульмо — уготована другая жизнь. Но ведь по крайней мере жизнь! А пока есть жизнь, все возможно. Однажды Морьо сам нарушает негласное правило и идет к Финдекано с этим разговором. Финдекано тоже нужна помощь. Морьо догадывается, что то, что ему говорят все вокруг, не особо помогает. Турукано попыток вывести брата в свет, на праздник, познакомить с кем-то не оставляет. И Финдекано иногда принимает его заботу, иногда мягко, но непреклонно отказывается. Но почему-то Морифинвэ думает, что если почти то же скажет он — будет иначе. — Не вини себя ни за что. Тем более за то, что она пропала. Несчастный ли это случай или изначальный замысел Эру, — Морьо встает со стула и нервно прохаживается по небольшой кухне Нолофинвиона, — ты здесь не при чем. И я знаю, что ты до ужаса благородный, но ты сам знаешь, что ты свободен. Во всем. Я помню Кену и тоже храню ее образ в сердце. И она бы точно не хотела, чтобы воспоминания о ней приносили тебе печаль или мешали строить счастливую жизнь. Финдекано сидит на стуле прямо и смотрит на Морьо спокойно, но как-то устало. Морьо раздраженно закатывает глаза. — Я знаю, что тебе все говорят то же самое. Если хочешь, смотри на это так: пусть они говорят это тебе только ради тебя, а я — еще ради Кены. Если мы когда-то встретимся и она узнает, что ты себе палки в колеса ставил из-за какого-то дурацкого предложения в сто лет, она мне голову снимет, что тебе мозги не вправил. Финдекано все это уже надоело. Хочется уже посоветовать всем советчикам заняться своей жизнью и оставить его в покое. Он помнил Кену совсем молодой, почти ребенком, как Альпэ. И Финдекано не мог, как и к Альпэ, представить к той Алассэ какую-то романтическую любовь. Хотелось просто смотреть на улыбку и делать так, чтобы улыбка оставалась как можно дольше. И все. Все же почему-то вообразили, что он себе жизнь сломал обещанием далекой молодости. И объяснения не слушают, а Финдекано уже и объяснять устал и бросил. Слова Морьо, тем не менее, почему-то остаются в памяти. Если бы Алассэ действительно радовалась просто его счастью, это было бы очень хорошо. Когда Финдекано к этим словам прислушивается, становится легче. Про отца вышедшие феаноринги говорят тоже неохотно. Но вскользь упоминают чаще навеки пропавшей сестры. Отец рядом, в Мандосе. Ему только надо успокоиться, и тогда… Финдекано знает, что никто из братьев, ну, кроме Курво, пожалуй, в это не верит. Поэтому и не говорят часто. Финдекано знает, что они не особо верят и в слова Ульмо. Но с Финдекано и Тельперинкваром не спорят. И мать не разубеждают. Помудрели. Нолофинвэ качает головой и смотрит на сына внимательно. Нолофинвэ видит, что где упрямство, там и сомнения, где стойкость, там и хрупкость. Старые, вовсе не такие, как он сам, но все равно старые липы обступают уличный столик кольцом, склоняются над задумчивым сыном, участливо шелестят ветвями. Финдекано едва ли замечает, мыслями — не здесь. Едва ли Нолофинвэ сильно волнуют женитьба и внуки. Было бы здорово, конечно, но не настолько, чтобы сыну, который об этом явно говорить не хочет и даже совета ни разу не просил, досаждать пустой болтовней. Нолофинвэ не запрещает, однако, Турукано проявлять заботу о брате таким образом. Но все же ему кажется, что лучше, если Финдекано кто-то скажет, что за него беспокоятся. — Мой добрый сын, я слышал, ты много времени проводишь с кузенами Феанарионами? — Едва ли так много, что это стоит слухов, отец, — Финдекано улыбается уголком губ, откидывается на спинку скамейки, на него с куста чубушника падают влажные, белые, пахнущие летним спокойным вечером цветы. — Знай, что я рад, что им есть, кому помочь в новой жизни. Но я также хочу, чтобы и тебе помогал кто-то, а не только ты, — Нолофинвэ, наоборот, наклоняется вперед, опирается о старый садовый столик, который под мощными руками бывшего короля нолдор жалобно скрипит, и дребезжат чашки и блюдца с вареньем. — Едва ли мне требуется помощь, — как ребенок упрямится Финдекано. — А общение с кузенами мне в радость. Я чувствую, что когда им легче, у меня на сердце светлее. — Я когда тебя вижу, у меня тоже светлее на сердце, — невесело говорит Нолофинвэ. Финдекано чувствует в словах отца легкую обиду: с феанорингами, значит, сын время проводит, а про отца забывает и от помощи отказывается. — Извини, отец, я буду чаще заходить к вам, — Финдекано виновато улыбается, а Нолофинвэ хмурится: совсем не этого хотел. — Не надо. Поверь мне, я точно не хочу быть еще одной раненой птицей, которую ты выхаживаешь! — Нет, я не… — Я помню раньше, ты любил ездить на конные прогулки, купался в море с удовольствием. Может, тебе стоит вспомнить что-то из того, что приносит радость именно тебе? Съездил бы, пока лето не кончилось, к морю, отдохнул. Или, если не хочешь, попробуй новое, что раньше от тебя ускользало. — Пожалуй. У нас с Финдарато много работы в городе сейчас, и… Не хочу, отец, — сдается Финдекано, не желая городить стену вежливой лжи. — Когда захочу — и съезжу, и попробую. Сейчас — не хочу. Вы все мне говорите, что я свободен. Так вот, свободно объявляю — не хочу! — Финдекано смеется, немного вынуждено. У Нолофинвэ сердце болит, когда он просит Турукано брату пока не докучать даже с заботой. Мудрая Анайрэ знает, что страшно оставлять в покое, особенно, когда видишь, что оставляешь в задумчивости и невеселье. Но душить своей заботой, не понимая, — хуже. — Да он сам не понимает, — ворчит Турукано. — У них с Ириссэ с этими сердечными делами голова набекрень, а мне на это просто смотреть? — Да тут не в одних сердечных делах дело. Хочешь помочь — съезди с ним к Макалаурэ, Финдо будет приятно, — мягко советует мать. — Зато Макалаурэ не будет. Да и мне тоже. Только хуже сделаю, — Турукано отмахивается. — О чем мне говорить с ним, выспрашивать как правнуков моих растили с Нельяфинвэ на пару? — Да хоть бы об этом. — Он бы мне сказал, если бы хотел, — морщится Турукано, имея в виду старшего брата. — Да, он-то скажет, — ворчит Нолофинвэ, Турукано отводит глаза и хмурится. — Почему он такой стал. Раньше бы сказал, — Турукано горбится и сразу кажется ниже, ближе к матери, которая сочувственно гладит его по волосам. У Нолофинвэ только один ответ на этот вопрос — изменился, привыкай к другому. Держать старого сына, прошлого, нельзя. А новому как помочь? Тяжесть ложится на сердце, прямо как раньше, в прошлой жизни. Иногда Финдекано кажется, что Феанарионы так и остались в Чертогах. Он видит некоторых из них так редко, а думает, как и раньше, о них часто. Курво благодарен, хотя было бы за что, думает Финдекано, но Курво занят в кузнице. Впрочем, всегда рад и так далее. Больше рад ему, чем Финдарато и Артаресто, с которыми вроде помирился. Говорить об этом не любит, Финдекано знает, что повинился, а Инголдо не из тех, кто на искренние извинения ответит отказом и холодностью. Артаресто пожестче. Но даже от их дружбы Куруфинвэ младшему тяжело. От дружбы с Финдекано легче, но разговоры о кузнечном деле Финдекано все время поддерживать не может, а другие разговоры как-то сами неловко и часто затихают. Турко живет в лесу и почти ни с кем не общается. Финдекано даже не знает, одиноко ли ему. К себе Турко никогда не зовёт. Впрочем, не только Финдекано. И все же Турко не общается не так, как Кано. Певцу нужен слушатель. Певца нужно спасти из вечной тоски, поэтому Финдекано и Морьо к нему ездят. Едва ли успешно. Турко спасать не надо. Турко приближает себя к земле, к лесу и зверям. Охотится, чтобы добыть пищу, заботится о раненых зверях и брошенных детенышах. В прошлый раз, когда Морьо его навещал, у Турко в доме был выводок синичек, крошечных, размером с фалангу пальца. Хромой лис нашел у Турко во дворе спокойную старость. Выкормленный когда-то олененок приходил иногда к своему спасителю уже большим зверем с величавой короной. Турко не особо жаловал гостей из двуногих и на долгие задушевные беседы ни с кем не соглашался. — Мать-наседка, — вздыхал Морьо, но брата не трогал. Пусть живет, если живется. Это главное. Остальное потом. Когда Тьелькормо, наконец, решается сходить к Вале Оромэ и неожиданно быстро получает от него если не прежнее благоволение, то по крайней мере благословление жить в лесу и смотреть за зверьми, взгляд Турко становится более уверенным и осмысленным. Когда Финдекано видит его в Тирионе — проездом, заезжал к Курво, — Турко выглядит почти хорошо, чуть дичится эльфов, острым ухом почти как собака ведет на громкий шум. Но к Финдекано подходит сам. — А хорошо Курво устроился, ворчит, конечно, но рад, и учит, и переучивает. А эти к нему в рот только и смотрят, — Тьелькормо говорит без насмешки, с теплотой. — За Курво ходят молодые эльфы, за тобой — звери, — Финдекано чуть улыбается, вспоминая слова Морьо. — Никто за мной не ходит. Нечего ерунду повторять. А ты заезжай как-нибудь, хоть сам увидишь. Нет, правда, — Турко чуть неловко хлопает Финдекано по плечу, но смотрит в глаза прямо, — заезжай. Я тебе объясню, как проехать, я глубоко в лес забрался, только не болтай никому… Извини, если грубый я стал. Может, и правда, говорить разучился с эльфами. Знаю, что не станешь болтать. Заезжай. И Ириссэ бери, если захочет. Только без Эола. Я не настолько спокойный даже сейчас. Финдекано шелуху со слов Тьелькормо снимает легко, не обращает внимания на его формулировки, и все же приятно удивлен, что Турко теперь за своей речью старается следить. Верный путь для возвращения к общению. Морьо тоже так думает. Плохо только то, что Турко в этом лесу прячется. Плохо и то, что Майтимо не прячется совсем. Старший всегда выбирал себе сложное. Даже, когда не надо, как будто специально. Морьо хмурился, но снова молчал. Смолчал даже когда увидел, как какая-то эльфийка накидывается на его брата прямо посреди Тириона, с жуткими обвинениями, почти с кулаками. Нельо сначала удивлённо отшатнулся, но удивление быстро прошло, и старший феаноринг виновато опустил голову. Морьо хотел вмешаться, встать грудью на защиту, но здесь это было не нужно. Перехватывать стрелу было не нужно, нужно было быть терпеливым и признавать вину. И у Морьо этой признанной вины перед синдар было навалом. Легче от этого, вопреки словам какого-то майа Мандоса, не становилось. Как должно стать легче, если кровь Диора и других синдар на руках того Карнистира мешают этому Карнистиру заступиться за брата, который пусть и виноват — да орк с этим, ничего, — но ведь болеет от этой вины сам. Все плыло перед глазами, Морьо вклинился между Эльвинг и Майтимо, и проглотил язык, не смог сказать ни слова. Ну, решился же сломать что-то в этой своей заново выстраиваемой жизни, сказать, зная, что не получится хорошо, как у Финдарато или Финдекано, сказать какую-нибудь дрянь этой несчастной матери. Так говори! Финдекано непонятно откуда оказался рядом и принялся мягко, но настойчиво говорить разгневанной эльфийке, что детей ее Майтимо не пугал и не мучал, что все, прибывающие из Эндорэ, говорят, что лорд Элронд вырос прекрасным эльфом, добрым и справедливым. И своих воспитателей уважает и любит. Эльвинг его не слушала, яростным шепотом отвечала, что все это она уже слышала даже от «этого». «Этот» — Артанаро, которого тут почти все называли Гил-Галад, недавно вышедший из Чертогов и уже столкнувшийся с дрязгами старых обид в новой жизни, стоял рядом и растерянно разводил руками. У Морьо от всего этого кружилась голова. Майтимо просто принимает вину, даже вымышленную. Этот путь Майтимо выбрал, когда начал здесь уже многие провинности признавать. Финдекано не согласен. Морьо знал, что он говорит другу, что просто соглашаться со всем, что про тебя говорят, нельзя. Так однажды и сам этому поверишь. А верить злому нельзя. Не для того возродились. Майтимо все от слов Финдекано отворачивался, но нет-нет да и прислушивался. Чаще голову поднимал. — Если тогда у Митрима Второй и Третий Дом нас обратно приняли, это тоже как-нибудь переживу. Не хрустальный, — наконец усмехается Нельо, и у Финдекано снова становится легче на сердце. Финдекано выловил бледного Морифинвэ после этой злосчастной, но довольно обычной сцены с Эльвинг, и говорил почти то же самое, что и Нельо. Кто-нибудь мог бы удивиться: что это сыновей Феанаро, прославленных не только злыми делами, но и злыми словами, надо побуждать разговаривать, уверять снова в своих силах. Финдекано понимал больше, поэтому не удивлялся, а просто говорил: — Ты не сказал бы непоправимого. Здесь — можно все исправить. Пускай и не с первого раза. Макалаурэ, если бы был свидетелем этой сцены, как и многих других, сказал бы так же. Сам этому совету, правда, едва ли следовал, но не из-за вины или неверия в силу голоса, а из-за того, что мир, в котором он жил, не всегда совпадал с миром, в котором жили те, с кем надо говорить. Молодые эльфы придумывали новые байки про загадочного Менестреля-отшельника: то, что он провидец и отгородится то мира, чтобы не отвлекаться, то, что он познает и сочиняет новую музыку Арды и достраивает мир вокруг себя, пока тренируясь на маленьком кусочке у моря. Морью понимал, откуда такие слухи. Сам же, когда навещал Кано, следил, чтобы тот хотя бы питался, привозил с собой овощи, хлеб из собственной пшеницы, мясо, соленья, засахаренные фрукты. Макалаурэ рассеянно смотрел на них, что-то складывал в ледник, что-то забывал. Майтимо, когда это видел, хмурился, но редко что-то говорил. Морьо понимал, почему они с Кано общались реже, чем с остальными братьями: слишком долго были вдвоем на войне, которая изгрызла всю душу. Это почти как смотреть на сокамерников. Майтимо иногда встречал кого-то из знакомых узников Ангамандо, воспоминания о заключении вспыхивали в сознании, но быстро гасли. Воспоминания о долгой жизни с Кано, отравленной Клятвой, лежали на сердце надежнее и тяжелее. Морьо знал, что здесь он может помочь братьям меньше. А как помочь Макалаурэ, которому нельзя было предъявить ни грустный вид, ни мрачное молчание, ни беспорядок в доме, только сквозящую во взгляде бездну? Слава Эру, уже не беспросветно-темную, уже зажигались звезды. Неуверенно Карнистир себя чувствовал на зыбкой почве духовных вопросов. Идти по таким вопросам нужно быстро и осторожно, не сходя с троп и не задерживаясь, иначе начнёшь увязать, как в болоте. И старшие Феанарионы и увязали, ненароком утягивая за каждым словом ворох прошлого. Оттого и говорили редко. Чтобы друг друга не тревожить. Глупость, думал Морьо, укреплять дух надо вместе с телом. Хроа нужны еда и зарядка, фэа — общение, пусть даже на больные темы. Кано понимающе и согласно кивал, никогда не спорил. — Спасибо, Морьо, у меня осталось еще с твоего прошлого приезда, — Макалаурэ улыбается уголками рта на заботу младшего брата. — Не эльф ты больше, что ли, — скрывая смущение, произносит Морифинвэ. И как и в той жизни краснеет. Но уже едва ли злится на себя за эту особенность. Оставил же после Мандоса. — Расскажи лучше, как твои дела. Кано всегда слушал. Хорошо слушал, почти ничего не пропускал, хотя и выглядел нездешним и далеким. Умел быть и в своих мыслях, и с собеседником. Не оставлял одного. Персиковое вино сияло оранжевым на солнце, на стол из открытого окна залетали мелкие песчинки с пляжа. Хочется верить, что каждый узел однажды распутается. Даже Кано спасается. Кано почти совсем спасется сильной и решительной Гвэлен, нежными руками вытащивший его из моря, куда он по привычке зашел и как-то забылся. Так по крайней мере они, смеясь, рассказывали историю своего знакомства. Балрог знает, что Гвэлен на этих землях одна делала. Не торопится открываться. Майтимо смотрел на нее внимательно, старался понять, кому заботу о брате доверяет. Уж не ли от горя сбежала и топиться приехала? Гвэлен на пристальный взгляд старшего Феанариона отвечает взглядом ровным, не робеет и не храбрится. Может, и истории этой не было, а это только поэтическая метафора. Во взгляде Гвэлен тоже что-то от нездешнего неба и моря, ничьих надежд она оправдывать не собирается, но от Макалаурэ сама не откажется. Ну и хорошо. Кано улыбался, а после вкусного и разнообразного обеда легко согласился спеть. Пел, правда, уже не так легко, но к середине песни голос выровнялся, разошелся. Нерданель украдкой вытерла слезу, Морьо часто моргал, Турко сидел задумчивый, раньше про него обязательно бы кто-нибудь пошутил «эльфийский язык забыл, только со зверьми общается». Питьо как будто почувствовал, что должен, пошутил, Турко ожидаемо оскалился, тоже почти вынуждено. Может быть, Кано бежал от своего голоса. Который не может в песне шутить и смеяться, который поет слишком явно про то, что на сердце. А даже после Мандоса, где воспоминания на время отступили, здесь все помнится. И все еще болит память. И это выносить тяжело. Нерданель, конечно, повторяла, что все хорошо. А потом все равно плакала, и Кано сильно расстроился. Тогда Гвэлен мягко улыбнулась, взяла вторую домру и предложила Кано вместе сыграть что-нибудь веселое. Гвэлен тоже когда-то жила в Средиземье, у Гвэлен есть свои печали. Но Гвэлэн улыбается настоящей улыбкой рядом с Кано. И Кано играет что-то, какую-то ерунду, обращенную в сейчас. И Музыка Арды ему отвечает наконец струнами покоя и радости. Кано так редко приезжал в Тирион, что в пору было бы подумать, что после того, как всех до слез своей песней довел, больше не приедет. Но Певец пообещал на прощание: свидимся скоро. И мягко улыбнулся глазами. Морьо уехал обратно в свой дом на окраине города, на холме, откуда видны пшеничные поля. И всю ночь не мог заснуть. Вспоминал неспокойные, но отчего-то дорогие годы в Эндорэ, людей, не тех, предавших, а других, вспоминал темноглазую гордую и сильную Халет. Пролетевшую сквозь его жизнь как стрела, ушедшую туда, куда ему дороги нет. Морьо хоть и почти говорил Финдекано выбрать новую спутницу — или спутника, если ему бы вдруг захотелось — жизни и быть счастливым, сам об этом думал редко. Морьо был занят полями и нечастым общением с родственниками, на это уходили силы. На то, чтобы противостоять любопытству соседей и недобрым взглядам бывших соплеменников — тоже. Может быть, дело было в том, что к жизни, насыщенной на отдых и труды, он обратно еще не привык. Может быть, Морьо теперь всегда будет хотеться покоя. Ему нравилось проводить вечера в уединении. Чтобы сидеть одному у окна в поле, где злаки колосятся почти до горизонта, а над ними низко летают ласточки, обещая дождь. Иногда вырезать из дерева какую-нибудь фигурку, чтобы отдать потом… кому? Не зверятам же Турко, не Певцу, который больше песня и музыка сейчас, чем эльф, не взрослому, может быть, даже более взрослому чем сам Морьо, Тельперинквару. Не близнецам, которые, даром, что повзрослели, заново учатся жить почти как мальчишки, носятся на охоту, наконец беспечно, как раньше. И, пожалуй, правы больше остальных. Не дураки, хотя и кажется иногда. Но деревянные игрушки им точно ни к чему. Фигурки стругались редко и ставились на подоконник соседнего окна. Чтобы, может быть, сами высмотрели себе хозяина. Все было как-то зыбко и непонятно в этой новой жизни. И Морьо хотел тишины и уединения. Новые соседи, построившие дом близко по новой программе уплотнения застройки, заставили Морьо почти обозлиться на Финдекано, который входил в Городской Совет. Новые соседи были шумной семьей с двумя детьми, живущими с ними родителями хозяйки и двумя собаками. Собак Морьо в целом любил, но они были совершенно невоспитанными и поднимали лай, стоило кому-то проехать по оживленной дороге рядом. Морьо не выдержал и пошел — не ругаться сразу — разговаривать. Хозяева, кажется, только теперь узнали о соседстве феаноринга, как будто испугались, но тише не стало. Морьо казалось, что все это уже похоже на плохую затянувшуюся шутку. Когда Морьо пошел второй раз — уже ругаться — наткнулся на отпор старшей дочери — бойкой девушки с сверкающими темно-зелеными глазами и звонким голосом. Морьо не привык к такому, оказался выпровожен, стоял во дворе растерянный. На следующий день, может, родители надоумили, а может — сама остыла, Теральдэ пришла мириться. Была немного смущена своей выходкой, но в остальном с Морьо держалась на равных. Морьо устало потер переносицу и сказал ей не беспокоиться. В конце концов, наверное, ему лучше уехать подальше от города. Стать как Турко или Кано? Теральдэ была взрослой эльфийкой. Морьо не знал, принято ли у всех эльфийских народов жить с родителями до замужества или это была именно их семейная особенность. Шумные эльфы Эру знает каких кровей, даже между собой не очень похожие внешне, вообще как будто отличались от остальных жителей пестрого Тириона и окраин. Морьо заметил, что раздражали они не только его. Даром, что он страдал по праву ближайшего соседа. Они же на Морьо не раздражались совсем. И на тех, кто крутил, говоря о них, пальцем у виска, не злились. Морьо не нравилось слушать эти рыночные толки. Подумаешь, взрослая эльфийка живет с родителями, а они — со своими родителями. Ну и что, что почти никто из них не занимается какой-то работой, и даже младшего ребенка не то чтобы воспитывают. Даже собак унять не могут. Теральдэ занималась всем понемногу, собаки, сорванец-брат и упрямая бабушка слушали только ее. Морьо на весь этот нехозяйственный бардак да еще и на плечах у гордой, не просящей никогда помощи Теральдэ смотреть не мог. Раз пришел починить крышу, чтобы потом, когда будет поздно, не просили у него новых одеял и не клянчили сено. Второй — убрал мозоливший глаза сразу построенный кривым сарай, поставил новый, сгрузил туда весь хлам, которым обросла их земля и который уже начинал подбираться к ровной, упорядоченной и чистой земле Морьо. Третий — пошел с Теральдэ и ее братом на рыбалку на ближнее озерцо. Хоть показать, как ловить рыбу. Потом и фигурки пригодились, младший брат загляделся на них и Морьо без сожаления отдал. Сначала, конечно, для порядку, одну. Потом, после уговоров и полных надежды детских глаз вторую. Потом как-то все, что было. И как-то соседи занимали все больше времени. Тихих дней и одиноких вечеров стало меньше. Морьо все казалось, что вот сейчас он доделает им что-нибудь, научит и отправит в самостоятельную жизнь, а сам уедет. Постепенно, по чуть-чуть, раздражающие эльфы заполняли место в сердце. Которое, оказывается, было пустое и тосковало. А он и не понимал. Больше всего заполняла, конечно, Теральдэ. Но на доброго к ним феаноринга смотрела как на друга и помощника. Морьо не был расстроен. Все началось с раздражения или сочувствия, даже тут непонятно, зачем еще придумывать лишние названия тому, что дает тепло в сердце? Этого достаточно. Финдекано тогда уехал из города снова. Никому не говорил, но что-то не ладилось. У Финдекано тоже была подруга. А может, не только подруга. Не просто тепло, а смятение сердца. Не такое яркое и радостное, как в юности, но взрослое, более спокойное и, наверное, глубокое. Телларен. Телларен с внимательным взглядом и глубоким грудным голосом. Мягкая и упрямая, неизменимая и неостановимая, как вода, находящая новые пути, если старые завалены камнями или засыпаны песком. Телларен смотрела на Финдекано с пониманием, но без лишнего сочувствия и осторожности, и от ее тихого понимания становилось легче. И в то же время неспокойно, горячо в груди. Чувствовала ли то же Телларен, Финдекано не знал, но прежде, чем спросить у нее, решил разобраться в своих чувствах. Чтобы если блажь, не делать предложений, которые не готов исполнить. Телларен была дружна с Амариэ, хотя они и не были похожи, и однажды они вчетвером с Финдарато и его женой обедали вместе. Финдекано любовался на счастье дорого кузена. И у Финдарато сомнений было немало. Пусть они в былые времена это и нечасто обсуждали. И все же возродился, Амариэ дождалась, познакомились друг с другом заново, заново полюбили. Финдарато рядом с Финдекано поначалу как будто стыдился своего счастья. Финдекано разозлился, брата горячо разубеждал. Инголдо благодарно поверил, не стал даже повторять за другими оскомину набившие пожелание увидеть и счастья Финдекано. И на том спасибо. Иногда Финдекано в шутку завидовал Майтимо: ему такое говорили раз в десять меньше. Правда, с самим Майтимо вообще говорили меньше. И Амариэ, и Финдарато были очень чуткими и тактичными, ни одного лишнего слова ни на том обеде, ни после не сказали. Но Финдекано устал от города и многозначительных взглядов, осторожных, полных надежды вопросов родственников и друзей. Хотелось свободы, своих решений. Финдекано не знал, что решить. Уехал подумать. Море встретило его ласково и равнодушно, морю было все равно, кто к нему пришел и с какими горестями. Море одинаково шуршало галькой для всех, одинаково омывало сердце. Когда Финдекано вернулся, Морьо и Теральдэ уже было вместе. Теральдэ Нолофинвион до этого видел только однажды, но ему все равно показалось, что она изменилась, стала светиться изнутри спокойным счастливым светом. Морьо и вовсе цвел. И по еще детской привычке прятал в темных волосах легко краснеющее лицо. Финдекано решил, что больше не будет оглядываться ни на кого. Море сказало ему, что он свободен, как и каждый другой. И от подруги тогда Финдекано отказался не из-за вины и старых обещаний. И отказался от всех ожиданий — своих и чужих. Телларен его снова поняла. И не осудила. Улыбнулась и посмотрела своими речными глазами спокойно. — Живи по сердцу, Финдекано. Никого не слушай. Однажды в Тирион на сером коне в дымчатом синем плаще явился посланник. Такие посланники в Тирион если и приезжали когда-нибудь, то на заре времен. Плащ струился вышивкой, как будто вбирающей все, что его носителя окружало. Когда посланник вошел в калитку дома в центре Тириона, голубое небо и облака на плаще сменились сложным переплетением еще голых ветвей. Хозяина дома не было, плащ снова стал голубым, по нему понеслись стены домов и смазанные фигуры встречных эльфов. Посланник остановился у Дома короля, и вскоре вместе с ним по улицам мчалась рыжеволосая женщина верхом на королевском белом коне. Они ехали на запад, в новый район Тириона. Повезло, что Финдекано был здесь, а не в одном из новых городов, в которых часто пропадал по многу дней, никогда не принимая почетных титулов, но все равно помогая и управляя. Плащ отразил группу эльфов, фундамент дома, лошадь, жующую траву и готовящуюся стать тягачом механизма, который сейчас будет поднимать каменные глыбы. Эльфы удивленно обернулись к всадникам. — Следуй за мной, Финдекано Нолофинвион, Вала Мандос призывает тебя. Другой бы, пожалуй, и задумался, к добру ли. Финдекано не задумался. Вала Мандос, как Финдекано уже умел различать, хотел им сообщить что-то, что в нем самом вызывало смутную тревогу. Намо чуть хмурился, и привычный серый туман Чертогов вился вокруг него, успокаивая. — Я хочу сказать вам и остальным, кто спрашивал меня так часто о судьбе Кенамиэн, что теперь открылось то, что прежде было неведомо. Брат Ульмо верно предрек, теперь я чувствую ее фэа в мире, на берегах Эндорэ. Финдекано хотел было поддержать Нерданель, опасно пошатнувшуюся, но она устояла, жестом отклонила помощь и твердо посмотрела в глаза Владыки Судеб. — Благодарю тебя за радостную весть, Владыка Мандос, — она поклонилась. Намо все эти церемонии не слишком любил. Вообще их не любил никто из Валар, как казалось Финдекано. Но нужно было поддерживать порядок. Намо любил порядок. Все это быстро и смешно пронеслось в голове Нолофинвиона, пока все остальное заполнило не то что смятение, но тревога. Сердце стучало в висках, как после быстрого бега, и Финдекано заставлял себя вслушиваться в разговор Нерданель и Намо. Владыка Судеб объяснял Нерданель, что ее желание увидеть гобелены Фириэль, которая ткет все деяния потомков Финвэ, невозможно. Потому что… — Деяния потомков Финвэ ткет Фириэль, пока они живы. Тех, кто вышел за пределы жизненного круга и вернулся, как возрожденные фэар, или как Кенамиэн, которая прибывала во Внешних водах за пределами жизни и смерти, не ткет Фириэль. От ее взора свободны вы, — кивает Мандос на Финдекано, — и та, которую вы ищете. А гобелены Вайрэ, где есть все деяния всех душ, не для глаз живых. — Неужели мне надо умертвить себя, чтобы узнать о дочери! Нерданель почитала и любила Валар. Но Намо едва ли был удивлен ее требованием. Видимо, это и составляло его тревогу. Финдекано с усилием прогнал оцепенение потрясения. — Но госпожа Вайрэ пускала меня к своим гобеленам и в хроа, — восьмиугольных, затянутый гобеленами зал встает в памяти Финдекано менее четко, чем он надеялся. Память жизни вытесняет воспоминания о Мандосе, и о том, что «глазам живых видеть не стоит». — В начале времен были даны Правила. Но к жизни они оказались применимы не так, как я думал прежде, и многое изменилось. К добру ли или нет. Фириэль дозволено первой из душ пребывать в Чертогах Вайрэ и ткать гобелены. Но остальных пускали к Фириэль не из порядка, но из сочувствия. И теперь я не могу запретить вам говорить с ней, ровно как и ей запретить говорить вам, что открылось ей украдкой на гобеленах Вайрэ. И вам я говорю не из порядка, а из любви: горька доля фэар детей Илуватара, которые вместо жизни выбирают следить за жизнью другого. Фириэль следит и жизни, которая ей дарована, все равно что не имеет. Не уподобляйтесь ей. Как бы точны ни были творения вышивальщиц моей супруги, они отражают только сторонний взгляд. И вы дорисуете неполную картину по своему пониманию и не получите ни правды, ни утешения. Поэтому и не следует видеть гобелены живым, вы только раните свое сердце. Но, — смягчается Намо, видя отчаяние в глазах Нерданель и потерянность в глазах Финдекано, — не отчаивайтесь. Придет время и живые будут говорить вам о том, как переплетались их нити. — И как мне по крупицам собирать «правду и утешение»? — горько шепчет Нерданель, смаргивая слезы. — Где же здесь любовь, Намо, если ты отговариваешь меня узнать что-то о судьбе моей дочери, о которой никто не мог сказать так долго, а теперь я даже не могу посмотреть на нее! — Можешь ли ты сам сказать нам хоть что-то? — просит Финдекано с надеждой. — Я вижу, что Кенамиэн узнала прошедшее и решила остаться в Эндорэ, пока не кончится ее путь по чужой воле. Благословение твое и защита с ней, Нерданель, — кивает своим мыслям Мандос, пронзая, наверное, время и пространство звездными глазами. — Решения живых изменчивы, и судьба их зависит от них самих. И видя, что нетерпеливые эльфы ответом все еще не удовлетворены, Намо вздыхает, совсем не раздраженно, скорее сочувственно, и добавляет: — Не печальтесь. Родственница ваша не связана Клятвой и не обременена долгом перед народом. И свободна от того, что предрекал всем, покидающим Валинор, потому что уже вышла за пределы мира и снова в него вошла, начав с начала. Если она пожелает вернуться, дорога ей открыта. Но если нет — жить и принимать свои решение — великое благо каждого живого существа. И правду и утешение ищите в этом, а не в призрачных надеждах и миражах, узнав которые, вы все равно ничто не измените. Думал Намо или нет, но его речь сподвигла Нерданель на решительный шаг: отправиться увидеть дочь воочию. Когда Курво услышал от матери, что она собирается в Эндорэ, искать дочку, от потрясения совсем растерялся, а потом некстати раздражился и высказал Нерданель резче, чем хотел, что в после Амана в Эндорэ она найдет только горе и это уже Кене надо будет следить за матерью, если, конечно, они вообще встретятся и обе выживут. Нерданель расстроилась, но и разозлилась. Поссорились. — Я понимаю, что эти вести ее совсем из колеи выбили, но надо же решать по крайней мере в трезвом уме, а не в порыве. Вот что она будет делать там? — Да и Кена что с ней делать будет? — соглашается Питьо. — Думаешь, скучай она так по материнской заботе, осталась бы там? И не надо на меня так смотреть. Я, может быть, получше вас помню, что было во время Исхода и потом… И Кену помню. И понимаю, вспоминая прошлого себя. — У нас была Клятва, — веско говорит Курво. — У Тельпэ клятвы не было. И в братоубийстве Альквалондэ он запятнан не был, дитем ведь был. Валар и нас бы приняли, так его бы приняли и пропустили точно. И что, собрался ты в Аман, соскучившись по матери или светлому детству? Или остался на опасных и интересных просторах Эндорэ? — Я понимаю, о чем ты говоришь, хотя все это можно было сказать и по-другому, младший дядя, — Тельперинквар качает головой, успокаивая еще больше раздражавшегося было отца. — Но это не одно и то же. Я рос в Эндорэ, моя жизнь была там еще тогда, когда я мало решал. — Ты думаешь, Кена много решает? — Да что ты на нее-то взъелся, Питьо? — Тельпэ удивлённо поднимает брови, но остаётся спокойным. — Да не взъелся я, а наоборот говорю, — теряя терпение, объясняет младший принц Первого Дома, — что просто помню, какой она была, без идеализирования и налета поэтичности. И понимаю. Если бы мы с Тэльво вдруг оказались одни в Эндорэ, не спешили бы обратно сюда. Вы что, не можете вспомнить, какого это, когда ты постоянно завоевываешь признание и уважение отца и старших? Ну вот мы бы точно не поехали обратно, пока не сможем прожить такую жизнь, чтобы было не стыдно про нее рассказывать и таким легендам, которыми стали вы и некоторые наши другие родственники. И Кена, я думаю, решила так же. — Ну пускай так, я плохо помню уже, — пожимает плечами Тельперинквар. Курво хмыкает над «легендами».— Но даже если она действительно подумала об этом же, это не отвечает на вопрос, ради которого мы собрались. — Вопрос — как сказать об этом матери? Ну раз я не силен в формулировках, а Курво уже в опале, попробуй ты. Или Нельо, он, думаю, найдет, что сказать, — отмахивается Питьяфинвэ. — Вопрос другой: ехать ли нам. Питьо переглядывается с Тэльво и удивлённо моргает. — Я в общем с Питьо согласен, и не потому, что мы обо всем думаем одинаково, — с расстановкой начинает Тэльво, — но при чем тут мы? — Как при чем? В отличие от бабушки Нерданель, мы-то с вами знаем не понаслышке, какой бывает жизнь в Эндорэ. Все четверо замолкают. Курво сжимает челюсти и кулаки. Амбаруссар поджимают губы. — Сейчас там уже иначе, — нарушает молчание Курво, отворачиваясь к окну. — Таурона победили еще при Гил-Галаде, а горстке орков или людским колдунам не испортить жизнь всему континенту. Никого это не обманывает. Если бы в Эндорэ действительно все было хорошо, не приезжали бы, как раньше, из Гаваней Кирдана эльфы раз за разом. И отнюдь не все из них приезжали из-за высокой тоски по свету Амана. — К тому же, не будь мы связаны Клятвой, и уперты, как бараны, то, прикоснувшись к войне и грязи, не стали бы снова к этому рваться. Кене хватит ума. Это тоже не обмануло никого. Тельпэ тогда не стал сильно рваться в Эндорэ, щадя чувства отца. А потом увидел до странного живой сон, где тетя Кена шла к нему по полуразрушенному заросшему городу под лунным светом и поднимала мановением руки цветы. Нашла кольцо его, последнее и надежно спрятанное. Уж если кому и доставаться, то пускай ей. Стало сразу гораздо спокойнее. Остальные Феанарионы обстоятельно обсуждать возможность возвращения в Эндорэ ради непутевой сестры не хотели. Турко раздражался очень быстро и уходил в лес. Кано никто не дергал с этими вопросами. Морьо и Нельо в ответ на доводы близнецов хмурились, но не спорили. Питьо был, пожалуй, и прав, но сильно легче от этого не становилось. Морьо чувствовал, как к грузу еще неизбытой вины, который становился легче с каждый годом, добавился новый камень. Морьо тоже не хотел от этом долго думать. Что тут думать, надо делать или не делать, вот и все. Разговоры с близкими как-то к решению ехать не подтолкнули. Теральде пообещала любое его решение поддержать. Но оставлять снова все на нее одну он не мог. Как и забирать ее в опасное Эндорэ вдаль от семьи. Еще через время пришло чувство усталости при одной мысли об этом, но потом — смирение. Арафинвэ сам говорил с Нерданель — как родитель ребенка в Эндорэ, и сумел найти правильные слова. Курво считал, что Нерданель точно нечего делать в Эндорэ. И Тельпэ больше нечего. И ему. И время порадоваться за живучую и рассудительную кузину Артанис, которая точно возьмет еще совсем молодую и горячую на голову сестру под крыло. Турко сказал так же, когда Курво его навещал, сообщая о решении матери. — Ну и хорошо. Пускай живой жизнью там живет, сюда всегда успеет. Кролик пропрыгал по деревянному полу к Тьелькормо, и тот рассеянно его погладил. Турко видел, что Курво хотел еще что-то сказать. И даже знал что. Хотел сказать, что попади кто-то из них в такую ситуацию, Кена, какой была раньше по крайней мере, приехала бы. Но Курво не говорит, а Турко предпочитает сделать вид, что это ничего, образуется. И со временем образовывается действительно. Турко рад, что не ему пришлось говорить с матерью и Финдекано. Что не пришлось никого отговаривать. А что до жизни… Намо прав. Странно признавать после долгих лет отречения, но прав. Живым — живое, хочет там жить, пускай живет. А Турко подождёт здесь, в вечном мире. Турко не ходит смотреть на гобелены и с бабушкой Фириэль не говорит. Нерданель идет к гобеленам один раз. Ей удается остановиться, хотя ее и предупреждали, что, вкусив один раз этот плод, сложно оторваться. Турко не спрашивает, что она видела. Финдекано не спрашивает тоже. Очень печальная красивая женщина, неуловимо знакомая, смотрит потухшим взглядом куда-то в золото сада. Финдекано знал, что она вернулась. Слышал от Арафинвэ — внучка все-таки — что попала в беду в Средиземье. На Галадриэль была, по рассказам, похожа очень, на Артанис и Нэрвэн — совсем нет. Она рассеянно оборачивается на гостей, внимание все еще больше отдавая былинке в руках. Фириэль с ними не пошла. Сказала, что ей Келебриан уже все рассказала. Финдекано чувствует себя странно старым, когда видит, что эта уставшая грустная женщина — его младшая племянница. Отгоняет от себя эту мысль, но если младшие жить не хотят — куда уж он? Упрямо встряхивает головой, отгоняя эхо орков в горных пещерах. То, что он хотел бы навсегда забыть, но забыть не может и слышит в молчании Келебриан. Келебриан смотрит на Нерданель и почти не смотрит на Финдекано поначалу. Нерданель сильно нервничает, но старается это скрыть, чтобы не волновать еще больше гостью Ирмо, которая вообще-то должна отдыхать. — Я понимаю. Я бы тоже хотела знать про детей. Неизвестность хуже всего, — Келебриан вымученно улыбается. Финдекано больно на это смотреть. Но он не будет ее останавливать. Кена действительно существует. Финдекано слышал невнятные слухи о дочери Феанаро, объявившийся в Эндорэ. Но опасался им сильно верить. Лично никто не общался, а любопытные и охочие до историй эльфы принимали каждого высокого рыжего эльфа, а то и человека в Эндорэ — за вернувшегося Маэдроса. Болтали иногда такую ерунду, вплоть до того, что Король Чародей — знаменитый колдун-призрак — и есть Феанаро, которого не отпустили из Чертогов, но который вырвался сам, даром, что только фэа. Словам Мандоса верил, но в тех словах была только скупая правда, ничего про жизнь. А тут племянница, подруга Алассэ говорит, что живая, настоящая Кена живет в Эндорэ вместе с Элрондом, дружит с его детьми, рассказывает по вечерам в камином зале истории и сказки из далеких стран. Про свои приключения, тоже похожие на сказку, рассказывает уже не всем. Кена пьет чай и ест пирожные в саду, расписывает коридоры в обсерватории Элронда, ходит в гончарную мастерскую, ездит по всему Эндорэ, была даже на востоке, до куда доезжал редкий эльф. Кена дружит с людьми и мало чего боится. Нерданель плачет снова. Финдекано знает, что это слезы облегчения. Нерданель верила слухам с самого начала. И не все из них были хорошие. И не все по словам Келебриан оказались правдой. Но сам Финдекано едва ли это облегчение чувствует. Что-то неправильное поднимается в нем. Что-то не верящее, что дорогая Алассэ, которую они оплакивали столько лет, вытесняли нарочно или ненарочно из памяти, чтобы самим спокойнее жить дальше, просто и счастливо живет в Эндорэ. Может, Финдекано чувствует обиду или уязвлен несправедливостью? Едва ли. Если верить Келебриан, Кена в Эндорэ не первую сотню лет и сюда возвращаться пока не планирует. Значит, выбирает жить там и сюда не слишком оглядываться. Так и надо, но… Финдекано смотрит в зеркало, впервые за долгое время вглядывается в себя. И ему не очень нравится то, что он видит. Если она живет счастливо, пусть даже с трудностями, этого ему достаточно. Если не умирает в тоске и не мечется в Мандосе, ему этого достаточно. Он на это и надеялся. А это даже больше. Он будет жить здесь и стараться быть счастливым. Как и прежде. Келебриан все помнит уже смутно, что-то говорит дважды. В конце повторяет то, с чего начала «она вас помнит и любит, шлет приветы, но пока будет там». Финдекано отмахивается от странного чувства в груди. Все равно встает каждый день, занимается городскими делами, домом, улыбается даже искренне. К концу третьего дня после разговора с Келебриан чувствует, что в сердце развязывается наконец тугой узел. Потихоньку, но уже заметно. Развязывается через слезы и боль, но становится легче. Что-то тяжелое, лежавшее так много лет виной и горем, наконец двигается. Любит, помнит, шлет приветы. Алассэ снова после тысяч лет входит в его жизнь. Что бы она сказала о переустройстве Тириона и новых районах? Понравился бы ей праздник распускающих цветов, к которому так готовится местная молодежь? Нашла бы она общий язык с Турко, вывела бы его в свет? Посмеялась бы вместе с Финдекано над шуткой не только островзглядого, но и остроязыкого Маэглина, шутящего редко и жестко, но метко? Согласилась бы расписать потолок, грустный и белый, у Финдекано в гостиной? И что бы нарисовала? Ирион качает головой. Принц витает в облаках, как молоденькая девушка. Ириону бы радоваться, что тяжелая тень сошла, наконец, с его лица. Но Ириону было бы легче радоваться, если бы избранница принца была здесь. До чего спокойно и радостно было бы видеть рядом госпожу Телларен! Но если уж принц не выбрал ее, так другую. Пусть бы они даже пялились в потолок весь вечер. Пусть бы это, раз ему так хочется, была дочка Пламенного Духа, обида на которого не прошла еще целиком. Незнакомый нолдо подходит к Майтимо на улице с просьбой поговорить. Майтимо с таким сталкивается все еще часто и умеет определять по виду и манере речи, зовут ли его для спокойного разговора или попытаются прибить. На спокойный разговор не похоже. Но и враждебным нолдо не выглядит. Когда он, чтобы убедить Нельо уйти, наконец, с шумной улицы, говорит, что он был другом его сестры Кенамиэн и недавно вернулся из Мандоса, все становится понятнее. Майтимо внимательно слушает Гваэдора и на сердце становится неспокойно. В городском парке как будто даже темнеет. Гваэдор, рассказывая, тоже заметно нервничает. Нервно оглядывается — новое тело помнит привычки старого — на громко хрустнувшую ветку рядом. Нельо выдыхает, прикрывая глаза. Заставляет себя не делать того, от чего точно не будь никакой пользы: не представлять то, о чем Гваэдор говорит. Не уходить в жаркие и опасные объятия пустыни, которую он никогда не видел, но отчего-то может представить. Не чувствовать на языке жажду, не такую, как после жаркого дня или быстрого бега, когда можно напиться прямо из кувшина и вода покажется еще слаще. Такую, как в Ангамандо. Не знать, что куда бы ты ни направил путь, везде может поджидать засада, идти, пригнувшись к жаркой земле и не оставлять следов. Нельо вызывает в памяти светящиеся лицо матери, которая гордо пересказывает ему услышанное от госпожи Келебриан. И задумчивого Финдекано, который, однако, все слова подтверждает. Гваэдор слушает уже третичный пересказ жития и удивлённо качает головой. Потом задумывается и молчит. Не то чтобы грустно, но и не то чтобы легко. — Я обещал ей, что приведу кого-то в помощь. Вала Мандос сказал мне, что сожаления о той жизни надо оставить. И все эти годы я успокаивался и смирялся. Но когда вышел и увидел тебя на улице, господин Нельяфинвэ, я сразу все вспомнил, — Гваэдор сжимает кулаки на коленях и несколько раз глубоко вздыхает, чтобы успокоиться. — Я должен был сказать раньше. Я так… так рад, что она выжила и нашлись другие помощники и друзья. Но я ведь обещал. Гваэдор почти всхлипывает и отворачивается. Майтимо глубоко вздыхает. Ему нелегко дается успокоить Гваэдора, что главное, что сейчас у Кены все хорошо. Что она сама принимает решения и Гваэдор, тем более после смерти, за них не отвечает. Майтимо знает, что вина разъедает душу и ее избыть очень трудно. Труднее, чем обиду и злость. Если Кена любила этого Гваэдора, пускай с ним такого не будет. К тому же он отдал свою жизнь за ее. Заслуживает покоя даже больше, чем все остальные. Зато многое теперь кажется более правдоподобным. Майтимо насторожился от рассказа Келебриан, где все просто хорошо, есть пирожные в саду, но нет нескольких сотен лет в пустыне. Майтимо не уверен, что хочет рассказать это остальным. Тем более, Финдекано, который наконец, кажется, начинает снимать с себя тяжелую цепь вины и горя, которая почти незаметно лежала на его плечах все эти годы и в худшие дни подбиралась к шее. Майтимо не знает, имеет ли он право скрывать, раз уж узнал. Может, лучше было бы вовсе не узнавать? Нет, малодушная глупость! Когда он таким стал, что боится и хороших вестей? Майтимо от сердца благодарит Гваэдора за то, что он о сестре столько лет заботился. Майтимо обещает, что Гваэдор может всегда на него рассчитывать. Гваэдор не слишком сильно смущен благодарностью бывшего верховного короля нолдор, того, кто внушал ужас не только врагам, но и соплеменникам, бесстрашным и безжалостным. И что там про него еще говорят. Хотя, впрочем, многое правда. Но Гваэдор смотрит на Нельо внимательно, будто знает его. Что вовсе неудивительно, если они почти сотню лет жили с сестрой только вдвоем. Наверное, обсудили все прошлое. — Госпожа Нерданель… очень переживает? Вдруг спрашивает Гваэдор. Майтимо удивляется, но старается удивление не показывать. Этот эльф и так слишком много про него знает. А Майтимо узнал его только этим утром. Госпожа Нерданель переживает, но рада, что сейчас у Кены все хорошо. — Тогда не говори ей. Майтимо снова удивляется. Нет, конечно, не то чтобы перед ним распинался кто-то, кроме старых верных нолдор Первого Дома. Но это в конце концов он брат Кенамиэн и сын Нерданель! Что это незнакомый эльф ему указывает? Когда Майтимо догоняет поток возмущенных мыслей холодным анализом, хлопает себя по лбу и не стесняясь смеется. Гваэдор удивлённо, недоверчиво поднимает брови. — Действительно, вы очень близки! Гваэдор уехал к морю и остался пока жить там. Майтимо думает, что так и надо. В пустыне ему бывать не приходилось, но безжизненное северное побережье Араман запомнил на всю жизнь. Грустно, что сестра столько своей свободной жизни в мирное время провела в мертвой пустыне. Но если бы действительно не хотела — ушла бы оттуда. Даже наплевав на договор с местными духами. Так? Значит, что-то там было важное. Майтимо восстанавливает это по словам ее друга. Саму сестру помнит плохо и совсем ребенком. Иногда, еще в той жизни, нет-нет да и представлял, какой бы она выросла. Их собственное взросление и взросление Тельпэ особых надежд не сулило. Но потом, когда жизнь окончательно превратилась в сумасшедшую гонку, когда все то ли застывало, то ли неслось с огромной скоростью вокруг, сливаясь в красный цвет знамен и крови и черный цвет знамен и пепелищ сражений, темноты крепости, эти подобранные Макалаурэ дети иногда останавливали бешеную скачку, запускали застывшее сердце. Светились теплым светом, которым никогда не смогут засветиться сильмариллы, созданные с любовью для красоты и восхищения, но не для любви. Обжигающие руку, к которой в редкие минуты Элронд или Эльрос льнули доверчиво, пусть и не так, как к руками Кано. Эти дети, несмотря на все, что могло ожесточить их сердце, выросли чистыми и добрыми. И теперь уже Кена живет в доме Элронда, и Элронд заботится о ней, как старший. Как странно все повернулось. Кена, видимо, все же выросла упрямой, раз Элронду не удалось ее удержать от длительного и опасного путешествия. Как сказал бы Курво, «опять дурная голова ногам покоя не дает». Но несмотря на все, не отказалась от столь нелестного теперь родства. Хранила их в памяти, даже не зная. Майтимо думал, что вполне понятно, чтобы Кена на них обозлилась и отреклась. Но Кена почему-то не злилась и рассказывала о родичах-убийцах с любовью. И Майтимо не знал, стоит ли этому радоваться. Матери он так и не сказал. Говорил по чуть-чуть Амбаруссар, все еще опасаясь, что они, совсем не со зла, разболтают, мать надумает себе и расстроиться. Рыжики давно выросли и дураками не были, но удивительно сохраняли почти жестокую беспечность, которая для других иногда могла обернуться горечью. Говорил остальным братьям, хотел сказать Финдекано и Тельперинквару. Тельперинквар верил в то, что Кена жива, больше всех. Майтимо не знал, почему племянник так уцепился за тетю. Может, вторая близкая смерть так подействовала. Финвэ из Чертогов пока не вытащить, так хоть Кену… Может, не скоро заживает у него боль от осквернения его творений. Как Тельпэ радовался, когда узнал, что Кена добыла его кольцо! Даже говорил, что она к нему с этим еще давно во сне приходила. Прямо из Эндорэ. К Майтимо во сне Кена не приходила почти никогда. А когда приходила, он даже не мог вспомнить, как она выглядела, как говорила, ходила. Сестра проплывала в полусознательном сне пятном с рыжими волосами и нарисованными на пустом лице темными глазами. И молча уплывала. Никогда ничего даже не говорила. Глаза Майтимо тоже забыл. Брал у вновь обретенной бабушки. Хоть Финдекано и говорил ему, что у них они разные. С бабушкой Нельо говорил однажды вживую. Фириэль тогда была грустная и нервная, задумчивая. Майтимо ничего не спрашивал про Кену, хотя теперь подумал, что это было жестоко: Фириэль хотела сказать, но не хотела говорить первой, тревожить покой аманской жизни. Может, тогда она и видела пустыню, а Нельо к ней приехал из цветущего Тириона. Если бы кто другой приехал, может, Фириэль и поделилась бы. Но Майтимо она, как и мама, жалела слишком, и слишком хотела для него покоя. Знала бы этого, обновленного Нельо лучше, сказала бы. Поверила бы, что спокоен и счастлив, несмотря на память и вину. Как и все феаноринги. Впрочем, что теперь, когда все уже прошло и закончилось, Кена живет в доме Элронда, сохранила кольцо даже. Майтимо кольцом обеспокоен не был, но Тельпэ-то был. И как сказать обрадованному племяннику, что и это его кольцо привлекало жадных до власти и боли? Что за него, если верить словам Гваэдора — а не верить толку нет — его любимая тетя получила темным клинком в живот, скиталась много лет в пустыне. «Спасла деревню и создала оазис», — напоминал внутренний голос и про хорошее. Майтимо знал, что Тельперинквар не виноват. Майтимо почти готов был привезти Гваэдора, напомнить ему снова о жизни, которая принесла ему столько боли. Чтобы рассказал о хорошем так, чтобы ему верилось. Потому что Майтимо в хорошее вообще верится с трудом все еще и из его уст не поверит и вовсе никто. Но так нельзя. Пусть Гваэдор, наконец, живет спокойно. Майтимо не хотел говорить и Финдекано. Помнил, что Финдекано тяжело переживал все эти сестрины общения с духами и был уверен, что к злополучной ледяной горе ее увел кто-то из таких, кого он не прогнал. А теперь духи не морские, а пустынные, но суть та же. Майтимо оттягивал, пока Финдекано от Курво не узнал, что друг Кены вернулся в Аман и живет у моря. Майтимо готовился к приходу друга, ждал получить взбучку от доброго и терпеливого Финдекано. Но Финдекано не приехал. Вместо Майтимо поехал к морю в дом Гваэдора. Майтимо только надеялся что Гваэдору хватит — чего? — чтобы не рассказать Финдекано только плохое. Когда Майтимо осторожно вернувшегося Нолофинвиона спрашивает, тот недовольно сверкает на друга глазами и говорит, что Майтимо, конечно, не обязан ему пересказывать то, что ему не нравится. Но хотя бы то, что пришел тот, с кем можно поговорить, мог сказать. Майтимо виновато опускает голову, но отчего-то раздражается и выпаливает оправдание, что тревожить Гваэдора тоже не хотел. Финдекано тоже все-таки теряет терпение. — Тревожить? Это ты ему пообещал любую помощь, а потом больше не видел? У него здесь ни друзей, ни родных. А одиночество, как ты знаешь, — Финдекано недовольно вскидывает голову, — не особо лечит. — Уверен, ему стало куда лучше, когда ты из него душу вытряс, — Нельо чувствует змею в сердце. Может, душит стыд. — Ну ты сам и спроси в следующий раз, — Финдекано встает и уже в дверях, оборачиваясь, бросает, — не знаю, чего ты так испугался, но все это глупость. Алассэ живет удивительную жизнь и остаётся доброй. Пусть даже было и горе, и ошибки. У кого не было? — У кого было, все тут, — огрызается, не договаривает, что со всеми сам до конца был. Кроме Кано. И кроме живого Элронда. — Надо было сразу ехать! По лицу Финдекано наконец проходит тень страдания. Майтимо не хотел этого. Вырвалось своей болью, задело боль чужую. — Но ведь она справилась? — Финдекано тоже справляется и говорит почти спокойно. — И живет дальше. Разве это не стоит услышать? Майтимо остаётся на веранде один. Нетронутый чай в чашках подернулся рябью от прохладного порыва ветра из распахнутого окна. Если улыбается, рассказывает истории и пьет этот дурацкий чай с пирожными, может, этого достаточно? Чашки летят на пол, чай заливает половину веранды. Это стоит услышать. А Майтимо трус. А Финдекано, чтоб его, отважный. Майтимо удивился еще больше, когда узнал, что к Гваэдору ездил Кано. А перед этим, никому не сказав, ездил к Келебриан. Певцу, по общему соглашению между братьями, хуже всех. От Певца точно никто не ждёт никаких действий. Певцу бы вернуть себя к жизни, залечить обожженные в прошлой жизни сильмариллами руки, чтобы снова потихоньку играть и петь не только о грустном. А он поехал и с Гваэдором долго говорил. И у Келебриан, наверное, мягко и незаметно выспросил то, что она, может, не захотела рассказывать при Нерданель, а может — просто позабыла. Майтимо, да и остальных, такая деятельная решимость Кано пугала и настораживала. Певцу нужно отдыхать. А он снова берет на себя все один, все то, что следовало бы сделать Нельо. Но он боится. А Кано с холодными и спокойными глазами рассказывающий, что Кена выросла и стала сильной, и делает, что ей хочется, не боится. Майтимо помнил навеки утерянные песни, которые Кано писал после потери сестры. Про отца писать не мог, тяжело и не избыта собственная вина. Про Майтимо и Кену пел, даже потом, когда был совсем один, говорил, что так становилось легче. Все эти разъезды и разговоры утомили Кано и он вернулся обратно в домик у моря. Но в Тирион приезжал теперь иногда даже сам и добровольно. Иногда, очень редко и в небольшом кругу, что-то пел. Финдекано не стал бы спрашивать у Гваэдора или Келебриан, все ли еще любит его Кена. Даже для собственного спокойствия, чтобы знать и строить планы, отталкиваясь от знания, не стал бы. У Гваэдора даже не стал спрашивать про то, в каких отношениях они жили в пустыне столько лет. Финдекано это и так ясно. Финдекано не нужны успокоения и подсказки. И едет он в Эндорэ не за невестой, а за подругой детства. За уже малознакомой взрослой девушкой, с которой надеется найти общий язык. Едет потому что… хочет. Валар это более красноречиво, но так, чтобы без лжи, объяснить не получается. Но Намо и Ирмо, Вайрэ и Ульмо просят Манвэ. Понимая без слов и, может быть, то, что Финдекано сам еще не понимает. Отпускают почти легко. И совсем легко Финдекано отчаливает от привычного берега, вверяя лодку собственным крепким рукам и милости Ульмо. И когда лодка тихо стукается о каменистый берег другой земли, Финдекано едва ли целиком осознает, что сделал. Изнеженное Аманом сознание как будто заново крепнет в Эндорэ, где за каждым движением вне эльфийских королевств нужно следить, чтобы не отправиться в Мандос вновь. Ульмо проводил его только-только и у Манвэ за него просил. И Намо. Уж явно не для того, чтобы Финдекано помер, даже не встретившийся с Алассэ, от обвала в горах или от быстрой короткой стрелы орка. А Алассэ меж тем нет ни у моря, с Кирданом, ни у Элронда, где по словам Келебриан она жила прежде, ни в Лотлориэне, где Галадриэль встречает его также тепло и радостно, как он бы встречал ее в Амане. Нет среди общин разрушенного гномьего королевства. И Финдекано кажется, что она опять от него ускользает, или все они придумали, что она есть, и поверили, но показать не могут. На сердце становится как-то тоскливо, но Финдекано упрямо смотрит впереди и тоску прогоняет. Предчувствие, что Алассэ надо будет как Альпэ вытаскивать из морской пучины, растет и усиливается, и Финдекано все чаще хмурится. Король отравленного леса, как и Кирдан и Элронд, несказанно удивлен, но принимает его приветливо. Верит в его историю с трудом, однако верит. Без большого желания, но с пониманием и подробно рассказывает, что знает, о вновь пропавшей дочери Феанаро. Финдекано думает, что она могла уехать на Восток. И собирается отправиться туда тоже. Но темная крепость и отравленный лес не дают покоя. В этом лесу, больше, чем в остальных местах, где он бывал, вспоминается то, что после Мандоса вставало ярко перед глазами редко. Тяжесть меча непривычно чувствуется на поясе. Но руки сами знают, как держать, а ноги — как ступать. Даром, что совсем не так легко и искусно, как прежде. Как рубить орков, как когда-то легко и без оглядки, тело, может, тоже помнит, но сердце противится. Финдекано упрямо старается не убивать, если может. Крепость или Восток? Гномы, с которыми она общалась последними, про Восток ничего не говорили. Забытое в Амане чутье на плохие вещи просыпается в Финдекано. Представлять Кену в темной крепости не хочется, но он заставляет себя представить худший расклад и поднимает разведчиков Трандуила на поиски. Кто-то из них у поляны, истоптанной тяжелыми сапогами прислужников Короля Чародея, находит маленькое колечко с зеленоватым камнем. Несет начальнику разведки, тот узнает, передает Трандуилу. Лесной король, совершенно не верящий в то, что Кена могла оказаться в Дол Гулдуре, и явно намеревающийся сократить количество воинов, рыскающих по лесу в поисках надоедливой эльфийки, озадаченно показывает кольцо ему на ладони. — Ее? — работа Келебримбора сразу не узнавалась, слишком простое. Но кольцо доверчиво лежало на ладони Финдекано и отдавало теплом. — Я выделю тебе еще эльфов, принц Фингон, — король прикрывает на мгновение глаза, словно в раздражении. — Она бы ни за что не бросила его так, если бы не пришлось. Кольцо Финдекано мало волнует, он оставил его Трандуилу, а сам, вместе с немногословным и остроглазым начальником разведки и быстрым и легким, будто аманским, принцем Леголасом ходит в лес, подбирается к Крепости. Планирует заслать разведку и намеревается пойти сам. Незнающие его Леголас и Эрегил отговаривают, советуют послать более искусного в маскировке и «не боящегося убивать», по выражению Эрегила. Броневель и брат Гваэдора Алкарион, приехавшие, чтобы встретить Кену и ее сопровождающего Малинэна после поездки к гномам, тоже рвутся пойти вместе с ним. Лесных эльфов они чуть ли не в лицо называют трусами. Вся худшая часть эндорской жизни, наваливается на Финдекано. Он стоит и собирается выстоять, не поддаваться ни темноте леса, ни собственному страху, но сердце бьется тяжелее и медленнее с каждым днем. Не сожаление мучает его, а неизвестность и гаснущая надежда на скорую встречу, которая провела его по волнам нездешних вод так легко. И когда Алассэ вдруг оказывается рядом, усталая и растерянная перед настороженными разведчиками, сердце снова замирает, а потом бьется быстро и легко. Живая, настоящая. Радость, Алассэ. Сразу вдруг кажется, что прошлого не было, как и сомнений и грусти, что теперь все будет хорошо. Приходит много сил, которые сразу хочется потратить на спасение всех этих несчастных бывших узников с недоверчивыми взглядами и привычками пленников. Такие не приезжали даже на кораблях из Эндорэ. Такие дикие и такие раненые. Но сколько бы сил у Финдекано не было, когда первый порыв сильнейшей радости проходит, он вспоминает, что горе и боль из чужого сердца одним своим желанием не вытравишь. И вину. О, этот знакомый по другим феанорингам, знакомый из зеркала взгляд Финдекано сразу узнает. Может, даже к добру, что Алассэ устала телом. Тело эльфа тоже хрупко, особенно… особенно… Финдекано встряхивает головой и отгоняет страх. Особенно если это тело много раз пытаются сломать. Страх ему не помощник. Что он будет тут делать, если всего сам боится. И все-таки правда? Неужели зло и боль, пока они залечивали раны в Амане, отсюда не уходили? Не замедлялось и не прекращало калечить все живое, искажать и отравлять? И неужели, неужели девочками с озорным смехом и теплыми глазами, которая должна была расписывать потолок у Элронда в доме и пить чай с пирожными в саду, девушка, которая прошла пустыню и изгнания, смерть друзей, но сохранила себя, теперь попала в жернова, перематывающее все доброе и красивое? Оставляющие только взгляд загнанного зверя, страх и быструю злобу? Какой там расписной потолок и прогулки по новому Тириону!.. Глупец! Финдекано держит ее ладонь в своей, пока она засыпает. Засыпает очень быстро, он догадывается, почему. Рука теплая и даже все пальцы на месте. Уже хорошо. Финдекано знает, что нельзя много об этом думать. Надо дойти до дворца и переедать ее лекарям, накормить, отмыть от запаха железа, крови и сырости, уложить спать. Финдекано будет думать об этом потом, когда отведет Алассэ в тепло и безопасность. Откликается еще на это радостное имя по старой привычке? Или чтобы его не расстраивать? Пусть спит, пусть не злится и не терзает себе сердце. Пусть спит и потом пусть потихоньку возвращается к жизни. А там Финдекано — хочет верить — он наконец сможет хоть немного помочь. Алассэ смотрит на него как на мираж, недоверчиво, но очень тепло. Верит в то, что он наконец здесь, еще меньше, чем он, хотя куда уж меньше. Но наваждения и удивления тоже на потом. Финдекано смотрит на соединенные руки, и ему кажется, что в его ладони светлячок, и идти по темному лесу больше никогда не будет страшно. Конечно, боялся Финдекано не темноты, а того, что светлячок больше никогда не засветится. Если хотя бы светится, значит, надежда есть.