Как сильмариллы все изменили

Мне не страшно. Мне вовсе не страшно. Дождь барабанит о землю, забытые во дворе лопаты, крыши конюшен. Пробирается в коридор холодом и тяжелым мокрым воздухом. Темный потолок наваливается сверху. Пришла, пришла. Финдекано стоит посреди комнаты, какой-то потерянный в темноте и дожде и во всем этом новом темном Эндорэ, куда не должен был возвращаться, но вернулся. Я хватаю ртом воздух, и он оседает в легких каплями. Последние приготовления перед походом. Глупо мне проверять у него подшлемник, а ему у меня запасы трав. И все же пришел, спрашивает, нужно ли что-то посчитать, заштопать, уложить. Мои ответы не дают ему то, что, может быть, мы оба ищем. Нет, ничего не надо, все собрано и проверено. Финдекано кивает, разворачивается, чтобы уйти. Не прошу не оставлять меня, но очень хочется, так хочется. — Можно я... останусь сегодня с тобой? — шагнув к двери, оборачивается. — Я подумал, что это может быть полезно нам обоим, но только если ты думаешь также. — Да! — отвечаю я прежде, чем он договаривает. — Да, да. Финдекано светлеет и улыбается. — Элронд же привез тебе бумагу и краски. Хочешь мы поиграем, как сейчас играют в Амане? Я правда прежде не пробовал, но не должно быть сложно. Рисуем что-то, потом меняемся, и так несколько раз. Посмотрим, какие картины у нас получатся? Я вывожу зеленые листья на тонких стеблях. Зеленые ветки, покрытые мхом. Зелено-золотого жука. Финдекано с сомнением рисует спирали волн, оленей и зайцев, набросок города. — Все-таки план получился, — он почти расстроенно качает головой. — Это такие ты для новых районов Тириона делаешь? — я с интересом вглядываюсь в ровный орнамент улиц, по которым проросли мои зелено-золотые листья. — Да, тебе интересно? — Я киваю. — Мы сейчас строим новые районы и уплотняем застройку в старых. Недавно построили в похожем месте, на пустыре, где встречаются две улицы, — Финдекано берет новый лист и легко и точно чертит линии, из которых растет город, — три небольших дома с общим садом. Сад ограждает от шума оживленной улицы здесь… А вот еще недавно думали, как использовать это пустое пространство на задворках дворца, — кисть в руках Финдекано легко рисует забытый силуэт Дома Финвэ и территории рядом. — Хотели сделать там больше интересных мест для горожан и гостей. Что бы ты предложила? Я задумываюсь и расчерчиваю задний двор, рисуя там переходы галерей в цветах, как в Обители, где на разных уровнях можно наслаждаться разным видом на город, сидеть по одному или вместе на скамеечках, бродить вдоль стен, на которых можно выставлять рисунки или стихи или еще что-то, играть в прятки, в конце концов. Рисую сцену, где летом можно давать маленькие концерты, тренироваться тем, кто захочет на валмарские конкурсы, если они еще проводятся… — А зимой, я подумала, можно устроить там каток. Отколоть ледяные глыбы побольше, отвезти в город. И по льду кататься, как люди на севере, на коньках или еще что-то придумать. Если Арафинвэ, конечно, не будут мешать шумные эльфята под боком. Но он же занимается делами в другой части дворца, как было при дедушке? Значит, там только хозяйственные помещения… Я прописываю план очень серьезно и продумываю детали. Финдекано, я знаю, принёс это только чтобы меня развлечь, но мне льстит, с каким вниманием он смотрит на мой «чертеж». Задумчиво покусывает кончик ручки кисточки, чему-то кивает. — Это интересно. Совет хотел сделать сад, но там рядом и так несколько садов, не одними же садами квенди развлекать. — Да, я тоже подумала. Можно здесь и здесь, на подходах к дворцу и двору, сделать коридоры из деревьев и кустов, чтобы природа тоже была. — Да именно! — Финдекано тепло смотрит на меня. — Ты бы пригодилась нам в Городском Совете. — Я когда-то занималась похожим, — я чуть улыбаюсь. — Мы строили дома для новых жителей города в пустыне… Еще тогда. С Асаром заодно. Когда он еще не был комендантом. Я невольно вздыхаю. Финдекано быстро ловит перемену настроения. — Мне бы хотелось вернуться однажды в Тирион. И все это делать. Или что-то другое. Но не сейчас. — Да, может быть, однажды. Или найдем другое интересное дело. — А ты что предложил? Финдекано рисует свое видение, похожее по смыслу — развлечение для горожан — на мое, но развлечения у него другие: часть двора отдана под поле для движения — танцев, тренировок в ловкости, может, и стрельбу из лука, а часть укрыта от глаз лабиринтом зеленой изгороди, которая создает зоны для тишины и зоны для собраний и менее подвижных игр, одновременно служа садом и выставочной галереей. Мы обсуждаем идеи и смеемся над опасениями Совета до глубокой ночи. Все привезенные листы ушли под чертежи и наброски. Финдекано возвращается в действительность первым. Откладывает кисточку и лист. Улыбается мне мягко и предлагает продолжить в другой раз. Я непонимающе моргаю, но потом вспоминаю. Что-то важное и хорошее разрушается с возвращением в действительность. Так хочется остаться. Но надо бы и отдохнуть перед дорогой. Мы складываем рисунки на стол, сухие — в стопку, непросохшие — раскладываем сушиться, убираем краски, я споласкиваю кисти, чтобы они не затвердели и не испортились. Может, конечно, они никогда мне больше и не пригодятся, но пусть хоть Медэльлот в нормальном виде достанутся. Вытягиваюсь на кровати и довольно кряхчу. Финдекано с сомнением смотрит на меня от стола с рисунками. — Даже не думай уходить, — предупреждаю я, стаскивая носки и скидывая верхнее платье. Сильно смущенным Финдекано не выглядит, но все равно не подходит. — Финдо? Он моргает и встряхивает головой. Не знаю, о чем он думал. Финдекано для меня, привыкшей судить об эльфах больше как о людях, все еще загадка. Неприятная мысль «думал о другой на месте меня» проходит холодком по спине, но я отгоняю ее, договорились же, что сейчас не время. Голова касается подушки, веки тяжелеют, становится тепло и тревога уходит. Слышу, как Финдекано шуршит одеждой, снимает верхнюю тунику, пояс, носки и сапоги. Кровать прогибается под его весом, и я думаю, что это странное и приятное ощущение. Я уплываю в объятия Ирмо стремительно и неотвратимо. — Не волнуйся, Финдекано. Спи. Я тебя в обиду не дам. — Я знаю, — Финдекано коротко и тихо смеется, я чувствую его дыхание на лице. Не открывая глаз пытаюсь вытащить из-под него одеяло, он отползает, мы долго шуршим, наконец накрываю его второй половиной и с чувством выполненного долга засыпаю. Сон беспокойный. Капли барабанят о ставни, капают на пол. Раньше мне нравилась непогода ночью, конечно, когда сама в тепле и сухости. Теперь я слышу в этом дожде Асара. Он протягивает руку из Крепости, идет по нитям дождя, не доходит и срывается на землю раз за разом. Я хочу стать огнем, который этот дождь выпарит. И я это сделаю. Я когда-то умела и сумею снова. Финдекано тоже просыпается от моего беспокойства. — Извини, спи, все хорошо, — шепчу я. Он сонно моргает и хмурится. Двигается ближе, касается губами виска. — Спи. Ходить по лесу — осенью много влаги и мох проминается еще больше — совсем не то, что по жестким каменным полам крепости. С непривычки ноги иногда увязали глубже, или она хотела в него провалиться. С непривычки в лесу было иногда много радости, но усталость тоже, долгие походы пока не светят. И ведь так обидно: после того раза, как комендант послал за травами, лес тогда вырос перед ней такой прекрасный, что, казалось, сердце не выдержит, так вот после того раза лес был в ее глазах в десять раз красивее и желаннее, и наконец свобода, ходи, сколько пожелаешь, а нет. И тело, и разум боязливо смотрят на лесные объятия, жмутся ближе к дворцу. Другой каменной твердыне. Другой, совсем другой. Босым ногам от поднявшейся болотной воды прохладно, но Нориэль не спешит выступать из прохладного мягкого ковра. Мох мог бы покрыть стены Крепости. Пленникам было бы едва ли менее тоскливо, но можно было бы иногда садиться близко к стене и водить пальцами по пушистому зеленому кусочку леса. Мох не добрался, так хотя бы могли эти серые лишайники, забирающие жизнь деревьев здесь, где есть, из чего выбирать. Но там ничего не росло, пусть комендант и пытался. Земля не давала ничего нового, а спугнутый лес туда не совался. А теперь, она наконец может быть здесь столько, сколько захочет… и все равно не так. Жадное сердце: ты на воле, в лесу родном, что же ты хочешь? Что нет родного дома? Ну это ладно, это ничего, родители раньше говорили, что весь лес — дом. Это, конечно, было до прихода Чародея или кого там на холм и постройки ненавистной Крепости... Кена говорит, что родители отдыхают и восстанавливаются, а потом снова вернуться в жизнь, и смогут жить в лесах, где никаких орков, никаких болезней. Болотная вода доходит уже до щиколотки. И она делает шаг в сторону, на кочку. Кочка странная под ногами, совсем не то что прочная каменная опора, кочка шалит, качается в разные стороны, шутя, хочет сбросить ее обратно в объятия воды и мха. Хорошо, если бы просто шутя. Ноги устали ходить и на кочке держатся неловко. Руки раскидываются в стороны, но ухватиться не за что, только за хлипкий ствол березки, сгнившей внутри. Рука хватается, конечно, все равно, и, конечно, березка ломается, а Нориэль падает обратно в мох. Болотная вода под ее весом тут же выходит на поверхность, проверить: что ты тут устроила? Хорошо, что есть сменная одежда в дворце и не надо все время ходить по холодным коридорам под сквозняками. Ствол березы похож на ножку гнилого гриба. У Немтосса было много грибов, и использовать он их мог так, как никто не догадывался, но от совсем гнилых все равно толку не было. Эти ножки они сдавали в негодные материалы, вместе с плесневелыми цветами, с совсем заржавевшими инструментами. Ничего у коменданта не выбрасывалось просто так. И они отчитывались. А ножки эти, может, потом шли «на корм» кому из пленных. Брезгливость ушла быстро. Червей и гнили она бояться перестала скоро, как их стало больше в лесу. А как родителей и соседей убили, так и вовсе. Велика беда — гнилой гриб, плесень, черви. А потом — раны, гнойные раны, ожоги, обморожения, заражения… Из-за того, что Нориэль была не брезглива и никогда не плакала, и из-за того, что после голой каменной крепости улыбалась украдкой цветку календулы или тысячелистника в лазарете, она много раз слышала про себя: ну, этой все равно, где, ей и тут нормально. Злые слова — тоже не беда. Их Нориэль тоже не боялась. Но из-за этой внешней невозмутимости некоторые думали, что и против злых дел над собой не будет. И она делала, что надо. Ствол внутри коричневый и мокрый. И эта гниль вдруг наконец ее раздражает, выводит даже из внешнего спокойствия. Не к месту приходит мысль: а вот и я так. Просто червивый гриб, просто дерево на болоте. Оно растет, что ему, и все говорят, что ему, а внутри все сдохло, и скоро все упадёт, а даже пожалеть такого некому, потому что противно. Даже ей самой стало вдруг противно, проснулась брезгливость к себе. А болотная вода и рада: иди, дорогая, в мои объятия, вместе сгнием, я все принимаю. Тело дергается, как судорогой, встает и само спешит к дворцу. Кочки опять выпрыгивают из-под ног, а потом ступни колют шишки и обломанные ветки. К дворцу тело прибегает мокрое и с сапогами в руке, отворачивается то ли от брезгливых, то ли от жалостливых взглядов дворцовой стражи. Лисица сухая и распушенная как будто. Совсем не болотная, не гнилая. И на удивление не брезгливая. — Я взяла сегодня клюкву в кухне. Заварю с ней вкусный чай из душицы. Смотрит светло-карим глазом настороженно, не как на охотника, не как на добычу, метафора не идет, Нориэль просто устало кивает и идет пить чай с клюквой. — Поедем в Лотлориэн. Если уж тебе так нравится шататься по зарослям и болотам, я как раз живу в дебрях, местные эльфы не заходят в те места, тишина, покой. Не так, чтоб совсем, есть, чем заняться. Нориэль до плена не нужно было объяснять, что в лесу жить не соскучишься. И сейчас не скучно — паршиво до жути. Явно не то, что предлагает Лисица. — Зачем? — Нориэль поднимает свой далекий взгляд и на Лисице почти сосредоточивает. — Да просто так. Мне захотелось тебе предложить. А тебе — почему бы ни поехать? Уж сюда всегда вернуться успеешь. Поедем, — уверено говорит Лисица. — Ты уедешь от этого чувства, я знаю. — Нельзя убежать, — Нориэль почти горько усмехается. Болотная вода все равно комендантом отравлена словно, потечет за ней под землей, чтобы напоминать, как сидела в сыром углу общей камеры после первого раза и боялась уйти, знала, что нельзя так, знала даже, что не виновата, что человеческий пленник так поступил. Виновата в том, что не ушла туда, куда там души уходят. Сокамерницы кто утешал, кто смеялся — от собственной боли. Светло-карие глаза Лисицы совсем близко, она сощуривается и хитро обещает: — Убежать можно от всего. Я замету следы хвостом, и твои мысли тебя не отыщут. Лисица приехала «за компанию», вряд ли рассчитывая встретиться с тем, с чем в итоге столкнулась. Старые ее слова едва ли сработали бы, а новые искались тяжело. Где их брать, мягких и убедительных, правдивых и утешительных? Лисица вздыхала, от Кены отводила глаза, потому что та ей улыбалась, и смотрела на неулыбающихся Нориэль и Малинэна. Привезенная любимая Кеной душица кстати пришлась. Бешеная Лисица — полное ее злое прозвище, но Нориэль, к прозвищам привычная, теперь смотрит на него по-другому. Нориэль так долго все терпела и принимала. Может, пора немножечко заразиться бешенством и бежать, куда глаза глядят, пригнувшись к земле не от страха, срывая на бегу клюкву и без сожаления моча лапы в осеннем лесу. Я отхожу от двери. Нориэль вряд ли меня заметила, но Лисица не заметить не могла. Молчит, чтоб Нориэль лишний раз не дергать. Какая стала! А, может, всегда была. Тирн ненавидит каждого орка, каждого человека из Крепости, и заочно ненавидит всех восточных людей, всех их женщин, детей, лошадей, их пояса с узорами, их монеты на веревочках, изогнутые клинки, черные волосы. Здесь он все-таки осекается. Разные эльфы живут в бывшей Зеленой Пуще. И черноволосые товарищи у него тоже были. И даже есть. Но все остальное — ненавидит до дорожи и скрипа зубов. Он давно рвется разрушить Крепость. Давно слывет самым яростным защитником леса, и под его командование собираются такие же: злые и отчаянные. Они преследуют добычу и гонят ее, как охотничьи собаки, почти желая почувствовать железный привкус чужой крови на клыках. Не то чтобы становилось легче, но пьянило, хотелось еще. Малинэн ненавидит тоже. Пожалуй, сильнее Тирна. Тирн привык преследовать, сражаться и убивать. А Малинэну это все прошлые шесть месяцев было нельзя. Нельзя нельзя нельзя. Смотреть слишком хмуро, не отвечать на вопросы, гордо вскидывать голову, шипеть ругательства, бранить надзирателей и многое другое. Крови только хлебнул при побеге. Но там было не до жажды расправы. А теперь, на свободе, она точит его день за днем. Отчетливее, чем после первого плена. Злой, Малинэн, злой. В пору ему после второй неволи придумать новую кличку. Гвоздь уже есть, может, ему стать молотком? Вогнать острые металлические штыри в тело Крепости и каждого ее служителя? Сломать пальцы неловким ударом. Отскочить в глаз… — Малинэн! Кена смотрит на него, будто знает, о чем он думает. Ни орка не знает. В ней этой бешеной злобы нет. Только вымученная усталость и стыд. Малинэн знал про себя, что у него глаза уже не такие «желтые» после этого плена. Но злого огня еще хватит. Кена тоже выцвела, не глазами, а как-то целиком. Может, лучше была бы злость. А впрочем, Кену с четырех сторон окружили любовью и заботой. А его… — Пора на пробежку, ты готов? В этот раз надо не дать Главарю обогнать нас больше, чем на круг. Может, ни балрога и не выйдет из этой затеи. Ну, он-то поляжет не раньше, чем напьется крови прежних мучителей. Кена все хочет их тоже вытащить. Что с ними только делать потом? Малинэн никого вытаскивать не хочет, хочет чтобы удары молотка звонко проламывали черепа в шлемах и серые стены. И еще чтобы… Главарь слишком здоровый на их фоне, хотя крупным эльфом никогда не был. Вот вырос, детина. Еще хорохорится, вспоминая их позорное вчерашнее поражение. Улыбается, смеется. Нет, этому туда нельзя. Ему еще не сказали, но не возьмут, Малинэн уверен. Он кидает Кене насмешливый взгляд: это Я знаю, о чем ты думаешь. Кена только пожимает плечами и первая трусцой начинает пробежку. В силах Галадриэль было остановить над нами дождь. Но вместо этого она нагнала еще туман, чтобы отряды Асара нас не заметили. Отличный план, правда, в тумане мокро и холодно. Отсырели все вещи, еда, мне кажется, даже у меня внутри уже все сырое. — Кена, надень другие носки и сапоги, я отсюда слышу, как у тебя при каждом шаге вода хлюпает, — морщится Элронд. — Да какая разница, носки и сапоги в сумке такие же мокрые, как если бы я только что прополоскала их в ручье! — Ты не ворчи, а делай. Когда разведем костер, посушишь. Элронду вся это сырость нравилась не очень. Я заискивающе на него смотрела, хлопала ресницами, мол, добрый дядя Элронд, ну разгони сырость и дай нам внутри туманного облака воздух посвежее. Но Владыка Обители оставался непреклонен. Туман — так туман. Решили идти, хотя он, мудрый Элронд, отговаривал, — вот и не жалуйтесь. Мы даже поссорились, серьезно. Я сейчас вспыхиваю еще легче, а Элронд тяжело переживает боль близких. Помирились как-то само собой. То ли походные условия не располагали обиду долго держать, то ли Финдекано помог. Хотя с ним Элронд, кажется, ссорился тоже: не уговорил меня уехать в Обитель или Лотлориэн, не уговорил не соваться в Крепость. Кому как ни Элронду знать, что на уговоры, с которыми не согласна, я не поддаюсь. С него бы сталось силком попытаться утащить меня в Обитель. Тогда мы бы поссорились уже надолго и действительно серьезно. Но все против бедного Элронда сговорились. И теща, и объявившийся возрожденный герой древности, и даже верный Глорфиндель. Глорфиндель вскоре после приезда провел со мной беседу, внимательно смотрел в глаза. — Ты этого точно хочешь? Может стать хуже. Я знаю. — Мне и так плохо, — я не могу больше перед ним таиться. Тем более, что при Элронде в два раза больше стараюсь выглядеть живой и «выздоравливающей». Устаю. — Я понимаю. Просто помни, что два раза получить рану — не лучше, и второй раз менее больно не будет. Элронду бы я сказала, что иду не получать раны. Глорфинделю не могу. Устало киваю: я знаю, знаю. Глорфиндель тоже кивает. — Потренируешься со мной? — спрашивает уже легче. Я тренируюсь с ним и Финдекано почти каждый день. Тренировочная площадка дворца не похожа на закрытый зал в бывшем городе гномов, но компания Кхима и Олина была бы весьма кстати. Лаурэфиндэ и Финдекано сражаются по-разному, и мне с обоим сложно справиться. С Финдо немного легче, потому что годы жизни в Амане он не посвящал тренировкам с мечом. Но меч в его руке снова лежит удобно и легко рассекает воздух. В моей руке деревянный меч тяжел и неповоротлив. Глорфиндель и вовсе почти неуловимый и непробиваемый. Они решают, что хорошая идея — сражаться с разными противниками, нагружают меня тренировками, пожалуй, даже больше, чем я готова. Финдекано помягче, но как и Глорфиндель, спуску на дает. Дал бы, если бы это была река или хождение по ветвям. Но на пробежке и тренировках с мечом, будь добра, если хочешь в Крепость, выкладываться как остальные. Элронд этим успокаивается не сильно. К счастью, за меня с ним говорит сестра. И без тренировок нет сил с ним спорить, а после целого дня движения — и подавно. Сестру, кстати, никто не тренирует. Ни Глорфиндель, ни Финдекано не говорят мне, что я не очень хорошо сражаюсь. Вряд ли они действительно рассчитывают вписать меня в десятку лучших воинов всех времен, тем более за короткий срок. И все-таки в бой без умения держать меч соваться глупо. Я замечаю, что у меня сами отрабатываются движения и приемы, которым меня никто не учил. Которые рождаются из отчаянного желания тела жить, как тогда, во время побега. Или из желания духа не подчиняться никому. Когда я короткий деревянный меч еле-еле успеваю остановить от больного удара в защищенный бок Глорфинделя, он удивляется. Мне вообще не нравится сражаться. И еще больше не нравится злое удовлетворение, которое рождается, когда получается «причинить боль». К счастью, получается в тренировках с опытными воинами это очень редко. Когда меня ставят с Главарем, и у меня раз выходит повалить его на землю, становится прямо плохо. Я бы смирилась, если бы это была тренировка для соревнования в Амане. Порадовалась бы «победе». Но здесь это тренировка для новой бессмысленной бойни. — Это ничего, — удивлённо моргает Главарь, поднимаясь и встречая мой взгляд. — Здорово ты мне подножку подставила. Еще раз? Я качаю головой, складываю оружие и обмундирование, иду в купальню. Вода в маленькую каменную ванну набирается быстро. И я сижу, пока она совсем не остывает, но едва ли чувствую. Сколько дряни я чувствую из-за того, что Асар, другие эльфы, майар, люди, гномы и орки выбрали поступать так, чтобы другим было больно. У меня нет даже сил ненавидеть коменданта. Ненависть помогла бы, дала бы решимость, но ее нет. В другой части купальни весело и мирно шумят другие эльфийки. Медэльлот находит меня мрачной и с красными глазами, качает головой недовольно на холодную воду, вытягивает, укутывает в полотенце. — Пусть сами сражаются, — ворчит она, растирая полотенцем мне спину. — А ты прячься и лечи. И все нормально будет. Наверное, в чем-то она права. Финдекано нервно прохаживается по моей комнате, когда мы с Медэльлот возвращаемся. Финдекано еще в тренировочной форме. Медэльлот не сдерживает порыв поворчать и на него. — Совсем вымотали госпожу Кену. Пусть сражаются те, кому нравится, и у нас, и у вас таких немало! Медэльлот глядит на Финдекано с вызовом. Финдо хмурится, закусывает губу. — Спасибо тебе, милая, — я улыбаюсь эльфийке, — я дальше справлюсь. Медэльлот окидывает меня недоверчивым взглядом, но вздыхает и уходит. Когда ее шаги затихают в конце коридора, я прохожу вглубь комнаты, скидываю на стул мокрое полотенце с шеи, сжимаю спинку стула, собираясь с мыслями. — Не ходи, Алассэ, — тихо говорит Финдекано мне в спину. — Не надо. Просит первый раз за все время. Просит почти жалобно, горько. И я чувствую себя вдвойне жестокой. — Не уговаривай, пойду. — Но тебе же больно, зачем? — вскрикивает Финдекано, я оборачиваюсь, чтобы встретить болезненный взгляд. — Я не могу не пойти туда. Я вообще не буду себя уважать, если не пойду. И что я буду тогда делать? И я хочу. Я хочу разрушить то, что причинило мне и другим столько боли. Чтобы Крепости больше не было. Мне тяжело смотреть ему в глаза. Финдекано подходит ближе, берет ладони и целует. — Подожди, пока мы возьмем Крепость, раненым и пленникам нужна будет твоя помощь, —прижимается к ладони щекой и прикрывает глаза. Так нечестно, Финдо. — И тебе не придется так рисковать и переступать через свое отвращение перед причинением боли. Ты добрая, Алассэ, сильная, подожди… Финдекано говорит это быстро, теплое дыхание греет руки, он держит бережно, так не хочется вырывать, но сколько можно уже всем со мной спорить? — Нет, так не пойдет. Я же не уговариваю остаться тебя. — Я думал, у меня получится только поддерживать тебя и не уговаривать менять решения, но не получается, — Финдекано невесело усмехается. Отпускает мои ладони, молчит грустно. Я срываюсь, хватают его руки сама, быстро говорю, что все понимаю, понимаю хорошо, и за заботу благодарна и вообще, но как не идти? Надеюсь, дядя Нолофинвэ говорил что-то другое ему, когда собирался в одиночку идти против Моринготто. Могла бы, кстати, будь позлее, припомнить им все их сумасбродно-героические поступки. Это я еще молодец, это я держусь, не рвусь одна в бой против всех. — Отказ от вторжения в Крепость не приравнивается к вечному сожалению! — Финдекано терпение все-таки изменяет. — Жизнь долгая, и решения изменяются. Даже то, что не имело надежды и воли, может снова ее обрести. Боль прощается, сожаления стираются, — Финдекано говорит так, как будто действительно верит, что сейчас переубедит меня, осознанно или нет повторяет слова Фириэль. Уже даже шутили, когда он про нее рассказывал, что вот где мы с бабушкой похожи: лишь бы в Мандос. Папа бы не оценил. — Ты не приехал бы сюда, если бы не было ни боли, ни сожалений. Элронд отговаривает меня, но был первым, кто понесся уничтожать орков в Мглистых горах, когда на Келебриан напали. Глорфиндель винит себя за наши с Килианом битвы без него. Это не работает, зачем вы все мне это говорите? — я почти кричу. Тоже нервно прошагиваюсь, комната видела уже столько сложных разговоров, теперь кажется маленькой, напряжение не вмещает, как и тело. Хочется выбежать, вылететь из окна, порывом ветра поднять листья… — Я не пытаюсь подавить твою волю, Алассэ, — Финдо вздыхает и отходит. На миг хочется согласится, чтобы он остался рядом, но потом я об этом пожалею. — Я хочу договориться с тобой. — Я готова с тобой договориться. И я тоже не хочу подавлять твою волю. Если у тебя есть предложения, которые не касаются отсидки где-то в тишине, пока идет бой, я готова. Мы с Финдекано не ссоримся, садимся разрабатывать план. Он предлагает мне не гнаться за Асаром или кольценосцами, а сосредоточить внимание на освобождении пленников. Едва ли это более безопасно и требует пролить меньше крови, считаю я. Основные силы будут защищать не пленников, а Асара, стратегически важные пункты и самих себя, считает Финдекано. Я лучше знаю Асара и других начальников Дол Гулдура, Финдекано лучше знает тактики ведения боя и принципы обороны и штурма крепостей. Мы сидим долго, наконец решаем, соглашаюсь на уступки, а Финдекано больше не пытается отговорить меня от участия. Мы оба не то чтобы очень довольны результатом, но я думаю, что это неплохой исход. Финдекано выглядит усталым. Я тоже близка к тому, чтобы заснуть, пока говорю. На этом мы решаем закончить на сегодня. На прощание я обнимаю его, утыкаясь носом в плечо и волосы. — Я после тренировки… — Все равно. Хочу так сказать, что люблю его и дорожу его заботой, пусть у меня и свое видение. Финдекано обнимает меня в ответ, чуть качает из стороны в сторону. Финдекано пахнет кожаной броней, потом, еловой мазью для согревания мышц. Он говорил, что теперь тело больше подконтрольно духу, и все же это тело эльфа, не обличие, которое берут Валар, меняя их, как меняют форму облака. Близость настоящего Финдекано успокаивает, не раздражает. Хотя и не просто. Чувствую себя теперь совсем человеком. Не знаю, как там, в Валиноре, но здесь очень нужна телесная поддержка. Дух один не справляется. Я сильнее сжимаю руки на его спине. Наши отношения с Финдекано строятся в десять раз тяжелее, чем я думала, они будут. Им, правда, полагалось строиться в Амане, а мне полагалось быть сильной и радостной. Жизнь не переписать, сожаления пора оставить, конечно. Сейчас могло бы быть легче, потому что оба помудрели и идти на встречу готовы. И все равно приходится подолгу говорить, переступать через закрытость и нежелание поделиться, не обидеть, сказать правду, а перед этим найти эту правду в себе. Все это, конечно, стоит общения с ним, но я устаю. Этой ночью Галадриэль не приходит. Ночной кошмар получает волю. Ожидаемо, но все равно обидно. Руки и с мечом, и без меча раз за разом засасывает чья-то пасть, не закричать, не убежать, все как полагается. Я борюсь, конечно: надеваю носки, потому что мерзнут ноги, меняю верхнюю рубашку на полегче и с коротким рукавом, потому что рукам жарко. Я и до Крепости знала, что феа-феа, чутье-чутьем, тревога-тревогой, а дело может быть в носках. К сожалению, в этот раз носками и рубашкой пасть не прогоняется. Это явно не Ирмо, вероятно, дело в подушке. На следующее утро я просто не могу встать с кровати. Ни о какой утренней зарядке — пробежке два круга вокруг дворца — не может идти речи. Медэльлот вздыхает, сетует снова на Глорфинделя и Финдекано, обещает принести еду. Но приносит не она, а Элронд. Осторожно заходит в комнату, садится на кровать, передает мне завернутые в тряпочку куски пирога с овощами. Благодарю, принимая их, но за Элрондом настороженно слежу. — Лаурэфиндэ и Финдекано сказали мне, что ты крепка в своем решении, но открыта к обсуждению. — Ты хочешь обсудить свои условия? Можно, не сейчас? — Можно, — внезапно миролюбиво соглашается Элронд. — Я понял, что это значит, что ты приняла обдуманное решение. Я бы и хотел, пожалуй, быть способным запретить тебе. Но я не могу. Я тоже могу только обсуждать. — Я готова с тобой обсудить то, что мы вчера придумали с Финдекано, но давай завтра. Или хотя бы вечером. Я без сил. — Спасибо за правду, — Элронд хмыкает. Я краснею. — Я понимаю, что ты стараешься меня не расстраивать лишний раз. Но давай не будем. А я не буду больше тебя отговаривать. Мне стоило понять, как важна для тебя сейчас свобода своих решений… Все еще непривычно отогреваться в лучах тепла. Я тороплюсь сказать ему, что мне тоже стоило много о чем подумать. — Ты хорошо восстанавливаешься, но не переусердствуй и не сляг. Эта твоя идея с пленными… Если бы только все затеи, которые идут от добра и сочувствия, были хорошими решениями сами по себе, мир был бы куда проще. За такие затеи лучше браться не из последних сил, чтобы и не растаять совсем, если все пойдет не так, как ты надеешься. Так что давай осторожно все эти тренировки и сражения, — Элронд спохватывается, что обещание отложить все обсуждения до вечера сам нарушает, заканчивает почти неловко, моргает, переключается на предлагаемый кусок пирога. — Моих сил и без пирогов хватает, но спасибо, конечно. Эру, что они туда кладут, горчицу? На его лице читается желание поскорее вернуться в Обитель к поварам, знающим его вкусы. Сам Элронд от тумана и холода страдает не особо, он весь в размышлениях о грядущем. Только иногда раздраженно переодевает сапоги и меняет впитавший воду плащ. Начало зимы, голые ветви и жухлые листья под ногами добавляют к атмосфере похода чувство безысходности. Глорфиндель, Галадриэль и Финдекано, конечно, светят солнечными лучами и греют сердце. Трандуил успокаивает лес почти незаметно, то и дело морщится в неудовольствии или устало и печально смотрит на засыпающие дервья. Леголас привыкший, легко скачет по ветвям, запутанным корням и скользкой земле. На сырость и холод не жалуется. Мы с Гэндальфом иногда жалуемся друг другу, как раньше, в походах с Иннарой. Повезло, муравьи спят. И тебе повезло, жуков из бороды вынимать не надо. Вода под мхом стоит холоднючая! Трубку даже не закурить, все отсырело! Хорошо, в общем, что Гэндальф тоже приехал. Войска у нас не много. Трандуил не хочет отдавать своих эльфов на сомнительную авантюру, но с самой Галадриэль, лордом Элрондом и Глорфинделем и еще восставшим из легенд Фингоном надежды больше. Я вижу во взгляде Трандуила кроме привычного скепсиса иногда задумчивое «а, может, и выйдет, орк знает». И еще я, наверное, в первый раз так хорошо понимаю его. Мне бы вести в Крепость тех, за кого я отвечаю, точно не хотелось бы. Трандуил и так еле уговорил Леголаса остаться с ним в лесу и ждать сигнала, а не рваться с нами отвлекать Асара. Поставил Леголаса командовать вторым крылом лучников, чтобы за эльфов отвечал и точно не бежал вперед. Все как будто знают, только не говорят, что командовать будет Тонгольф, это ее эльфы и ее война больше, чем принца, но Леголас хороший послушный ребенок и отца расстраивать специально не будет. Понимаю, нелегко. Броневель считает, что Трандуил зазнается и мог бы проявить больше благодарности: сами лорд Элронд и леди Галадриэль приехали освобождать его лес, а он ходит, будто так и надо. Главарь вздыхает то и дело на нетерпение своего командира и мудро отвечает — раз ввязались, не жди благодарности, не для благодарности чужого короля идем. Килиан бы вообще сказал, что пока Трандуил не передумал и не повернул назад — все хорошо еще. Я улыбаюсь своим мыслям, ноги мерзнут, но в груди разливается тепло. Погибнуть в осаде ненавистной Крепости — не худший исход. Зато скоро свидимся. И оставлять эту землю почти спокойно. По крайней мере Нориэль под резковатой, но искренней заботой Лисицы, Гвирит и Лаэтор — в отряде Леголаса, а в нем есть какая-то незаметная целительная и дающая надежду сила. Живые и неушедшие пристроены, ушедшие найдут однажды свое утешение, а мертвым — прости, Бран, — все равно уже. Разум закрыт, но Финдекано и так понимает, о чем я думаю. Я стыдливо отворачиваюсь. Обещала ведь, балрог! — Если не собираешься вернуться из боя, нет смысла в него вступать, — говорит мне погодя, — даже твое желание разрушить Крепость и освободить пленных не стоят смерти. Хочешь отдыха и встречи с близкими — путь в Аман тебе открыт, как и сады Лориэна. Но не через Мандос. Решать это не Финдекано, конечно, но так расстраивать его нельзя. Галадриэль, безошибочно определяя причину моего мрачного настроения, мягко улыбается: «Он еще просто не знает, как ты живучая». В том, что ничего не случится с самой Галадриэль я была уверена больше всего. С ней просто не могло произойти беды. Келеборн, судя по неизменно спокойному и нежному взгляду на жену, тоже в это верил. И еще именно она давала всем в этом походе почти уверенность в хорошем исходе. Перекладывать на сестру еще и ответственность успокоить Финдекано было бы нечестно, хотя и хочется. Финдекано подходит ко мне сам, с этой своей осторожной улыбкой. Но злости внезапно хватает: не выйдет. Финдекано понимает, и пока больше мириться не спешит. На привалах рассказывает какие-нибудь походные байки из путешествий по Белерианду или из аманских. Его все любят слушать, о чем бы ни говорил: о ливне, застигшем их врасплох по дороге в Дориат, куда они приехали совсем не высокими лордами, а скорее мокрыми курицами; или о холодных зимах в Дор Ломине, когда воздух совсем прозрачный от мороза, красота, но помещения только строящейся крепости быстро остывают, и работаешь там же, где спишь, а послов принимаешь в маленьком кабинете; или о первых штормах, с которыми столкнулся, поселившись в пригороде Альквалондэ, где нужно было сохранить ветхую лодку и не растерять весь улов. Неурядицы и неудобства в жизни легендарного героя, рассказанные с ностальгической улыбкой и бодро, поднимают всем боевой дух. Ничего, что плащ отсырел, а в сапогах хлюпает. Ничего, что влажный холодный воздух пропитал все внутри, а скользкие голые ветви норовят зацепиться за одежду или дорожную сумку. Все это тоже когда-нибудь будет просто воспоминанием, которым можно будет поделиться с усмешкой, мол, да, отвратительные условия были, и ничего, шли. Броневель и Малинэн посмеиваются, помня о драконьих походах. Тоже, знаете ли, не увеселительная прогулка. — Сидишь в дозоре у костра, спина греется, спереди все мерзнет, высматриваешь и выслушиваешь драконов, а там темнота и тишина еще пуще, чем здесь, — вдохновенно вспоминает Броневель. В том походе ему сильно досталось от Глорфинделя. Не так сильно, как мне, но тем не менее. Броневель, наверное, тоже это вспоминает и подмигивает мне. Сам Глорфиндель сидит с задумчиво-благодушным выражением лица и совсем не выглядит как эльф, который может зло сверкать глазами-льдинками и холодно цедить слова. — Ну поворчите и на меня уж, что вы. Отведите душу, — хмыкает Глорфиндель, улыбаясь глазами. — Ой, можно? — с надеждой и большой радостью спрашиваю я. — Вот повезло! Броневель, запевай жалобную песнь. — А ты начинай, госпожа Кена, а я присоединюсь. — Знаю я ваши «присоединюсь», — я обиженно отодвигаюсь. — А что ты хочешь, господин Глорфиндель — мой начальник, мне с ним работать еще потом. Предпочту пожаловаться не раньше, чем сойдем на Благословенную землю. — Отличное решение. Но я до Валинора не дотяну, — хмыкает Главарь, сохраняя серьезное лицо. — Да тебе-то на что жаловаться! — почти оскорблено восклицает Броневель. — Нас в свое время муштровали жестко. А вы, молодняк, и так припеваючи и свободно живете, даром, что воины и разведчики. — Уйду к принцу Фингону, — угрожает Главарь. — Нужен ты там! Там рядом уже есть один недовольный, на целый отряд хватит. Малинэн поднимает на Броневеля глаза и улыбается кровожадно. — А давай меняться? Посмотрю, как тебе на моем месте живется. Я бросаю на Малинэна тревожный взгляд. Малинэн взгляд не ловит, продолжает с жесткой усмешкой — в шутку, правда? — смотреть на Броневеля, тот с сомнением переводит глаза на меня. — Не так уж и муштровали, — Малинэн смеется. Главарь неуверенно хмыкает, Броневель, когда над полянкой повисает молчание, разражается хохотом. — Если вы думаете, что с такими разговорами вас взял бы с собой в поход кто-то из лордов или королей прошлого, про которых вы горазды слушать, то ошибаетесь, —Финдекано не повышает голос, но его отлично слышно. Звучит строго и почти серьезно. Должно быть, тот самый командирский тон. — Истинно так, — кивает Глорфиндель, вздыхая и бросая мне теплый взгляд. — Уж не знаю, с чего вы взяли, что вас сурово муштровали. Вот, принц Финдекано, нравы этой эпохи. Финдекано недовольно цокает языком. — Поставил бы всю ночь на одной ноге стоять, чтобы было время подумать, что изо рта вылетает. Актерский дуэт Финдекано и Глорфинделя — вещь страшная и внушительная, и справляются они без всяких репетиций. Если остальные эльфы в Тирионе такие же, придется менять план для задворок дворца. Я почти умиленно смотрю, как мигом ровно садится Главарь, как улыбка сползает с лица Броневеля и как Малинэн поворачивается к нам. — Да я ж шучу, а что он такой хмурый сидит, — бурчит Броневель. — С таким лицом в бой идти — проще сразу помереть. — Ну с таким глупым и радостным как у тебя — другое дело. Орков улыбкой распугивать собрался? Малинэн с Броневелем снова сцепляются взглядами. — Думаю, Малинэн хочет сказать, что у него выражение лица такое обычно, и сражаться и побеждать ему оно никак не мешает, и от доли своей отказываться он не собирается. А командир Броневель хочет Малинэна и нас всех взбодрить, чтобы мы не предавались унынию раньше времени. На Главаря представление двух актеров оказало наибольшее действие, и он захотел защитить своих товарищей перед нами. Вышло наивно и мило, так искренне, что я не могла не улыбнуться. — Ох, Алкарион, — вздыхает Броневель, и как старший брат притягивает младшего за шею к себе и обнимает за голову. Главарь вырывается. — Мы бы не стали ни на кого жаловаться ни всерьез, ни в шутку при чужих, — Малинэн стреляет глазами в сторону большого костра, вокруг которого сидят Трандуил и его эльфы. Я вздыхаю. Малинэн, ну вот опять ты… Малинэна я от всех обязанностей сразу освободила. И если он не пожелает возвращаться в Имладрис, ни Элронд, ни Глорфиндель над ним не стоят. Но он по привычке или для спокойствия предпочитал держаться ближе, пусть иногда и вспыхивали огоньки близкой ссоры. Иногда было тяжело и почти хотелось, чтобы он ушел. Но если уходил, сразу было страшно, что пропадет, а это не надо, и вообще, когда рядом, хоть приглядеть можно. Пусть особенно и не повлияешь. Финдекано не поставил бы его стоять на одной ноге. А если бы попробовал, ничем хорошим это бы ни закончилось. И мне пришлось бы говорить про Малинэнана «он это не со зла» и раздражать его напоминанием об отпечатке страдания, из-за которого к нему нужно было проявлять снисхождение. Финдекано не предлагал мне с Малинэном общаться меньше, но говорил что-то вроде «не все, что делается не ото зла, хорошее по своей сути». Глорфиндель поднимает глаза к небу, которого почти не видно, хотя ему и Финдекано, пожалуй, видно. — Холод и сырость. Напоминает Араман, вам не кажется? Я поворачиваю голову, чтобы встретиться взглядом с Финдо, и вижу, что он смотрит на меня. Мы одновременно смеемся: опять ерундой маемся, совсем как в молодые годы. — Чем-то и правда похоже. Но про то время мы помним разное, пожалуй, — с улыбкой говорю я Глорфинделю, и по его ответной довольной улыбке понимаю, что он это и сказал для того, чтобы мы вспомнили. Ну хитрец! Все-таки жаловаться буду. — Хочу к вам в веселый кружок, — дымя кружкой с горячим травяным настоем, подходит Гэндальф, и, не дожидаясь приглашения, садится рядом со мной на бревно. Малинэн, плохое сравнение, но как охранная собака окидывает Гэндальфа оценивающим взглядом, но успокаивается, опускает голову на лапы… Хватит, Кена! — Но у нас такое веселье, иногда на грани ссоры, — предупреждаю я майа. — Думаешь, даже ваша компания может меня удивить после поездки к гномам? О-о, запасы моего терпения… На начало Исхода действительно похоже. После отбоя мы с Финдекано лежим рядом на одном плаще, укрываясь вторым. Финдекано норовит отдать свою часть плаща, потому что ему, видите ли, после возрождения куда сложнее заболеть. «И тогда, в последнюю ночь во дворце, и сейчас я не могу не думать, что это похоже на наши ночи во время Исхода. Особенно, последнюю. Правда, мы не спали, а говорили до утра». «Да, и правда, — улыбаюсь я, укрытая все-таки пледом в два раза. На сердце становится как-то хорошо: значит, вот, о чем думал. — Хочешь поговорить до рассвета?» «Нет, я бы предпочел не повторять», — Финдекано грустно улыбается. Было бы проще, будь у меня безусловная установка на жизнь. Что там для этого нужно, другая бабушка? Но пока так, и с этим либо мириться, либо отдаляться друг от друга. Впрочем, если и правда все закончится быстрее, чем я думаю, стоит хоть извиниться за тот раз. «Извини, что так вышло. Это все моя… неосторожность, в прямом и переносном смысле». «Пожалуй, сейчас не лучшее время, но ты можешь рассказать, что все-таки тогда случилось?» Это было неважно все это время, да и Финдекано носился со мной первые месяцы, сидел как над больным ребенком. Теперь можно и рассказать. Я рассказываю искренне, как помню, и про то, что отвлеклась на слова духов о моей привязанности к Льяцу, и про то, что глупо поскользнулась и свалилась с края льдины в трещину. Мы все больше общаемся словами, чем образами, и это тоже не то, что хотелось бы ему показать, но темные льдины сами встают в его памяти. Судя по тому, как Финдекано недовольно сверкает глазами, у него было несколько иное представление о моем исчезновении. Может, это тоже стоило обсудить раньше. «Видимо, я тогда понимал тебя гораздо меньше, чем думал», — Финдекано вздыхает. «Прости, Финдо. Мои беспечность и самонадеянность причинили вам много боли. Мне очень жаль. Могу сказать только, что это был хороший урок для меня». Финдекано не любит слово «урок», я тоже не больно люблю, но не знаю, что еще тут сказать. «Больше всего изменилась твоя жизнь. Тебе не за что просить прощения. Мы все тогда были слишком молоды и легковерны, может, излишне самонадеянны. И все за это платили. И льдины, и духи тоже были. И не многие убереглись. Но честно скажу, многие из твоих приключений меня пугают. Я не думаю, что жизнь дана для извлечения уроков, но что касается духов… Мне Майтимо даже рассказывать не хотел то, что от Гваэдора узнал, потому что там была ваша сделка с духами в пустыне», — Финдекано коротко усмехается. Думаю, долгое время он не мог не обижаться на меня, что так получилось. Хочет тоже напоследок высказать то, что так долго держал в себе? «Сейчас, наверное, я бы так не поступила. Не потому, что дело в духах, в потому, что нельзя было отгораживать деревню от остальной жизни и думать, что это выход. То же самое, как нельзя закрывать глаза на беду на Зачарованном Холме и думать, что остальной лес она не затронет. Впрочем, тот договор был не худшим решением. Лучшее я все еще не знаю… Но извиняюсь я только за первое свое исчезновение! Больше не за что». Я упрямо сверкаю глазами, Финдекано чуть улыбается. «И правда». Помолчав, добавляет: «Я просто так и думал, что без духов тогда не обошлось. Льяца я бы не отказался проучить, особенно теперь». «Нацель лучше свой праведный гнев на Курумо. А за Льяца не волнуйся, кажется, жизнь его потрепала вполне. А я скинула со скалы вообще». Взгляд Финдекано настолько выразителен, что ему не надо ничего говорить. И я рассказываю, как мы добывали кольцо. Агламер только пострадал больше всех. Но Курумо вины в этом ничуть не меньше, чем льяцевой. К тому же он лечился в Гаванях. Обязательно излечиться от всего темного и наносного… «Да подожди про Агламера. Льяц же тебя заманивал в опасную ловушку, опять влезал в разум! Нет, ну я, конечно, скучал по временам ночей в Исходе, но уж точно не это имел в виду! Какое-то личное проклятие! И твое, и мое. Выплыл, спустя столько лет, а когда мы Эндорэ зачищали — отсиживался где-то подальше!» «Ну, в этой истории можно скорее пожалеть его. Эру знает, что с ним случилось, но не думаю, что ему многие предложат помощь, раз он чем-то досадил и Саурону или его приспешникам, и Курумо». «Это в Амане легко их всех жалеть», — Финдо сжимает челюсти. «Верю. Можно не жалеть, но злиться еще меньше смысла. В конце концов противник у нас сейчас другой, с ним бы справиться. А Льяц… Если не жалеть, то лучше как будто вообще не думать. Я вообще не вспоминаю его. Многое уходит из памяти. И из сердца. Особенно то, что не входило». Финдекано понимающе кивает, успокаивается. «Не подумай, что к последней фразе говорю, но я тоже только сейчас вспомнил: в Тирионе Илитар, твой бывший сосед, теперь один из главных в распределении фруктов и варенья. Он относится к своей работе очень серьезно, и поблажек у него по старой дружбе можешь не ждать». «Как? Никакого варенья? Впрочем, у меня были неплохие отношения с его мамой. А у нее вкусный пирог с абрикосами. Это помню. Честно говоря, у меня была надежда, что у вас всех память хранит все тепло дольше, и там меня, если что, встретят с распростертыми объятиями. Впрочем, на Илитара, к своему стыду, никогда не рассчитывала. Ну, ему же и лучше». «Это точно. Не щипайся, я не про тебя. Он помнит все, просто совсем другую жизнь прожил. Кажется, считает нас всех дураками, но не берусь утверждать», — в памяти Финдекано встает давно забытое мною лицо и выражение не слишком скрываемого неодобрения на нем. Успеваю почувствовать за шуткой, что что-то Илитар ему такое сказал, что Финдекано бы предпочел не показывать, и вообще лишний раз не вспоминать. «Ладно, я поняла, что ты не гнушаешься грязными приемами, чтобы я не торопилась в Тирион». Финдо представляет Илитара привратником Чертогов, и мне смешно. Финдекано ловит себя, что совсем заигрался уже, не в Арамане все-таки такой глупостью заниматься. Отводит мою руку от лица, аккуратно гладит тыльную сторону ладони большим пальцем. Глаза в слабом свете догорающего костра кажутся темными, далекими, снова грустными тоже. «Илитар прав, мы дураки. Но я о своей жизни не жалею. На варенье не меняю. И новой беды, о которой ты готов сокрушаться, еще не произошло. Так что не думай об этом. Сделаем, что сможем. Разве ты готов на что-то другое?» «Нет. Я тоже не меняю. Элронд уже выманил из меня каким-то образом обещание приготовить ему несколько блюд по старым рецептам Макалаурэ. У меня в Эндорэ еще планы». В день осады Гэндальф говорит мне: «Если я правильно составил портрет Асара, мы его можем использовать. Выведать про планы его хозяина по крайней мере. Если леди Галадриэль и принц Финдекано не убьют его раньше времени». «А ты разубеди, попробуй». Сестра по понятным причинам производит впечатление мудрого и хладнокровного неземного существа. Но если восхищенный почитатель попробует Галадриэль в чем-то переубедить, столкнется с железной волей и огненным взором. Хваленое упрямство и своенравие потомков Финвэ. Бедный дедушка, вот точно не в него такими упрямцами уродились внуки и внучки. «Свалились нолдор на мою голову», — Гэндальф говорит притворно-расстроенно. Товарища по несчастью он мог бы найти в Транудиле, но вместо этого, судя по холодному взгляду сестры, все равно пытается. Крепость стоит на холме. Стоит, как стояла и будет стоять. Кажется такой нерушимой, что я с сомнением оглядываюсь на туман Галадриэль, на мечи на поясе Глорфинделя и Финдекано, на хрупкий посох Гэндальфа и ободок на пальце Элронда. На войско эльфов-лучников. Какая глупость, неужели Немтосс был так прав? Тирн говорил перед своими войнами небольшую речь, пока мы не подошли близко. Там было «мы разрушим Крепость и изгоним зло с этой земли». Почему-то теперь, когда до наступления остаётся всего ничего, я думаю, что стоило тогда вмешаться, стоило сказать, что эти два события не могут быть приравнены друг к другу, что насилие и радость от него — лишь новое зло. Но я позорно побоялась выступить против, когда и так совершилось чудо и многие эльфы с трудом собрались и договорились, чтобы первую часть, про разрушение Крепости, воплотить в жизнь. Перед самым выступлением приходит четкое осознание, как я ненавижу всех воинов, всех, кто сегодня будет убивать и считать себя правым, всех, кто потом будет праздновать. Ненавижу всем сердцем, даже сильнее, чем Асара. Эта ненависть появляется резко и четко, хотя все последние месяцы не было сил на такие яркие чувства. Финдекано видит, что я сжимаю кулаки и челюсти, дышу тяжело. Может, думает, что про Крепость думаю. — Обещай мне тоже, — тихо говорю я, поворачиваясь. — Обещай не убивать людей, хотя бы людей и эльфов. Я знаю, что в бою не всегда есть время поставить клинок под другим углом, только отразить удар или только увернуться. Но если ты можешь, не убивай. Финдекано в броне лесных эльфов. Легкой, состоящей из кожи и металлических вставок, в которой удобно двигаться тихо и быстро. Финдекано не похож на того, как я его, бывало, представляла в сражении. Ни тебе синих знамен, ни гербов, ни сияющих доспехов, ни даже коней. Волосы у него заплетены мною вчера, и я почти жалею, что не успела переплести их снова, чтобы короткие непослушные волоски у лица не лезли в глаза. Финдекано живой и настоящий рядом, и я все еще не могу надивиться. Но Финдекано снова попадает под мою злость и боль. Он, который заслужил ее меньше всех. Но я прошу, потому что только его могу просить в этом отчаянии, от которого хочется выть. Хуже всего то, что, поскольку я уже попросила, молчание или иной ответ принять не смогу. Если он скажет «иначе нельзя» или что-то вроде этого, я не смогу больше думать, что он самый добрый и чудесный на свете. Что-то сломается, и терять это так же жаль, как жаль, что я не могу просто усыпить, как Лютиэн, всю стражу, чтобы не резать. — Я так для себя и решил, — Финдекано, может быть, что творится у меня в голове, все-таки понимает, серьезно кивает. — Я сделаю все, чтобы мечом жизни не ломать. Я хватаюсь рукой за его плечо, сжимаю кожаную пластинку доспеха и почти плачу. Финдекано кладет руки мне на плечи и заглядывает в глаза. — Если что-то пойдет не по плану, говори мне сразу, выкроим время обсудить, не бросайся одна никуда, ничего не сказав. Я тоже обещаю. Доверие и одинаковые ориентиры слишком дороги, чтобы их терять из-за порыва или тяги к самопожертвованию. За орков нет сил просить. И будет еще меньше, когда начнётся. Эрегил в лесу больше остальных похож на камень или ветку, на иглу сосны, на кору. На открытой местности он как будто сначала теряется. В отличие от Тирна и его единомышленников, Эрегил смотрит на Крепость спокойно, без ненависти, только тяжело. — Мы будем ждать вашего сигнала, — негромко произносит начальник разведки, обводя группу засланцев внимательным взглядом. — Сигнальную систему все помнят? Все это прокручено в голове и проговорено вслух много раз. На всех лицах, кроме Финдекано и Глорфинделя, выступает нетерпение. Возможно, у Галадриэль и Элронда с Тирном больше общего, чем они думают. Я стараюсь поймать взгляд Трандуила. «Если что, кольцо в тумбочке в моей комнате. Пленники…» «Ни одного орка или человека из прислужников коменданта. Гномы на помощь, кроме самого необходимого, тоже могут не рассчитывать. Так что лучше возвращайся и возись с этим сама», — кто бы что про лесного короля ни говорил, я знаю, что так он и поступит. Туман подходит почти к самым стенам. Но мы идем не к воротам, а по краю каменоломни, где в яме туман оседает плотным облаком и похож на естественные осадки. Из каменоломни проход к складу руды и кузницам. Гвоздь и Бран нам бы пригодились очень. Но нас ведет Авар, который знает хуже, но все еще лучше, чем я или Малинэн. У Малинэна меняется взгляд, когда мы оказываемся у рудников. Злое и звериное смотрит его желтым глазами. Смотрит тяжело и хищно, хочет разорвать все, но не чувствует в себе сил. Это бессильная злоба, Малинэн. «Не подавайся». Глорфиндель легко касается его плеча: «Не спеши». Броневель оглядывается на Малинэна с тревогой, поудобнее перехватывает меч. Элронд хмурится и о чем-то тихо спрашивает Авара. Тот идет впереди и я не вижу его лица. Но плечи напряжены и руки чуть дрожат от страха и предвкушения. Галадриэль почти как Глорфиндель. К ней ничего не прилипает. В тумане она чувствует себя хорошо, идет, не оступаясь и не спотыкаясь, в отличие от меня. Меч странно выглядит в ее руке, едва ли он ей нужен на самом деле, но я уверена, если понадобится, она будет орудовать им легко и ловко. И не будет жалеть. Что ж такое… Когда мы оказываемся в темном и тесном коридоре Крепости, а тела двух первых убитых орков падают нам под ноги, серые стены набрасываются на меня, обступают со всех сторон, и сырой и при этом пыльный воздух заполняет легкие. Стены узнают меня и встречают, как своего. Почти радуются приходу. Пришла. Пришла. Вдыхаю громче, чем нужно, ловлю взгляд Финдекано: это что-то, что нужно сейчас обсудить? Нет, нет, идем дальше, я в порядке. А мир вокруг — нет. С каждым шагом я убеждаюсь, что это искалеченное пространство не должно существовать. Хочется стереть каждый камень в порошок, развеять пыль, чтобы никогда ничего не напоминало об этом месте. Это желание наконец дает мне силы. Знакомые серые стены, я пришла к вам не пленником, теперь я ваш палач. Но только ваш. Гул рога раздаётся в Крепости, оповещая о вторжении. Топот орочьих и человечьих ног по этажам. Редкие встречные пленники не понимают, что происходит, испуганно отшатываются. Первое знакомое лицо, если это лицом вообще можно назвать, — палач Гривач: отбирает у орка поменьше секиру и несется к нам, занимая половину широкого коридора. Его встречает клинок Глорфинделя. Глорфиндель бьет так, что кровь на него и на нас почти не попадает, сам только едва кривит губы в презрении. Гривач падает на пол, несколько раз вздрагивает, хрипит, заливает черной кровью пол коридора. Гривач, на которого мне страшно было смотреть даже издалека. — Легкая смерть для тебя, — с ненавистью шипит Малинэн, пиная тушу Гривача. — Не заслужил. Авар согласно плюет на корчащегося на полу орка. Впрочем, долго сокрушаться о быстрой смерти палача им не приходится, новые стражи прибывают, я чувствую, что скоро появится и комендант. И назгул подтянет. В сторонке сидеть не будет, пока покушаются на его ужасное и уродливое детище. Пора переходить к следующей части плана. В Крепости три башни. Главная и самая укрепленная — башня коменданта. Вторая — с камерами палачей и карцером. Третья — отдаленная, башня назгул. Мы разделяемся. Я с Финдекано, Гэндальф и Броневель идем к камерам палачей, чтобы оттуда подняться на башню и подать сигнал, а потом спуститься во двор и перебить стражу у ворот. Элронд, Глорфиндель, Галадриэль, Малинэн и Авар движутся согласно плану к центральной башне, отвлекая на себя основное внимание. На прощание Элронд кидает мне напряженный взгляд и быстро кивает. Молчит. Говорить уже нечего, все обговорено и переспорено много раз. До боли знакомые коридоры несут нас вперед, извиваясь узнаваемыми поворотами. Коса Финдекано передо мной — мой главный ориентир. Мы бежим по третьему этажу главной постройки, знакомой дорогой от Асара в лазарет. Или от Асара к Кнуту или Шилу. Или от Асара в карцер. Встречные орки и люди не ожидают, что нападающим вдруг понадобится этот путь, отшатываются, растерянно взмахивают руками с оружием слишком поздно. Отдаленно знакомый орк ранен мной в правое предплечье. — А, это ты! Сама мне руку пришивала, а теперь отрубить удумала? Ну руку за ру… — падает от меча Финдекано раньше, чем успевает договорить, с воплем зажимает открытую рану на месте руки. — Скажи своим, чтобы сдавались! Может, сохраните жизнь. Я почти с радостью слышу в своем голосе решимость и силу. Это может подействовать… — Может, я нагну тебя и одной рукой. Голова катится по полу, вращая глазами. — Орков… Не могу, — Финдекано тоже тяжело дышит, совсем не от бега. Хмурится, стряхивает с лезвия кровь. Я отодвигаю жгучее сожаление о том, что затащила его сюда. Это обсуждать времени нет. Об этом можно поговорить потом. Мне кажется, запах лазарета я чувствую отсюда. Травы, орочий самогон, щелок, горелая плоть. Почти с тоской смотрю вдаль коридора, почти видны знакомые двери. Ни Квентрид уже, наверное, ни Шакрита, ни даже Марбака. Проход во вторую башню со второго этажа главного здания. Мы спускаемся, снизу по лестнице пахнет сыростью и землей, тянет холодом. Финдекано и Гэндальф, более тонко чувствующие грязный мир Крепости, морщатся. — Финдо, ты как? — В порядке. Чем скорее мы здесь закончим, тем лучше, — встряхивает головой и упрямо смотрит вперед. Во второй башне переполох, топот по лестницам, орки выбегают во двор, ожидая, видимо, что враг там. Внизу лестницы вижу Шило. Палач узнает меня не сразу, но достаточно быстро, чтобы броситься вниз за спасительный поворот и скрыться из виду. Никто из моих спутников не понимает, что это был Шило и что такое Шило, это не понять по одним рассказам. Эльфов на службу под началом Саурона и его командиров переходило не много. Но те, кто переходил, были хуже всех, и их даже было не жалко. Чуть-чуть больше злости, всего чуть-чуть, и я бы сказала, что одна из наших задач — принести Немтоссу его голову. Убегающего Шило перехватить не успеваем, надо занять башню. Я стискиваю зубы до хруста. Его округлившиеся от страха глаза и быструю, мелкую ухмылку долго буду помнить, если сегодня он уйдет и от воинов Трандуила и Келеборна. Финдекано и Броневель оглушают стражу у подъема к вершине башни. Броневель быстрым движением перерезает оглушенным оркам горла, морщась от брызнувшей черной крови. Люк на башне закрывается, мы ненадолго отрезаны от новых противников. Я облокачиваюсь о зубцы, переводя дух после долгого забега и сражения. Все промелькнуло в одно мгновение, благодаря тренировкам в боку не колет, но сердце бешено стучит о ребра, просится наружу, желательно, подальше отсюда. Финдекано снимает с пояса флягу с водой. — Пей, дыши носом. Все в порядке. Броневель тоже жадно пьет из своей фляги, но останавливает себя, убирает. Кто знает, сколько еще продлится бой, а воду взять негде. Мы перекидываемся шуткой про самогон. Броневель рвется осаждать ворота изнутри, чтобы облегчить остальному войску проникновение на территорию Крепости, но Гэндальф удерживает его. — Зубцы с внутренней стороны стены выглядят новее. Видно, после того, как вы легко прорвались через главные ворота, комендант решил подстраховаться. Двор теперь под прицелом, а лучники — под защитой. Выбежишь — получишь стрелу промеж глаз! Несмотря на суматоху в Крепости, на стене между зубцами стоят воины восточных земель с луками на изготовку. И никуда уходить не собираются, наоборот, по внутренним лестницам поднимаются новые и несут стрелы. Часть лучников вглядывается в туман за стеной, часть — смотрит, чтобы чужой не промелькнул во дворе. — Надо предупредить! — Попробуй, дозовись до них! — Тогда что? — я спрашиваю довольно спокойно, сосредоточенно смотря на стены из-за зубцов. Мы знали, что Асар укрепится. Но что-нибудь придумаем. — Я пойду. Отвлеку, — решает Финдекано. Пристально смотрит вниз, на двор и укрепляющих ворота орков. — Куда? На бойню? Ты с ума сошел? — спокойствие тут же изменяет мне, как и голос. Финдекано хмурится, закусывает губу. — Здесь я сумею перебраться на стену и пройти по боевому ходу. Нападения сверху они пока не ожидают. Уберу лучников и дам вам знак подавать сигнал. Быстро и верно и без лишней крови я это сделаю один. Ждите здесь или, если задержусь, внизу, в этих… комнатах допроса, укрепите дверь, чтобы к вам никто зашел. — Ну уж нет! Если тебя схватят на стене или ранят? Кто тебе поможет? — Отстреляем, кого сможем, здесь, — предлагает Броневель, снимая со спины лук. — И окажемся в ловушке сразу. Нам еще надо подать сигнал, а это пока наше единственное безопасное место, — Финдо качает головой. — Пойду. Подстрелить не успеют. На северной стене сейчас мало гарнизона. Не бойся, Алассэ, это не так сложно для меня. Я сниму стрелков и помогу ослабить охрану ворот. И потом вернусь к тебе, и мы пойдем за пленными, хорошо? — Ну тогда уж мне идти надо, а ты, принц Финдекано, оставайся, — Гэндальф прикидывает расстояние от башни до стены. — Ну ты, конечно, бодренько бегаешь, Митрандир, но такой путь не осилишь, — качает головой Броневель. — Ты тоже не рвись, при мне лорду Элронду обещал Кенамиэн неотступно защищать, — отмахивается Гэндальф. — Никто никуда не идет! Если на то пошло, вы все обещали со мной оставаться, — такие очевидные вещи хочется кричать, но кричать нельзя, приходится говорить грозным шепотом. — Ну принц Фингон прав: не снимем лучников — полягут все, и нам самим не выбраться будет, — Броневель в своей стихии, как на веселом празднике, так и на войне. Пусть и раздражается, и хмурится, но смотрит ясно и говорит спокойно. Мы с Финдекано смотрим друг другу в глаза несколько мучительных мгновений. — Если попадешь в беду, спущусь за тобой, — наконец выдыхаю я. Финдекано серьезно кивает на мою угрозу. Достает веревку с крюком, закрепляет ее на угле зубца и перемахивает через ограждение башни. Стена не так уж близко, но в несколько мгновений он настигает первых лучников, ранит и оглушает, вытаскивает из-за спины щит и, пригнувшись, идет вперед по ходу. Я затаскиваю веревку обратно, руки делают все сами, все внимание сосредоточено на Финдо, который ловко и тихо оглушает следующего воина на короткой части стены и идет дальше. Вскоре его замечают, поднимают крик, лучники целятся, стреляют. Финдекано уворачивается, укрывается щитом. Двигается и дерется правда впечатляюще. Но когда шальная стрела царапает его предплечье, я едва успеваю зажать рот рукой. Пора идти, его убьют там без меня! Гэндальф кладет мне руку на плечо. — Мы там сейчас только помешаем. Проход узкий, идти можно по одному, а из-за спины ничем особо не поможешь. А Финдекано — воин опытный и ловкий. — Броневель, дай мне лук! — Еще чего, ты у меня не так много стрел, госпожа Кена! Броневель будет стрелять на поражение. Я не уверена, что попаду в неопасные места. Балрог! На мгновение мелькает мысль: насколько все было бы проще, будь я полна «справедливой злобы», как Тирн или Малинэн. Или не злобы, почти азартом, как Броневель, который все-таки выхватывает лук и натягивает тетиву. — Стреляй не на смерть, все могут быть нам полезны. Может, он меня и не послушает, как тот орк. Но я буду говорить, лучше сказать все равно. Кроме этой незначительной раны, Финдекано, впрочем, больше повреждений не получает. Я трублю сигнал. Боеспособных лучников на стене не осталось, но новые бегут через двор и поднимаются по лестницам, грозя зажать Финдекано с двух сторон. Гэндальф ругается, несколько раз перепроверяет, что крюк закреплен, и спускается помогать. За туманом к Крепости идет эльфийское войско. Скоро оно отведет внимание стражников от Финдо. Если от такого вообще можно отвлечься. Финдекано не просто воин и людей своей силой пугает, голосом разбивает зубцы стены, словно порывом ветра сметает со стен. Взрыв света в глубине главной башни говорит о том, что сестра не шутила. Сквозь этот ощутимый и хроа, и феа свет слышу болезненный крик назгул. Воля Саурона в них, как и их собственный искалеченный дух, от света хотят бежать. Сквозь падающие камни я вижу тонкую фигуру. Свет Галадриэль как острый клинок, белой вспышкой и звонким свистом разрезавший Крепость, обративший призраков-кольценосцев в бегство. И самого коменданта тоже: вершина главной башни летит вниз, камнями сбивая стены и зубцы нашей. «Ты, — рык Галадриэль прокатывается громом, Крепость дрожит, — искаженный трусливый дух!». Броневель дергает меня назад, к безопасному краю. А я завороженно смотрю. Когда-то у Асара уже была башня. И она тоже была разрушена. Теперь эта башня — серая и безликая, совсем не белая и прекрасная, как та, станет его могилой? Но Асар дождем вырывается из окна падающей твердыни. Дождем, я вижу, даром, что в теле. И телом неловко приземляется на нашу разрушенную площадку. Пошатываясь, встает на ноги, оправляет одежду. Доспех на груди сильно помят. Я почти узнаю характерный удар Глорфинделя. Хотя это мог быть и Элронд, они сражаются вместе слишком давно. Броневель в этом хаосе ухитряется снова натянуть лук. Асар бросает на смотрящую ему между глаз стрелу рассеянный взгляд и движением руки сбрасывает Броневеля с башни. Я не успеваю его схватить, вижу только, что он падает, ударяясь боком о камни, ничком на землю. — Броневель! — крик по силе крику Галадриэль не ровня, но от него у самой рвет барабанные перепонки. Броневель слабо шевелится. — Вообще я ждал тебя там, — Асар говорит очень спокойно и даже почти приветливо, машет рукой в сторону разрушенной башни. — Приготовил представление, Квентрид старалась, а в итоге померла зазря. Прежде, чем я отвечаю ему, по крепостным стенам на веревках с крюками легко поднимаются первые воины Трандуила, и на совсем растерянных людей и орков Асара обрушивается яростная атака. Несколько воинов, по легкой походке узнаю Эрегила, бегут к воротам, вступают в схватку со стражей. Финдекано не вижу. «Алассэ, я иду, держись», — долетает его осанвэ, и сердце отпускает. «Посмотри Броневеля, если можешь! Он внизу, у второй башни. Асар пришел, но драться вряд ли будет. Я его уболтаю. Я в порядке». Чувствую вспышку недовольства и злости в мыслях Финдекано. — Ты не собираешься командовать своими солдатами, или в программе на сегодня были только представления? — я поворачиваюсь к Асару, закрывая разум, отвечая ему в тон. Бояться уже смысла нет. Если захочет, скинет меня вслед за Броневелем, тут я бессильна. Ни меч ни помощник, ни внутренний свет. Не умею им сражаться, как клинком. Начинаю убалтывать. — Я вот все думаю, — не меняя тона, только морщась на картину внизу, отвечает комендант, — скольких проблем я бы избежал, если бы прикончил тебя в твой первый-второй приезд в город. — Не буду отрицать, пожалуй, многих. Сидел бы сейчас наместником Саурона на Востоке, общался бы с людьми, а не с орками, пил холодный чай на вышитых подушках, — я мечтательно вздыхаю. — Хотя скорее всего твой город был бы разрушен в то нападение бунтовщиков Хээй, и скитался бы по селам и просился к Саурону. А что твой хозяин, кстати, делает? Или будет делать после твоей смерти? — О, действительно, почему бы мне ни рассказать это тебе? Очистить совесть напоследок? Попытаться выкупить жизнь? — Асар тихо смеется и качает головой. Звуки битвы до нас почти не доходят, я понимаю, что их скрадывает дождь, тяжелыми каплями бьющий с неба. — Мне стоит сказать тебе спасибо, что ты привела тех, кому по силам лишить меня тела и воли Темного Господина, — Асар хмыкает и поджимает губы. За пеленой дождя выражения глаз не видно, но я и так знаю, что в нашей спокойной беседе много горечи. — А еще, разрушив Крепость, ты разрушишь тысячи жизней. Мои города на востоке были Его заложниками. И единственного своего покровителя они потеряют. — Ты ничего не спас, вступив в торг с Сауроном. Или правда поверил в новую эру людей, поклоняющихся богу Солнца? — я удивленно поднимаю брови. Асар молчит. — Ну знаешь… — Я сохранял вам всем жизни. Будь на моем месте кто угодно другой, никаких насмешливых речей ты бы сейчас не произносила. Вас всех стоило убрать, и дело с концом. Но я сохранял, не разбрасывался жизнями бездумно, разговаривал, строил порядок… Все бы получилось… Получилось, если бы здесь нас не считали чудовищами! Если бы можно было свободно селиться на землях и торговать, а не ютиться на краю бедного леса и есть коренья! Я только сейчас понимаю, что мы говорим на восточном языке. По отчаянию в тоне Асара слышу, что он в это не верит, но предпринимает последнюю попытку свою верность удержать. Но ее смывает холодный тяжелый дождь. Дождь размывает под ногами гарнизона Крепости землю, гасит подожжённые шипастые шары для обороны стен, загоняет бедных назгул, бегущих от света Галадриэль, обратно в Крепость. Асар смотрит на все это с каким-то усталым неудовольствием, обреченно машет рукой. — Ладно, хватит. Давай, можешь убить меня. — А что я-то? Давай сам. — Разве ты не за этим пришла? — теперь время Асара удивляться. — Нужен ты мне. У меня есть дела поважнее. — Я ждал, что ты бросишься на меня с криком, что я сломал твою жизнь или что-то такое. Что, и этого не будет? — Нет, все, что я про тебя думаю, я тебе уже сказала и присоединяюсь к словам моей сестры. В ответ Крепость снова вздрагивает. Гремя, осыпается башня назгул. — Ну хоть напоследок-то скажи: прятала от меня кольцо? — впивается пристальным взглядом, ищет повод для ненависти? — Идиот ты, Асар, и это слишком мягкое слово. Но я других на этом языке не знаю. Я тебе правду сказала. И про кольцо, и про то, что оно не поможет. — Вот оно как, — Асар смеется. — Видно, не судьба и впрямь. Ну правда за правду: скажи своим, что вашим майар на востоке нужна помощь, руки этого… простираются далеко, а сил у людей против него нет. И раз ты такая добрая, не спасешь ли Шакрита от растерзания? Он у меня в карцере сидит, рука не поднялась. — Ну его растерзывать никто и не собирался, — я пожимаю плечами. — Как-то бессмысленно все прошло, — произносит тихо, помолчав. — Может, дождем в пустыне пользы от меня будет больше. Мне становится очень обидно, что он напоследок не произнесет каких-нибудь слов покаяния. Что не ответит за боль Квентрид и Малган, за Брана, Немтосса и Малинэна, Филина, за боль Финдекано и Леголаса, за Броневеля и его боль сейчас. И за всех знакомых и незнакомых людей, эльфов и гномов. Или обидно мне от того, что даже страдания Асара эту боль не отменят и не излечат, мертвых не вернут. Я не чувствую в себе прощения, но не чувствую и ненависти. Обидно, что не ответит за то, что что-то во мне перегорело и потухло, и вместо пламени ярости и пламени любви обычно только дымок и искры. — Ты так много мне должен, чтобы уйти так просто… Голос все-таки подводит, срывается на всхлип. Финдекано залетает на башню вспышкой света как будто. Знаю, что по веревке, что из плоти и крови, и летать не умеет. Но свет из глаз настоящий. Встает рядом со мной, поворачивается к Асару почти с оскалом на лице, но останавливается, пойманный мной за руку и под усталым взглядом майа. — Вот какие теперь бывают… — комендант уважительно качает головой. — Надо же. Может, когда-то свижусь и с людьми. — Уходи. — Ну, прощай, — Асар поджимает губы. Облик прорезают капли дождя, кажется, майа напряженно улыбается. Наконец-то я свободен. Разносится вздохом дождя над Крепостью, и последняя башня рушится под ногами. Я успеваю только подумать, что если Броневель все еще на земле, ему конец.