Как сильмариллы все изменили

Филин, с тех пор, как Немтосс ушел, ни к кому из лекарей и вообще ни к кому со спиной не обращался. Мне кажется, надо смотреть. И я иду, нервно сжимаю в ладони ручку сумки с мазями и склянками, лекарскими инструментами. Филин смотрит на меня прищурившись. Под густыми бровями и длинными ресницами в глазах различаю знакомый холод. Так смотрят в Крепости на надзирателей. Или так смотрит новый законченный в общей камере. Если бы не солнечный лучик Леголас, я бы и нашла силы переступить порог его дома, но умчалась бы как только смогла, ощущая этот холодный взгляд, заставляющий чувствовать вину, всю дорогу до своей комнаты, где можно затвориться и… — Я уже говорил, что мне не нужна помощь. И не надо ко мне никого водить, — хмуро сообщает Филин с порога. — Кена посмотрит твою спину, и чем скорее ты согласишься, тем быстрее мы уйдем, — Леголас, уже наученный, говорит приветливо и уверенно. Я нервно улыбаюсь и сжимаю ручку сумки, склянки и баночки мази внутри звякают. Филин долго смотрит на Леголаса и сторонится, разрешая нам зайти. Спина ничего, цела. Ну, из того, что могло бы быть. Раны не загноились, зажили в ровные плоские шрамы, новых повреждений нет. Ходит Филин теперь скособочившись. Леголас вдохновлено описывает ему разные упражнения, чтобы вернуть подвижность спине и рукам. Филин все отклоняет угрюмым молчанием или односложными ответами. В том числе укрепляющие настои, согревающие мази, порошок от приступов боли… Дом Филина все еще увешан найденными в странствиях по лесу сокровищами, и но теперь он от обвешанных всякой всячиной стен как будто дальше. Дальше от сросшихся шишек, круглых камешков, обточенный рекой, веток, выросших почти ровным кругом, засушенных кувшинок, синих скорлупок птичьих яиц. Все это было прежнего Филина, этот — я быстрым взглядом охватываю все вещи — ничего нового не принёс. И все-же дупло его успокаивало, а вот Леголас, пусть и было к нему тепло, раздражал. — Ну что ты в самом деле? Стоит начать и войдёт в привычку, самому же потом легче двигаться будет! — Леголас почти горячится. — Кена, скажи ему! Гвирит и Лаэтор ходят на охоту, чтобы силы вернулись, Кена и… — Да оставьте меня в покое! — рявкает Филин. Бахает тяжелый даже после плена кулак на стол. Выставленные бутылочки и баночки снова жалобно звякают, со стены падает старый букет из веток и травы. — Я сколько тебе раз говорил, что не надо меня беспокоить, и что силы возвращать я не буду? Ни орка не слышите! — А что мне, опустить руки? — вскидывается Леголас. В звонком голосе слышно отчаяние не одного дня бесплодных попыток спасти друга. — Ну опусти. И остальным скажи, чтобы ко мне не ходили, помощники! Лучше вообще никакой помощи, чем такая! В доме Филина полумрак, но я даже боковым зрением вижу, как бледнеет Леголас, застывая в растерянности. Я тоже застываю и внутренне сжимаюсь от крика, от совершенно незаслуженной обиды Леголасу. Лесной принц встает, манит меня рукой и в дверях оборачивается и говорит Филину: «извини». Тихим безжизненным голосом. Злости еще хватает, чтобы она поднялась в ответ на несправедливый укор, но пришибить Филина не хочется, потому что я ведь тоже так говорю… Броневелю, Малинэну, Финдекано. Не тратя времени на то, чтобы кинуть банки и бутылочки обратно в сумку, я быстро покидаю дупло и только отойдя вдыхаю прохладный лесной воздух с облегчением. Глубоко и медленно дышу, восстанавливая спокойствие. — Он не хотел. И это совсем не твоя вина! — я кладу руку Леголасу на плечо и заглядываю в глаза. Леголас кивает, не вслушиваясь, но и так понятно, что слова пустые. В груди от отчаянного злого крика Филина колется сильно. Краски осеннего леса тускнеют, ноги слабеют. Это из-за меня Филину так досталось, а теперь он отказывается от любой помощи. Ноги готовы подкоситься, в носу щиплет, слезы готовы: по первому зову, хозяйка! Вот правда, сказал, как ударил. Вот ведь!.. — Ничего, Леголас, он это тоже не со зла. Может, ему нужно время побыть одному… — Да какое время в одиночестве ему поможет! Только свихнется на своей правоте и «я никому не нужен и мне никто не нужен»! — впервые вижу Леголаса разозленным. Он стискивает челюсти и сверкает глазами и впервые становится похож на Трандуила. Я не знаю, что ему сказать. Скорее всего, так и будет. Но как говорить с таким Филином? Тоже ведь невозможно. Дупло грохает, со стен осыпаются лесные сокровища, Филин снова совсем не по-совиному кричит. — Плевать, пусть он хоть сто раз считает, что будет лучше, если от него все отвернуться. Я приду сюда завтра, когда он угомонится и еще будет прощения просить, что накричал и выставил! — убежденно произносит Леголас, оборачиваясь и чуть не грозя пальцем дому друга. Уверенности Леголаса можно позавидовать. Я отпустила всех легче. Не могу: еще хоть один кирпичик вины сверху положи, и спина сломается. И что я тогда Финдекано скажу? Отбрасываю кирпичики с именами Немтосса, Малган и Филина. Они все равно ушли и не дают подойти к себе сейчас. Но ведь однажды надо будет со всеми снова говорить. И не дрожать, как осина на ветру, от совиных криков. Надо укреплять фундамент. Вода у берега совсем теплая, даром, что осень уже хозяйничает в лесу. Река коричневая от болотного торфа, в камышах квакают лягушки. Я захожу все дальше и дальше, моча подвернутые штаны. Вода мягко обнимает и зовёт дальше, я не выдерживаю, выскакиваю на берег, выправляю рубаху, стаскиваю штаны и бегу нырять с головой. Под водой хорошо, спокойно, тихо. Испуганные рыбки шарахаются в стороны от поднятых пузырьков. Когда выныриваю, ветерок касается мокрых волос, обдает приятной прохладой лицо. Финдекано смотрит на меня с берега с мягкой улыбкой. Я все время делаю вид, что такой взгляд меня не тревожит, а только успокаивает. Рядом с Финдекано иногда — не всегда — сердце поет. И я не знаю, что с этим делать, становится тяжело, хочется даже от сильной радости уйти, только чтобы покой. Приходится успокаивать воде. — Вода теплая, не пойдешь? Финдекано как будто ждал, что я его позову. Стаскивает рубаху, скидывает оружие на землю к обуви, с веселым криком заносится в воду. Рыбы недовольно уплывают подальше. Я довольно улыбаюсь. Течение в речке сильное, хотя не сразу заметно. Я чувствую, что, если отойду от берега, оно подхватит меня и понесет далеко. Я делаю этот шаг и сразу начинаю быстро плыть в обратную сторону. Борюсь с течением. Оно непонимающе обтекает меня и толкает назад. В эти блаженные мгновения я могу ни о чем не думать, только двигать руками и ногами изо всех сил. Мышцы с непривычки устают очень быстро, особенно руки, и я сдаюсь пока. Финдекано за локоть притягивает меня обратно в заводь, где вода спокойнее. Видит, что я немного расстроена, что быстро устаю от таких простых вещей. — Будешь тренироваться, и тело снова станет сильным. — Я, знаешь, не очень хорошо стреляю из лука и не так легко хожу по деревьям, как лесные эльфы, но плавала я всегда хорошо. — И будешь снова, — Финдекано ободряюще улыбается. — Только не переохладись. — Не дай Эру, вы с Элрондом на пару будете меня опекать, когда он приедет, — я смеюсь, но смех, как бывает теперь часто, обрывается. Элронд точно приедет. Если только сестра ему скажет, точно приедет. Но так расстроится. Надо бы окрепнуть к его приезду. Я снова лезу к середине реки, но Финдекано не отпускает меня. — В другой раз, Алассэ. Не все сразу. Я не хочу, чтобы мне что-то запрещали. Даже из любви. Если бы я была в Садах Ирмо и запрещал бы мне Ирмо, я бы, пожалуй, и послушалась. Но когда так делает Финдекано, мне действительно кажется, что он смотрит на меня как Ирмо на своих подопечных, как родитель на упрямого ребенка. Но если это так, то мне это не надо. Может быть, Гвоздь, Немтосс и Малган ушли, чтобы им никто, не важно, кто, не говорил, что делать и чего не делать. Чтобы излечить себя свободой одиночества, когда только ты и мир. И с миром, как с Ирмо, не на равных, но честно, и ладить легче. Меня тянуло в пустыню или одиночные странствия жутко первые десятилетия после ухода Келебриан. И было ужасно оттого, что ничего этого нельзя, чтобы не расстроить Элронда. И все это в итоге вылилось в то, что я, почуяв свободу, рванула на стычку с драконом. Пусть было и не совсем так, но все же. Мы выходим из воды, и я осторожно рассказываю это Финдекано. Темно-синие, уже не такие яркие, как прежде, глаза смотрят с пониманием. Но в процессе моего рассказа Финдекано заставляет меня снять свою рубашку и надеть его, сухую. Все это немного неловко, но мило, и я стараюсь особенно не думать. — Я не хочу быть еще одним твоим… Непроизнесенное нехорошее слово «надзиратель» повисает в воздухе. — И не думаю, что ты ребенок. Или что я спасаю тебя. Я просто… беспокоюсь. — Я знаю, и я ценю, потому что, — ну давай, повинуйся желанию, договори, — потому что давно обо мне так никто не заботился. Но я не хочу, чтобы ты действительно ходил за мной как мать или как лекарь. Если ты можешь быть просто другом, это было бы лучше всего. — Но и друзья беспокоятся. — Да, Финдекано, для такого хорошего друга, как ты, это плохой пример, — я наклоняю голову и улыбаюсь. — Но в моей памяти еще свежо воспоминание, как ты против воли бросил меня в озеро, тогда ни ссадины на моих локтях, ни истошные вопли тебя не остановили. Финдекано прикрывает глаза и вздыхает. — Теперь бы я так не поступил. — И почему? Было весело. И я всерьез не обиделась на тебя, даже когда ты только поднял меня с земли и я знала, чем кончится. Это река, — я обернулась к воде, которая журчала весело и тихо, как будто нас в ней и не было, — она же не убьет меня, — Финдекано вздрагивает и поднимает глаза, и прежде, чем там появится что-то больное, я быстро продолжаю, — ну что, разве то, что меня отнесет течением до изгиба берега или камня, что я заработаю ссадину и впредь буду оценивать свои силы точнее, так плохо? Стоит ли действительного запрета? — Так вот, чего ты хочешь. Урока? — он горько усмехается. — Я хочу снова стать сильнее, Финдекано, — на исходе терпения растолковываю я. Комаров у воды больше, и они, не стесняюсь кусают голые еще мокрые ноги, и мне приходится одновременно тщательно подбирать слова и следить за кровососами. — Хочу доверять ногам и рукам. Сама принимать решения. Может, это и прозвучит глупо, что такое вообще возможно, но эти полгода… действительно такие длинные, что я забыла многое из того, что было до. И для меня это способ вернуться к себе прежней, а вернее — обрести себя новую. — Дар красноречия у тебя не иссяк, это точно, — Финдекано вздыхает и наконец смешок слетает с его губ. — Я бы хотел того же. И еще хотел бы встретиться с твоими друзьями майар, чтобы послушать, какое слово они найдут для тебя. Это он говорит так горько, что я не выдерживаю и рывком обнимаю его. Кожа Финдекано под пальцами нежная и мягкая, чуть прохладная от капель воды. — Пусть их слова я услышу от них. Для меня достаточно того, только того, что ты рядом и готов поддержать. Это больше, куда больше, на что я могла надеяться. И твоя помощь неоценима. Но я. Я не могу цепляться за тебя, как за Гвоздя и Немтосса, как за Килиана. Я просто… — Я не делаю ничего, из-за чего ты могла бы так благодарить меня, — Финдекано обнимает меня в ответ. Мокрые волосы ложатся на плечо, а от дыхания становится теплее. — Ты мне ничего не должна, Алассэ. Если хочешь идти в реку, я не стану тебя больше удерживать. Я думал, так будет лучше, но мне тоже предстоит многое узнать. Можно я буду рядом, чтобы помочь тебе, если случится острый камень или тебя отнесет дальше? — Конечно. Ну вот, Финдекано, я говорила тебе про дружбу и веселье, а в итоге вот мы снова чуть не ссоримся и не плачем, — я шмыгаю носом. — Мне бы хотелось, чтобы эта Радость в моем имени, которым ты меня называешь, была между нами чаще. Но пока как-то непросто выходит. — Неужели ты так отвыкла общаться с эльфами, что думаешь, будто это всегда легко и радостно? — Финдекано натянуто усмехается, не отпуская. — Я надеялась, что когда мы встретимся, я буду знать больше ответов и находить их в сложных ситуациях, чтобы они решались быстро и легко и действительно была радость. — Боюсь, мы сами не обладаем таким даром, ты бы разочаровалась. Финдекано хмыкает, по плечу бежит теплое дыхание, по спине — мурашки. Он, может быть, тоже чувствует это, поэтому поднимает голову и неловко отстраняется. Я чувствую себя так глупо, одновременно и откладывая этот разговор, и страшась того, что я для него буду только той, кого нужно жалеть и прощать. Или что я вцеплюсь в него мертвой хваткой, хотя на самом деле нужно другое и мне, и ему. Не время. Не время. Это «время» ждать тяжело почти так же, как ждать побег. — Река… пусть, в другой раз. Меня совсем комары заедят, пойдем во дворец. — Знаешь, когда я жил у моря, меня дети прозвали Морнифином. Я еще тогда подумал, что вы бы с Морьо посмеялись. Морьо и посмеялся. — Да, Финдекано, с чем боролся, на то и... — я улыбаюсь, не могу не улыбаться. Солнце греет босые ноги и сидеть на нагретом камне тепло. Вдалеке собираются тучи, можно будет бегать под дождем, а потом завернуться в одеяло и лежать и смотреть в открытое окно на то, как дождь бьет по кронам деревьев и сбивает листья. Как будто я действительно ребенок. Эта теплая осень — второе лето, настоящий подарок. Это от Финдекано столько тепла, что хватает на весь лес. — Мне называть тебя так? — Попробуй. Отзываться, правда, не обещаю. — Тогда, может, Фингон Отважный? — я притворно задумываюсь и делаю серьезное лицо, подобающее такому серьезному имени. — У тебя есть другие имена? Может, мне стоит узнать какое-нибудь из них? — коварно спрашивает Финдекано, тоже с наслаждением вдыхая свежий лесной воздух. — Были какие-то. Но если разболтаешь кому! — Да кому мне разбалтывать! — Финдекано смеется глазами. — Меня Иннара с Ятульмалем назвали Хэку. — Хэку, — Финдекано задумчиво произносит неизвестное имя и смотрит на меня, примиряет. — Это на языке восточных людей? — Да. И было еще второе. Но я, честно говоря, не очень уже помню. Оно означало «вечно молодая». Ургель-Залу, что ли. Я тогда жила рядом с людской деревней, и они удивлялись, что я не меняюсь ни лицом, ни телом за годы. — А что значит первое? — Оно значит «ребенок». Мне казалось тогда, что я уже познала жизнь за все это время в пустыне. А Иннара с Ятульмалем пришли и сказали — ребенок. С Иннарой даже мне спорить чревато. Так что ребенок так ребенок. А других имен ко мне не приставало, кажется. Кена — довольно простой набор звуков, с ним так или иначе все справляются. Я задумываюсь и улыбаюсь далекому-далекому воспоминанию. Улыбаюсь, перебирая старые картины в памяти, которые вызывают только легкую светлую грусть. Даже если это было не со мной, другие действующие лица все еще пробуждают тепло в сердце. — А нет, знаешь, было еще одно. Я притворялась юношей, чтобы учиться в Академии в столице Гондора. Кажется, меня звали Элатар. Финдекано удивлённо поднимает брови. Он знает, что я не шучу, еще ни разу не шутила про то, что было, но так и подмывает однажды сказать какую-нибудь ерунду и посмотреть, поверит ли и точно ли рассмеется? — Килиан не рассказывал тебе? — Нет, он говорил вскользь про Академию. И больше про Нимродель. Я грустно улыбаюсь. — Да, о ней стоило рассказать. Она удивительная. Килиан не дожил до того, чтобы узнать, как она жила в Гондоре. Давай я расскажу тебе с начала. Меня туда еле приняли. Я думала, что отлично написала экзамены по языкам и истории, но учителя из Академии было не слишком впечатлены. Папа бы посмеялся... Учитель Келантар, Малкир, Нимродель, будни ученика, Эарнур, Элли — моя первая подруга, еще до сближения с Арвэн. Столько всего вспоминается и на сердце становится теплее и легче. Почему эти драгоценные воспоминания растерялись? Я собираю их заново, радуюсь, рассказывая Финдекано какую-то ерунду про то время и удивляясь вместе с ним. Первые холодные капли падают на лицо. Ливень начинается быстро, деревья закрывают землю иногда очень плотно, под ними и из-за туч очень темно. Мы стали бы отличными героями людских сказок: маленькими жителями волшебного леса. Сейчас осталось спрятаться от дождя под цветочный лепесток и успокоить беспокойных, боящихся грома мышат. Я чувствую, что мы с Финдекано создаем новые воспоминания, которые, может, потом тоже будут ранить. «А помнишь как в первую осень после встречи мы застали дождь в лесу и промокли до нитки? Я была такая счастливая, что можно бегать под дождем. И дождевые капли падали куда угодно, только не на язык, когда я откидывала голову и подставляла лицо дождю, а ты подставлял тоже и дышал глубоко. А потом мы быстро побежали греться, потому что уже не лето и в северном Лихолесье уже прохладно». Может быть, потом, когда я буду совсем окрепшей и счастливой, и раны не просто зарастут, а шрамы сотрутся со временем, как стирается узор на камне от ветра и воды, может быть, тогда мне будет грустно вспоминать о том, как я радовалась во времена, когда все печалило. Но пока я только радуюсь и ничего не хочу знать кроме песни теплого дня и грозы. Одной из лучших, что придумали Илуватар и Валар. Финдекано часто мне что-то рассказывает и тогда мы вообще не ссоримся и не спорим. Мы не ссоримся и просто так, но многие разговоры тяжело ложатся на сердце. Финдекано не обижается на меня, потому что мне можно после Крепости быть капризной и непостоянной. Финдекано хмурится, когда я говорю ему это. Это не капризы и непостоянство, Алассэ, это боль, которую я не хочу приуменьшать. И совершенно точно твоя реакция после всего пережитого нормальна. Я говорю обычно мало. И он тоже знает, почему. Потому что о Крепости говорить не хочу, а то, что было до — как будто не со мной. Даже наши общие детские воспоминания, которые я достаю из закоулков памяти сама, сначала радуют, но потом неизменно печалят. Какие-то истории кажутся настолько невероятными, что я почти не верю, что они произошли со мной. Иногда все же говорю. Заплетая Финдекано косу, рассказываю про то, как случайно заключила договор с драконом. Волосы, уже привыкшие к свободе и компании колючек и веточек, распутываются и укладываются ровно неохотно. Но Финдекано, кажется, все равно нравится. Я рассказываю почти весело, но на моменте, где дракон Смауг решает нарушить договор, веселится сложнее, потому что воспоминание о гномах и даже гномьем короле, пропавшем, но я-то знаю, полуживым в Крепости, — еще свежо. Коса остается у меня в руках, Финдекано недоуменно оборачивается. — Договорилась с драконом? Неужели все, о чем ты не торопишься мне рассказывать, опасные приключения, похожие на сказки, а, Хэку? — Финдекано и хмурится, и улыбается. Шутит, но в шутке и доля правды, в которую он верит. Его улыбка прогоняет воспоминания о сырой темнице и бормочущем что-то старике, до разума которого не дозваться. От голоса Финдекано, когда он веселый, тепло разливается по телу и тоже хочется улыбаться. — Не Алассэ уже? Ну как скажешь, Морнифин, — говорю я в шутку, чтобы снова он повеселился, но эту шутку Финдекано не принимает, перехватывает одну руку со своей косы, тянет на себя и целует ладонь. — Всегда Алассэ. Так хорошо, но еще так больно от этого. — Боюсь, такое приключение только одно, — я смеюсь, чуть не вырываю руку и доплетаю косу. — Не обидишься, если скажу, что я рад? Я от вашей встречи с рауко несколько недель отходил, когда Гваэдор рассказал. А он вообще даже забыл сначала, как само собой разумеющееся. — Не обижусь, — я смеюсь снова и чувствую, что просто тепло и радостно, не так, как когда целуют руки, а как когда просто вместе смеются. О, поверь, и дракон, и балрог — детский лепет по сравнению с Кохирой. — Но вообще, кто бы говорил. Надеюсь, Майтимо тебе что-то веское сказал, когда подарил драконий шлем! — А то! Там еще такая формулировка мерзенькая была… Я улыбаюсь, представляя лицо Нельо, когда он Финдекано «хвалит» за проявленную отвагу. Мысли о драконах и гномах тоже кажутся легче. Разве я бы удержала Смауга от нападения на Эребор, если не удержал Хьяменкадил и его слово? Я рада, что хотя бы эту вину на сердце не чувствую. Косу завязываю каким-то лежащем на столике зеленым шнурком, каким перевязываю пучки трав, лежащие тут же. — Золотых лент нет, прости уж. — Ничего, я тоже хочу новые воспоминания. Как будто довольно времени уже с золотыми лентами походил, пора пробовать что-то другое, — Финдекано улыбается, смотря на перевязанный кончик косы. — Теперь моя очередь. Не передумала подровнять волосы? Я накрутилась перед зеркалом с новой прической и честно говорю Финдекано, что хотя он и мастерски меня подстриг, я не могу дождаться, когда волосы отрастут. — Ты не хочешь попробовать заживляющую мазь? — Финдекано смотрит на мою руку, которой я ощупываю затылок. — Тут они не помогут. Я знаю много рецептов и, поверь, они бессильны. Это уже просто есть. Финдекано думает, что пока не перепробованы все варианты, так решать рано. Недоверчиво хмурится. — Мне не мешает, — я смотрю на обе кисти и вижу просто привычные уже отметины. — Не мешают и не болят. А в Аман пугать нераненых эльфов я пока не собираюсь. — Ты прекрасная, Алассэ. Со следами Крепости или без. Я подумал только, что они будут напоминать тебе о зле и боли, — Финдекано вздыхает. Море в глазах снова сереет. — Едва ли я об этом когда-нибудь забуду. А если и забуду, то не потому, что спрячусь от воспоминаний. Или от тех, кто напоминает, — я встряхиваю головой, отгоняя поднимающуюся не то злость, не то обиду на Немтосса. — Там я только и делала, что бежала от собственных мыслей и ощущений. Здесь так не выйдет, это я понимаю. Так что бежать все время не хочу. Хотя бы к этому я могу привыкнуть, — я рассматриваю руки еще раз и улыбаюсь. — Ты права, — помолчав, соглашается Финдекано. — Главное, что раны зажили. Они не использовали, слава Эру, зачарованный метал или темные чары. — О, едва ли они это умеют, — я хмыкаю, веселясь. — Там, кроме призраков-кольценосцев, темными чарами владеть некому. Измельчали враги-то, очеловечились все! Финдекано моего веселья не разделяет, но мне действительно кажется, что это забавно. — Мне Гваэдор рассказал, что тебя когда-то ранили темным клинком. Тебе это не мешает? Я могу спеть Песню Силы… — Нет, даже шрама не осталось, — я пожимаю плечами. — Неприятно, конечно, было, но только первое время. Спасибо, Финдекано, — я ловлю его задумчивый взгляд и стараюсь, чтобы в голосе и взгляде отразилось тепло, которое я чувствую от его заботы. — Я не могу трястись над каждой царапиной. И тебе не советую из-за этого волноваться. Давай побережем твое волнение до чего-то хорошего. — Ты мудрее, а я все не могу привыкнуть, — Финдекано вздыхает и качает головой. — Пора бы привыкнуть, ты очень повзрослела. Извини меня, я просто привык думать о той тебе. Теперь рад привыкать думать о новой. — Я была вздорной девчонкой тогда. Теперь, конечно, все иначе. Я вздорная взрослая женщина, — я широко улыбаюсь. Финдекано смеется в голос. Некоторые дни я просто провожу сидя на окне. Комары и мошки ушли в зимнюю спячку. Лес готовится ко сну, и я тоже укутываюсь в теплый плед. Переплетение ветвей не дает увидеть простор, но кое-где, где нет не сбрасывающих покров елей и зимних дубов, я вижу небо и неровный горизонт верхушек, уходящий вдаль. Мне нравится просто сидеть и смотреть на лесную жизнь. Она почти незаметная, но если к ней приглядеться, можно заметить игры белок в ветвях, осторожного клеста на стволе сосны, танец опадающих золотых и коричневых листьев. Мне нравится не думать ни о чем, становится листиком или веточкой, проросшей на подоконнике и смотрящей за жизнью огромного леса. Иногда я вглядываюсь в золотое переплетение нитей, стараясь при этом не терять ни колыхание листьев от ветерка, ни стук клеста. И тогда мне кажется, что и я могу стать нитью или светом в этих нитях и путешествовать от верхушек прямых сосен до запутанных корней за мгновение. Я не бегу от всего настоящего и прошлого, бегу только от привычного дробления времени, распорядков дня, еды, занятий, мыслей. Они хорошо помогают, также как же распорядок дня помогал нам с Килианом в пустыне, но иногда нужен перерыв. Когда я погружаюсь в созерцание леса, привычная, никуда не пропадающая тяжесть на сердце немного блекнет, отходит назад. Становится легче дышать. И еще мне нравится представлять, что это какой-то сильно далекий от всех эльфийских поселений аманский лес. И что мы сидим с Макалаурэ — почему-то именно он вспоминался чаще всего после рассказа Финдекано — и молча смотрим на ветки и листья. Иногда мне кажется, что я почти слышу тихий перебор струн, и становится сразу очень спокойно. Кано, наверное, правда, не смотрит, а слушает. Но чувствуем мы в итоге одно. Иногда Финдекано приходит и тоже садится ко мне на окно, я двигаюсь, скидываю ноги вниз или двигаю их ближе к себе, и мы долго сидим так в тишине. Я смотрю только на лес и чувствую успокаивающее тепло Финдекано рядом. Финдекано однажды приносит арфу. Я не могу не подколоть его, что раз он с арфой пошел к Ангамандо, удивительно, что не привез из Амана. Финдекано улыбается и качает головой: многое изменилось, там, где арфа нужна была раньше, сейчас не нужна. Ну может. Финдекано тихо перебирает струны, как будто знает, что я так и представляла. Конечно, полная глупость представлять Макалаурэ, когда рядом наконец чудом обретенный вновь дорогой Финдекано. Но сама мысль о втором старшем брате успокаивает. Хотя грустно тоже становится. Финдекано прекращает играть и еще долго задумчиво и молча наблюдает за лесной жизнью. Я беру арфу у него из рук и осторожно касаюсь нескольких струн. Звуки, чистые и дикие, неподвластные мне, наполняют комнату и прыгают в лес. Арфа моих пальцев не слушается. Я почему-то так и думала. Финдекано думает, что я расстроюсь, но я не расстраиваюсь. Только думаю, что без Кано больше играть никогда не получится. Придется подождать встречи. — Я бы хотела так еще лет тридцать с ряду, — не оборачиваясь, мечтательно говорю я. — Чтобы все это время был конец лета, чтобы солнце подсвечивало лес на закате и чтобы мы с тобой сидели здесь. Я говорю это вслух почти случайно. Расслабившись и не поставив себе десять преград и проверок «а это не звучит жалко?», «а он поймёт, что я понимаю, что это на самом деле невозможно?», «его это не расстроит?». — Да, я совсем не против. Я знаю, что такое не для него. Финдекано всегда был деятельным, может, в детстве подражая Феанаро, а потом и сам уже. Когда он рассказывал про свою эту — новую — жизнь, заполненную работой на благо Тириона и новых его жителей, разговорами с множеством эльфов, путешествиями, встречами с моими братьями, морем, музыкой в конце концов, он улыбался всегда. И я в который раз спрашивала себя, что здесь, в этой жизни в Эндорэ, может быть такого, на что он действительно готов променять свое счастливое время в Амане. Ответ не находился, и я почти заставляла себя не чувствовать вину, что ему приходится так праздно и часто невесело проводить время со мной. Финдекано чувствует несогласие в моем молчании. — Мне кажется, что ты снова думаешь о том, что в чем-то виновата, — я оборачиваюсь, пойманная, и вижу понимающий взгляд. Снова поймал меня и будто за разбитую вазу отчитывает ребенка: ты могла пораниться осколками, надо быть осторожнее. — Наверное, мне стоило сказать об этом сразу, чтобы не возникло недопониманий. Финдекано чуть вздыхает, у меня холодеет сердце и потеют ладони. — Давай только не здесь. Я спрыгиваю в комнату и отхожу от окна к кровати. Чтобы, если он мне скажет что-то, что меня не обрадует, это воспоминание не мешать с воспоминанием о часах наблюдения за лесом. Финдекано видит мое беспокойство, не спорит, тоже встает и отходит от окна. Стоит на расстоянии шагов пяти от меня. Не слишком близко, но и не далеко специально. — Я приехал сюда не потому, что считал, что должен. Я действительно предлагал тебе руку и сердце когда-то, но я не настолько благородный, и не настолько дурак, чтобы приезжать сюда после всех этих лет из-за этого. — Слава Эру, — я выдыхаю и оседаю на кровать, облокачивая голову на согнутые руки. Кровь стучит в висках, мне страшно только оттого, что мы об этом говорим, но вместе с тем от его слов становится немного легче. Когда я поднимаю на Финдекано взгляд снова, он все также стоит в пяти шагах и смотрит на меня серьезно. Только чуть подрагивающие пальцы опущенных вдоль тела рук выдают волнение. Если бы эти пальцы сейчас легли на струны, тоже вышел бы тревожный дикий звук. — И не потому что думал, что тебе необходима моя помощь. По тем сведениям, которые у меня были, я видел, что ты хорошо справляешься и сама. Я грустно улыбаюсь уголком рта. Ну да. — Моя жизнь после возрождения была насыщенной встречами и событиями, но мне всегда недоставало тебя. И у меня не получалось просто отпустить эти мысли. И еще чем больше я узнавал о твоей жизни, тем больше меня беспокоила жизнь Эндорэ вообще. Я долго пытался не думать об этом, но не сработало. Не считай, что я был несчастлив. Но однажды я просто решил, что теперь хочу приехать в Эндорэ и встретиться с тобой больше, чем просто проживать жизнь в Тирионе день ото дня. У меня не было никаких ожиданий от нашей встречи. Конечно, — Финдекано нервно дергает головой и переводит взгляд на окно, — я представлял разные исходы. Но я был готов ко всем. Если бы ты захотела попробовать вспомнить, на чем остановились наши отношения когда-то, я был готов попробовать. Если бы ты об этом не думала и видела во мне друга и брата, я был бы рад быть им. В конце концов, если бы мне твоя дружба и компания нужны были больше, чем тебе мои, я подумал, что есть много чего в Эндорэ, куда я могу приложить свои силы. Я слушаю его, затаив дыхание. И боясь пропустить слово, и все время отвлекаясь, чтобы проверить, убедиться, что это на самом деле. Вот он стоит, в какой-то серой лесной тунике, коса с зеленым шнурком спускается на грудь, черные брови нахмурены, пальцы напряжены. Финдекано не похож на себя прежнего. Не похож ни на кого. — Я забыл о том, как здесь бывает, — Финдекано горько усмехается и возвращает взгляд на меня. — Что это не Благословенная Земля и я могу застать тебя… после того, что точно случится было не должно, и все же случилось. Извини меня, Алассэ, мне стоило подумать об этом раньше и раньше тебе сказать, чтобы ты не додумывала что-то из-за моего молчания. Я не… Я просто хотел объяснить это тебе, как я жил и думал, чтобы подтвердить свои слова, что я не жалею, что я здесь. Это мой выбор, и ты совершенно не несешь ответственности ни за него, ни за оправдание каких-то неведомых моих ожиданий от нашей встречи. Я ценю, что ты стараешься меня не расстраивать лишний раз, но ценю и твою искренность, потому что расстраиваюсь я от нее ненадолго, но надолго ей радуюсь. — Искренность… Боюсь, у меня не много для тебя сейчас ее, — я сжимаю руками одеяло, следя, как складки лучами расходятся от пальцев. На Финдекано снова смотреть тяжело. — Я не претендую на то, чтобы ты говорила мне обо всем. Но я готов к тому, что ты будешь мне говорить все, что хочешь. — Нет! Так не бывает, — раздражение, тоска, радость, страх смешиваются в сердце, я не могу справится с вновь охватившим меня волнением. — Не обещай мне лучше ничего, чем если я не выполнишь! — я поднимаю глаза и вижу, что Финдекано вздрагивает. — Я не хотела, чтобы ты меня такой видел. Не только потому, что я сама себе такой не нравлюсь, но и потому что тебе надоест, что я могу говорить и делать, мои горести тебя утомят. Ты говоришь мне, что не жалеешь ни о чем, но через месяц, год, больше, скажешь ли то же самое? И я не хочу тебя винить, но и не готова верить в это. Так что не… я правда благодарна тебе за то, что ты здесь, но мне достаточно того, что ты пока просто здесь, даже если потом уйдешь. Но не обещай. Я вцеплюсь в тебя, и не смогу встать на ноги сама, когда ты уйдешь… На середине этой прочувствованной речи я не выдерживаю, отворачиваюсь и смотрю на золотистую от солнца и осени листву и говорю все это ей. В груди почти больно, и я злюсь, что снова кричу, но слова вырываются быстрее, чем я успеваю их схватить. Я закрываю лицо руками, прячусь от всего. — Это из-за того, — Финдекано подходит и опускается на корточки у кровати, его голос дрожит, — из-за того, что я не сдержал обещания? Я обещал заботится о тебе и быть рядом, но сначала упустил, потом знал других девушек, а потом не приехал сразу, как узнал? Что не искал… — Да, конечно, нет! — я раздраженно отнимаю руки от лица и застываю от почти скорбного взгляда Финдекано. Море больше не золотится искрами, тяжелая вода тянет на дно. — Забудь об этом: и о предложении этом дурацком, и о том, что я злюсь из-за этого из-за того, что ты не примчался ко мне сразу на всех парусах, и тем более из-за девушек. — Финдекано снова хмурится. — Ты тоже не несешь ответственности за мои решения. Я пропала, а вы закономерно посчитали — погибла, по собственной глупости и неосторожности. И слава Эру, вы жили дальше. И если бы я так ждала чего-то от тебя, я бы первым делом после пробуждения здесь попыталась бы вернуться в Аман. Хочешь искренность, пожалуйста! Сначала я действительно тосковала по тебе и обрадовалась, когда Галадриэль сказала мне, что ты не женился в той жизни. — Финдекано грустно усмехается. — И даже потом я долго думала, что когда мы встретимся и я уже тоже буду пожившая, повидавшая мир, то попробую с тобой построить отношения. И только потом я начала надеться, что ты на самом деле того же не ждешь, потому что я не представляю, как может быть счастливой жизнь, если бы ты меня ждал и даже не имел надежды увидеться. И я смирилась давно в мыслью, ну почти, что ты счастлив без меня, и так бы и думала. Но ты приезжаешь сюда, такой весь бесконечно добрый и терпеливый, именно тогда, когда я пропадаю, когда я наиболее уязвимая и жалкая, чем за все эти годы. И я даже не могу думать о том, что я могла бы к тебе чувствовать, потому что большую часть времени я хочу ни о чем не думать. И стараюсь только справляться с маленькими делами. Бороться с течением реки, готовить отвары и собирать травы и смотреть на лес, — я машу рукой на окно, глаза сухие, но сердце почти разрывается. — И когда все так, я не могу поверить и в то, что ты действительно готов сидеть со мной и ждать, пока это закончится, потому что радости в этом мало, а закончится это может очень-очень нескоро. Если закончится вообще. И после всех этих лет, когда я желала нашей встречи, я разве могу не винить себя, что делаю тебя несчастливым, когда хотела наоборот? И верить, что ты останешься, когда остальные, к боли привыкшие больше, и то уходят! Конец фразы эхом дребезжит под потолком, голос такой же непослушный и немелодичный, как арфа в моих руках. Морщусь от него. Финдекано все также смотрит на меня глазами тяжелой воды. — Я не такой прекрасный, каким ты меня описываешь, Алассэ. Но все же что меня делает счастливым или несчастливым, позволь мне самому решать. Я вздрагиваю. Злится. — Хватит, Алассэ. Надо изгнать за пределы мира того, кто положил все эти горестные мысли в твою голову, но только это не поможет тебе. Я знаю, что тебе страшно мне верить, но я прожил долгую жизнь, немало в Эндорэ и немало после возвращения из Мандоса. Я испробовал многое и достаточно себя изучил, чтобы понимать, что мне нравится и не нравится. И только из-за того, что я наконец рядом с тобой, после всех этих лет, когда переживал неизвестность твоей судьбы, мне легче. А ты ничуть не жалкая и не слабая, ты удивительная, добрая и сильная. И ты восстановишь силы и мир в душе. Если я могу быть твоей опорой в это непростое время, я ей буду. И не говори мне, что я должен быть несчастен из-за этого. Финдекано говорит это жестко. Впервые жестко за все время, что я снова знаю его. Видимо, ему это уже порядком надоело, раз даже привычная терпеливость и мягкость в общении ему отказали. Не кричит диким криком, как Филин, и я не дрожу, просто смотрю на него испытующе. Сопротивляться желанию поверить во все это все сложнее. Финдекано смотрит на меня прямо, глаза горят. Может, и похож на себя прежнего. Раньше тоже умел так смотреть. — Если бы я тебе поклялся в первое мгновение, как тебя встретил, всегда быть рядом, это было бы более самонадеянно и глупо. Но я с тобой сейчас каждый день, дни разные, но все, даже тяжелые, того стоят. Наконец я просто устало киваю головой. — Хорошо, пусть так. — Хорошо, — выдыхает Финдекано, успокаиваясь. Осторожно касается моей руки кончиками пальцев. Я ловлю их и пожимаю. Он напряженно улыбается. — Прости, что я раскричался. Все это можно было сказать спокойнее. — Ладно, легче принять, что и ты неидеальный, — я хмыкаю, Финдекано нервно усмехается. — Повезло мне, конечно, что ты уже после Майтимо и Ириссэ сюда приехал… Финдекано чуть морщится. — Давай, когда ты будешь чувствовать себя лучше, а это обязательно случится, потому что ты молодец и хорошо справляешься, мы вернёмся к этому разговору? Я согласно киваю, перебирая его пальцы своими. — И еще давай, если Артанис или Элронд не приедут в течение семи дней, мы уедем отсюда? Тебе нужен кто-то, с кем ты можешь говорить свободнее, чем со мной, но здесь таких сейчас нет. Поедем, куда захочешь, хоть в пустыню. Найдем Иннару и Ятульмаля, или найдем Гэндальфа, — Финдекано говорит убеждено. Надеюсь, они приедут, потому что я не хочу уезжать и сбегать, и оставлять Немтосса, он ведь все еще где-то в лесу, Нориэль, Малинэна и Авара. И даже Филина. Гвирит и Лаэтор справятся. Уже справляются, но остальные? Да и фундамент... — И потом, когда ты окрепнешь, мы можем вернуться сюда. — Посмотрим, может, приедут. Я отвожу глаза. Финдекано ничего не говорит. Я бы очень хотела, чтобы Иннара был здесь. Иннара бы не говорил мне, что делать, как Гвоздь. Иннара бы подталкивал меня к своим решениям и говорил бы со мной так, чтобы я сама находила ответы. — Хочешь… пойти на пробежку? Или можем походить по ветвям. Или поплавать? Все это мы делаем не только для развлечения, но и для большой цели, в которую взаправду верится с трудом. — Нет, — я оглядываюсь на темнеющий лес за окном, — сегодня не хочется. Сходи, если хочешь. Может, стоило бы сходить, последние теплые дни. Но не хочу. Ничего. Даже смотреть на лес снова. — Тогда как насчет сходить на кухню? Я испеку грушевый пирог… — Ты теперь и такое умеешь? — я моргаю, перевожу взгляд на Финдекано и невольно чуть улыбаюсь. — Конечно, Ирион меня поднатаскал, — Финдекано тоже легко улыбается. — Получался несколько раз довольно вкусный, Финдарато оценил. — Ну раз Финдарато оценил… — А потом мы можем взять пирог и пойти смотреть на звезды к звездочету. Или танцевать у костра, сегодня собираются, мне Медэльлот сказала. Финлас там тоже будет. И Броневель собирался. — О, ну он-то конечно, — я хмыкаю, с улыбкой вспоминая любовь Броневеля к праздникам, а пуще — к эльфийкам и вину. — Или можем никуда не ходить. Ты, может быть, хочешь отдохнуть? — Давай начнём с пирога, — решаю я, прислушиваясь к себе. По крайней мере утолить голод — хочу. Сестра действительно приезжает через несколько дней. Стоило бы почувствовать ее приближение по тому, что лес стал светлей. Пусть я и знаю, что мне кажется, но ее теплые улыбка и взгляд прогоняют осеннюю хандру, которая резко захватила меня вместе с лесом. — Кена, бедная моя девочка, — Галадриэль соскакивает с коня, прижимает меня к себе рывком и утыкается в волосы носом. Совсем не по-галадриэлевски и не по-владычески. По-сестрински. — Не такая уж бедная, но утешительные подарки принимать готова, — я хлопаю ее по спине, бодрячком Кена, давай. — Я без подарков. Собралась быстро. Хотела приехать пораньше, потом решила вам с Финдекано времени дать, чтобы привыкли к друг другу, а потом все равно сорвалась и поехала. Про подарки я, конечно, шучу. Но сестра достает из кармана идеально сохранившийся золотой цветок меллорна. Волшебный цветок в неволшебных декорациях Лихолесья смотрится сказочным. Под ним можно и укрыться от грозы. — Я решила, что ты как обычно преуменьшаешь горе, но выглядишь действительно неплохо, — сестра придирчиво осматривает меня, вертя перед собой. — Финдекано меня кормит пирогами, — я легко хлопаю себя по возвращающимся в норму щекам. — И еще я бегаю и плаваю. Скоро буду выглядеть лучше, чем до… Ну пойдем, скоро дождь начнётся. Или на шум Трандуил выйдет. К сестре можно лечь на колени головой, и слушать, как живется в Лотлориэне, пока она гладит меня нежной рукой по голове. Или пока они с Финдекано вспоминают какие-то свои нечастые общие дела и еще менее частые проказы из Первой Эпохи. Или как Финдекано говорит об аманской жизни. Хоть есть, чем сестру порадовать. Я думала, она давно привыкла к мысли, что родители и братья живут счастливо в другом мире. Но она смотрит на Финдекано с жадной внимательностью, разговоры об Амане и семье будят в ней что-то, что обыкновенно спит. В ней просыпается словно связь, которая могла бы совсем истончиться за прошедшие тысячелетия. Во мне как-то нет. Кано вспоминаю и даже могу представить. Могу даже представить Финдарато. Но больше — ничего. Но не грущу из-за этого. Как можно грустить из-за далеких глупостей, когда с Галадриэль и Финдекано рядом уже целый Аман и даже больше — эндорский дом. Про Келебриан сестра спрашивает раз за разом, старается как будто не при мне, но я ее разуверяю, уж в этом точно нет необходимости. Я слежу за ними исподтишка и невольно сопоставляю. Финдекано более живой и человечный, с ним хорошо делать всякую ерунду и наслаждаться даже сбором желудей, или бегом наперегонки, или совместной готовкой. Когда у меня есть силы, Финдекано мне очень хочется развеселить и обрадовать, а Галадриэль — просто показать, что за меня не нужно волноваться. С сестрой по-другому, я чувствую, что пропасть между нами еще больше, чем раньше. Пусть есть надежный мост, но я хотела быть на одной стороне. Галадриэль остаётся иногда со мной на ночь, словно предчувствуя, когда воспоминания о Крепости снова нахлынут, и легко прогоняет их одним своим присутствием. В такие ночи я чувствую, что могла бы просыпаться в поту или в слезах, но сплю крепко и утром сестра и солнце встречают меня ласковой улыбкой. — Я совсем очеловечилась. А ты мой новый Ирмо, — я вглядываюсь в голубые глаза, как будто правда собираюсь увидеть там секреты плетения хороших снов. — Я не против им побыть, если тебе поможет, — она мягко касается щеки, отводя прядь с моего лица и чему-то своему хмурится. Майтимо столько лет пробыл узником, на уговоры Моринготто не поддавшись, Финдарато — никогда не скажу об этом при сестре — героически и трагично погиб, победив чудовище, Тельпэ — под пытками пусть и выдал сведения о гномьих кольцах, но боролся до конца, и об эльфийских Саурон ничего не узнал. И все еще о своих народах заботились. А я… попросилась в Мандос от первой боли, не вышло, и потом тоже, потом вовсе на коменданта работала. Вообще смысл сравнивать, я бы не уже и не пыталась, но вот Финдекано приехал, и я снова почувствовала свою в общем-то невольную причастность к легендарным родичам и их великим деяниям и мученичеству. Галадриэль все еще хмурится. — Если ты думаешь о чем-то с таким лицом, значит все наши с Ирмо усилия насмарку. — У каждого свой путь, Кена, — говорит она, помолчав. Веки тяжелеют, но перед побегом в сон сестра решает дать мне напутствие. — Никто из тех, кому пришлось через похожее пройти, тебя бы не осудил. И все те, о ком ты, наверное, думаешь, были бы рады, что ты цела и идешь на поправку. Напомню тебе, что из плена никто из наших доблестных родственников сам не сбегал. — Ой, видела бы ты этот плен… Тебе — на один зубок. — Тогда мы раскусим его и пережуем в порошок. — Очень страшно. — А ты что думала? Я не только Ирмо могу быть, но и немного Тулкасом. — Не надо. Из тебя Тулкас, как из меня Вана. — О, настолько похожа? — сестра усмехается. На вечно-юную, я думаю, я теперь похожа немногим больше Немтосса, цветы под ногами не растут, да и вообще. — Тебя мне вполне достаточно, — я двигаюсь ближе, устраивая подушку в сгибе ее локтя. — Можешь даже за моими снами не следить. Просто полежи рядом. Засыпая, чувствую легкие поглаживания по голове и слышу, как Галадриэль, чтобы уж совсем не петь мне колыбельную, мурлычет что-то тихое и без слов. Элронду ехать подольше, но он приезжает скоро. Видно, никому время привыкнуть друг к другу давать не собирался. Я смотрю из-за деревьев, как группа Имладриса спешивается у главного входа во дворец. Я, закутанная после плавания, спешу в купальни, где Медэльлот обещала согреть к моему возвращению воду. Я снова лучше плаваю и двигаюсь увереннее. Даже холодная вода не пугает. Хорошо, что они приехали сейчас. Элронд беспокойно спрашивает у Леголаса, который идет их встретить, где я. Я выскакиваю из-за деревьев и бегу к нему, надеюсь, что успею, пока он не обернется и не заметит меня. Но Элронд, в ответ на удивленные взгляды других эльфов, конечно, оборачивается. Мельком замечаю, что Глорфиндель улыбается. Элронд вопросительно поднимает брови. И даже когда я прыгаю на него и повисаю, как обезьяны в далеких лесах висят на ветках, Элронд все равно обеспокоено отстраняется меня и осматривает меня. — Кена! — начинает и замолкает. Волнуется, не знает, что сказать первым делом. — Я плаваю и восстанавливаю силы, — неловко говорю я, еле не отводя взгляд от этого слишком хорошо знакомого околострадальческого выражения лица. Я хотела, чтобы после беды с Келебриан он больше так никогда не смотрел. Долго старалась ему помогать возвращаться к жизни. И вот теперь… Элронд встряхивает головой, выражение с лица прогоняя. Смотрит внимательно и говорит все равно не спокойно, но говорит. — Плаваешь? Второй месяц осени на исходе. Ну, впрочем, это тоже хорошо, хорошо… — Элронд, ну не надо… — я чувствую, что сейчас расплачусь. — Хорошо, — сдается. — У меня был еще второй вариант приветствия, где я тебя ругаю. Он подойдёт больше? — Не знаю, зависит от степени твоего недовольства, — я все-таки снова обнимаю Элронда, утыкаясь головой в плечо. С отрастающих волос капли падают ему на походный плащ. — Крайняя, конечно, — ворчит владыка Обители, легонько похлопывая меня по спине. — Прости меня, пожалуйста, — очень тихо говорю я, и слезы все-таки приходят. — Ну все, все, — Элронд устало вздыхает, тоже не имея сил долго поддерживать шутку. — Я тебе книжек привез. — Книжек? — Да, там и людские сказки, и смешные истории про детей, и приключения мореходов… — Даже кулинарные прихватил, наверное? — с улыбкой в голосе спрашивает сестра, выходя во двор. — Все-то ты знаешь, госпожа Галадриэль, — ворчит Элронд. Интересно, что там такое Галадриэль ему в письме написала? — Обязательно отдайте их Финдекано, — смеюсь я, вытирая слезы и поворачиваясь к остальным прибывшим. Глорфиндель горит ровным огнем и смотрит глазами ясного неба. Очень хорошо, что по крайней мере он выглядит как обычно. Это успокаивает. Быстрые объятия внушают уверенность и твердость духа. Получше, чем холодная река. О чем я тут же сообщаю. Глорфиндель улыбается своей обычной полуулыбкой. Не ругается. Ну и отлично. Элронд, несмотря на то, что я написала Галадриэль, что чувствую себя хорошо и в помощи лекарей не нуждаюсь, прихватил главную целительницу Обители, суровую Винделомэ, которая смотрит на меня из-за мокрой головы и босых ног в прохладный день неодобрительно. На мое удивление приехала и Бешеная Лисица, захваченная по дороге через Лотлориэн, смотрит на меня сочувственно-скептически. Я почему-то очень ей радуюсь и она неловко отвечает на мои восторги, что приехала за компанию. — Спасибо, Идрина не притащили, — улыбаюсь я, представляя, как мой помощник-травник голосил бы и от дальней дороги, и от страшных историй. — А стоило? Ну ничего, скоро увидитесь, — ворчит Элронд, проходя во дворец вслед за Леголасом, который тоже очень радуется, но молча и для других малозаметно. Давненько радостную улыбку лесного принца не видела. За своим горем и не заметила. — Быстро иди переодевайся и сохни, — командует Элронд, совсем как я и предполагала. И ведь ему даже не докажешь, что я закаляюсь, но все равно плаваю недолго и всегда иду греться после. Я оглядываюсь на сестру, взглядом спрашивая про его слова. Она прикрывает глаза и открывает снова, озаряя коридор светом почти до высокого потолка. «Не волнуйся, решим». И погодя, с лукавой усмешкой добавляет: «Ну, куда твой Финдекано-то запропастился?» «Что значит мой? — вспыхиваю я, но искры веселья в глазах сестры не гаснут. — Финдекано тренируется с мечом», — я отвожу глаза, чуть смущаясь из-за того, сто все равно знаю, где он и что делает, даже когда сестра не знает. «Я тебе потом кое-что покажу». Заговорщический блеск в глазах Галадриэль — последнее, что я надеялась увидеть. — Мой дворец стал местом посольства нолдор, — хмыкает Трандуил, впрочем, беззлобно. — Я даже помню, с чего это началось. Рад видеть вас, хотя, признаюсь, и не ожидал такого внимания. — Ты хорошо знаешь, король Трандуил, что вниманием обязан Тьме в твоих владениях, — Элронд церемонится не настроен, сегодня в нем нет даже обычного миролюбия. Раньше Трандуил бы точно, совершенно точно сказал что-то едкое вроде «интересно, что она стала предметом вашего интереса, может, мне заглянуть в ваши владения с той же целью» или «раз так решают двое из троих эльфийских владык, не лучше ли созвать Белый Совет, вероятно, другие будут иного мнения». Но сейчас он только едва заметно кривит губы и произносит: — Что ж, тогда спрошу прямо. С какой целью вы приехали? Только ли встретить госпожу Кенамиэн? — В первую очередь. И сопроводить домой. «Элронд, а ты меня не хочешь спросить?» Но Элронд от моего закономерного вопроса отмахивается. — И обсудить, — почти нехотя добавляет Владыка Обители, — что может быть сделано, чтобы впредь свободные народы Средиземья от этого места так не страдали. — Ты говоришь решительно, лорд Элронд. Не так решительно, чтобы привести с собой войско, чтобы уничтожить эту Крепость. — Если ты был бы рад войску, король Трандуил, мы могли бы написать об этом в послании в Лотлориэн, — тут же раздражаюсь я. — Очевидно, обсуждение, особенно, когда две высокопоставленные особы приехали ко мне лично, имеет больше смысла, чем приход с войском без обсуждения. Лес заражен и мы не в состоянии достойно принять и прокормить столько гостей без подготовки. Я стискиваю подлокотник кресла, зло смотря на короля. — Не горячись, госпожа Кенамиэн, — почти устало добавляет Трандуил, — я говорю, что готов к обсуждению. Пусть пока и не могу поверить в его практическую пользу. — Для того, чтобы обрушить стены Крепости, не нужно войска, — наконец подаёт голос Галадриэль. Когда она говорит, все замолкают и даже Трандуил слушает ее с почтением. — Об «обрушении» пока речи не идет, при всем уважении, леди Галадриэль, — первым приходит в себя сегодня необычно резкий Элронд. — Я считаю, это самый действенный способ справится с угрозой и предотвратить ее возвращение на насиженное место. По крайней мере на какое-то время, — тоже чуть жестче обычного, постороннему не заметно, отвечает сестра. Видимо, они с Элрондом уже успели поспорить на эту тему. — Едва ли это возможно. Впрочем, пусть сначала госпожа Кенамиэн поделится с нами сведениями об устройстве Крепости, чтобы нам знать, что обсуждать, — видя, что обстановка накаляется, Трандуил берет на себя непривычную роль миротворца. — Я хочу, чтобы это также услышали мои военачальники, — но долго не держится и тут же ставит условие. Боковым зрением вижу, что Финдекано, сидящий рядом за столом, поворачивает ко мне голову. Он не отговаривает меня, знает, что я уже нарисовала несколько планов Крепости, знает, что от идеи уничтожить ее не отступила. — В таком случае прикажи своим военачальникам, король Трандуил, — ровно говорит Финдекано, поворачиваясь к лесному королю, — чтобы они сведения восприняли как можно лучше с первого раза и свои сомнения и удивления выражали сдержанно. Трандуил бы скрипнул зубами, но свеж еще инцидент с Тирном и поддержавшими его воинами. Я соглашаюсь. Король объявляет совет. В тронном зале расставляют стулья и скамейки. Приходит Эрегил и верхушка воинов лесного королевства. Авар и Малинэн по моей просьбе приходят тоже. Тирн и Малинэн обмениваются недовольными взглядами, но под говорящим взглядом Трандуила Тирн отводит глаза, а Малинэн переводит внимание на Элронда и Глорфинделя. Атмосфера напряженная, но я тревожусь не из-за этого. Боюсь не публичных выступлений и даже не споров, а при Элронде вообще говорить про плохое. Финдекано знает уже больше, уже привык, сестра вовсе ничего не боится, а он… «Алассэ, ты не хочешь? Пусть расскажут Малинэн и Авар, все в порядке», — обеспокоено хмурится Финдекано. «Нет, я просто…» Финдекано прослеживает за моим взглядом. Какое-то время он молча смотрит на Элронда. «Он все равно захочет узнать, что было. Не похож на того, кто прячется от тяжелой правды». Я неопределенно пожимаю плечами, долго обсуждать это времени нет. Трандуил поднимает руку. — Господа, сейчас леди Кенамиэн и ее товарищи поделятся с нами сведениями об устройстве Крепости на Зачарованном холме. Пусть речь пойдет и о ненавистном нам враге, я прошу вас держать излишние чувства при себе, говорить коротко и только по делу. В этом "прошу вас" "прошу" совершенно не было. Лесные эльфы выпрямляются и напрягаются. Я вешаю первый план на гвоздик на принесенную по моей просьбе доску. И начинаю рассказывать об общем устройстве Крепости. Надо было речь подготовить тоже, чтобы не сбиваться, но я почему-то не смогла себя заставить. Говорю я, впрочем, может быть, вдохновившись деловым подходом Трандуила, четко и подробно. Некоторым сведениям, например, про то, что Крепостью управляет вовсе не Король Чародей, а майа Асар, приходится уделять больше времени. И несмотря на приказ Трандуила, удивление все равно слышится между эльфами. Они отвыкли, что на стороне «врага» не только недалекие орки, дикие люди да призраки. Мрачный комендант, продумывающий каждый шаг и держащий всех в узде, вызывает у лесных эльфов какое-то почти веселое недовольство. — Вот почему мы столько лет ничего не можем им сделать! — вырывается у кого-то с наиболее короткой памятью. Впрочем, кроме него самого, крикуна никто не осаждает. Некоторых сведений, конечно, не хватает. Действительно, будь здесь Немтосс, который был в Крепости дольше нас всех… Но Немтосс бы не стал рассказывать. Точно не толпе чистых и сильных эльфов, многие из которых смотрели бы на него с недоверием или презрением. Даже ради того, чтобы Крепость эти эльфы разрушили. Не поверил бы. Приходится справляться своими силами. Но о чем не могу сказать я, говорят Малинэн и Авар. Малинэн говорит не много, может, еще держит обиду на меня или лесных эльфов. В Аваре больше готовности Крепость уничтожить, он, немногословный обычно, сегодня говорит больше и хорошо. Когда мы заканчиваем рассказывать и отвечать на первые вопросы, повисает молчание. Трандуил — молчит задумчиво, медленно трет пальцами в перстнях подбородок и смотрит на развешанные планы Крепости, но как будто сквозь них, стены дворца и деревья на саму Крепость. Взглядом Галадриэль, который обращен примерно туда же, можно резать. Давно я не видела сестру полной злой решимости. Не совру, если скажу, что сейчас она меня даже немного пугает. Финдекано смотрит перед собой, хмурится, сжимает зубы. Но когда чувствует мой взгляд, поворачивается, тяжелая темнота из глаз почти пропадает, он мне улыбается уголком губ и легонько кивает. Я отвечаю тем же, но перевожу взгляд на Элронда и снова напрягаюсь. Элронд сидел хмурый все время, а сейчас открыто недоволен. Он сам отправился на расправу с орками в горах, когда Келебриан попала в беду, но хорошо защищенная Крепость под руководством хитрого майа с бессмертными призраками — другое дело. Глорфиндель, почти не меняется в лице. Глорфинделю почти все равно, с кем биться. Но если Элронд скажет — не биться, он послушает. Эрегил мой взгляд сразу ловит и тоже несколько раз легонько кивает, показывая, что понял и думает. Тирн, почти как всегда, рвется в бой: нетерпеливо постукивает носком сапога по полу, переводит быстрый острый взгляд с одного лица на другое, несколько раз — на задумчивого Трандуила. Остальные лесные эльфы ждут решения короля и молчат. — Что ж, благодарю, леди Кенамиэн и господа. Время обсудить, у кого какие предложения? — приходит в себя Трандуил. Тирн, конечно, тут же высказывается, что нужно нападать сейчас, пока многое не поменялось. Предлагает собрать половину воинов Лесного королевства, запастись ядовитыми стрелами и взять Крепость наскоком. Глорфиндель спокойно отвечает ему, что Крепость стоит на вершине, хорошо укреплена и готова к обороне. Если уж нападать, лучше заслать внутрь небольшую группу, которая отвлечет внимание на себя, ослабит защиту и подаст сигнал к атаке остальным. Эрегил хмурится: это значит рисковать слишком многими воинами, они и так потеряли немало за время всех стычек со слугами коменданта. Малинэн негромко ядовито вбрасывает: можно ждать еще сколько угодно, толку от противостояния эльфов оркам в лесу нет, Крепость как стояла, так и стоит и становится только сильнее. Несколько воинов, включая Тирна и начальницу большого подразделения лучников Тонгольф, вскидываются на слова Малинэна. — Где бы ты был, если бы наши «бесполезные отряды» тебя не встретили? — сузив глаза, цедит Тонгольф. — В лесу, вероятно, — Малинэн насмешливо изгибает бровь. — Вашей заслуги в том, что мы бежали, нет. — Зато ваша есть в том, что мы орков по третьему разу бьем, — выплевывает Тирн, намекая, очевидно, на то, что я работала в лазарете, а Авар и Малинэн делали снаряжение для воинов Асара. — Вам только что рассказали, как обстоят дела в Крепости. Там тебя не спрашивают, хочешь ты на них работать или нет, — негромко говорю я Тирну, но его мои слова не впечатляют. — Лучше умереть, чем на врага работать. — Умереть можно и без этого. Но толку от этого? — А вы все о толке, да о пользе. Коменданта своего наслушались? Прежде, чем Тирн успевает договорить, Эрегил поднимается и громко произносит: — Командир южного подразделения разведчиков Тирн, покинь собрание. Эрегил почти спокоен. Тирн раздражен и удивлен, оглядывается на Трандуила. Но Трандуил к своему родственнику сочувствия не проявляет, смотрит этими своими холодными глазами. — Я поделюсь с королем моими сомнениями один на один, если не хотите меня слушать сейчас. Лучше бы этих подозрительных удалили, — он, видимо, не рискует кивать на меня, поэтому кивает на Авара и Малинэна. — Слушай своего командира, Тирн, — строго говорит Трандуил. Краска стыда заливает лицо Тирна, и он уходит, не попрощавшись с остальными эльфийскими владыками и чуть не хлопнув дверью. — Я предупреждал вас держать лишние чувства и слова при себе, — громко и холодно продолжает Трандуил. — Мы собрались здесь не чтобы спорить о том, как следовало поступать в прошлом, а чтобы решить, что делать в будущем. Кроме того, не вам судить тех, кто сбежал из плена. Я доверяю словам леди Кенамиэн, господина Авара, — даже почти не морщится на кличке, которую Авар оставил себе в знак того, что к прошлому возврату нет, — и господина Малинэна. Если вы хотите продолжить участвовать в обсуждении, предлагаю вам поступить так же. — Спасибо, король Трандуил, — я беру слово в повисшей тяжелой тишине. — В свою очередь хочу сказать, что ваши разведчики и отряды причиняют Крепости немало хлопот и сдерживают ее натиск. Асар не стал бы довольствоваться кусочком бедного на еду и ресурсы леса, но сопротивление лесных эльфов не дает ему развернуться. Это правда. Также правда и то, что пленникам в Крепости от этого совершенно не лучше. Откуда бы они ни были, в Крепости они не могут надеяться на чью-то помощь, а условия там ужасные. Там ломается тело и дух. Легко осудить их отсюда, особенно, будучи воинами, которым свою кровь пролить не жаль и есть, что защищать. Здесь начальника южного подразделения разведки за его слова и неповиновение ждёт, вероятно, строгий выговор. Те, кто подобное попробует в Крепости, обычно обрекают себя на несколько недель в карцере, пытки, издевательство стражи при полном бессилии. Даже смерть, о которой сказал господин Тирн, в Крепости тоже нужно заслужить. Просто так там никого не убивают, тем более, быстро. И не многие решаются на самостоятельный уход, к тому же, за этим тоже следят, — я перевожу дыхание, чувствуя напряженные взгляды на себе. Хуже всего, от взгляда Элронда. Но это надо сказать. — Когда мы будем обсуждать возможности, чтобы разбить противника, я хочу, чтобы мы также обсудили способы помочь тем, кто в помощи нуждается давно и заслуживает ее, как всякий, кто страдает. Глорфиндель по-прежнему спокоен. Он чего-то такого и ожидал. Сестра все еще сверкает глазами из под золотистых ресниц. Элронд недовольно ерзает на кресле, задерживаться здесь ему не хочется. Трандуил хмурится. Эрегил тоже. — Смерть и убийство — не шутка, — негромко произносит Финдекано. — Второе вы и сами знаете, про первое я, пожалуй, знаю больше. Для эльфа, чей дух привязан к Арде, это очень тяжелый опыт. Мы не теряем себя, умирая, и все, что мы делали в прошлой жизни, остается с нами и требует много времени на переосмысление и принятие. Мы наделены способностью отказываться от жизни самостоятельно, но это большое горе для феа. Как бы вы ни думали сейчас, в Чертогах Мандоса всех настигают похожие сожаления. И если есть хотя бы одна возможность не убивать и не умирать, лучше ей воспользоваться. Финдекано говорит негромко, голос его грустный и далекий. На эльфов, строптивых и зараженных жаждой расправы, уставших жить в больном лесу и терять товарищей, такой тон действует лучше холодных приказов, которых ослушаться они не могут, но в сердце вольны не принимать. Я смотрю на Глорфинделя. Он единственный понимает Финдекано. Но Глорфиндель давно идет по пути войны. — Для нас есть только эта жизнь, принц Фингон, — Трандуил вздыхает. — В таком случае тем более нужно правильно распоряжаться своими решениями. Помочь несчастным пленным в этой жизни освободиться от страха и горя — дело, которое принесет больше пользы и радости, чем просто уничтожение врага. Ай да Финдекано! На мою похвалу Финдекано чуть поворачивается ко мне и моргает двумя глазами, чтобы не подмигивать слишком очевидно. — Созидание и сострадание лучше разрушения, но без битвы ни того, ни другого не будет. Но и я, и командир Эрегил предпочли бы не рисковать нашими воинами. Что касается пленников… — Трандуил недовольно морщится и неопределенно машет рукой. Злится, что мы его не предупредили заранее. — Сначала решим, что вообще мы можем противопоставить силам врага. — Мы узнали многое, — голос Галадриэль снова заполняет весь зал. — Против майа и призраков эльфийские луки бессильны. С ними справиться может другая сила. Я сама туда пойду. Однако, — перекрывая поднявшийся тихий гул удивления и элрондово «леди Галадриэль, ну в самом деле!», сестра продолжает, — для борьбы с орками и людьми луки пригодятся. — Я не сомневаюсь в твоих способностях, Владычица Галадриэль, — Трандуил уже жалеет, что вообще в это ввязался. — Но вряд ли они помогут тебе, если опытные воины зажмут вас в узком коридоре или погонят на башню. — Наступать надо с войском, тут я согласен, — Элронд трет лоб. — Я пошлю гонцов… — Этот быстрый на гнев юноша прав, — не соглашается сестра, — неожиданность — наше преимущество, которое мы потеряем, если промедлим. Прав и военачальник Глорфиндель. Пусть он отправится со мной, против призраков и этого майа мы выстоим. Поднимается новая волна споров. Я растерянно перевожу взгляд на Финдекано. «Она ведь пойдет». «Знаю. Но это не значит, что нужно идти тебе». «А ты?» Я почти слышу, как звон мечей и топот орков, рычание, и крики, и тихий выдох, когда меч наносит смертельный удар, звучат у Финдекано в памяти. Финдекано хорошо знает битвы, не удалось совсем забыть, значит. «Я останусь с тобой, в какой бы части плана ты ни захотела участвовать». Знает, что я выберу. Не рад. Ну конечно. Но запрещать не может и не отговаривает. А Элронд будет, я знаю. — Я хорошо знаю Крепость, — я подаю голос, стараясь перекрыть поднявшийся шум. — И помогу госпоже Галадриэль пройти незаметно и не попасть в западню, если только не все силы обрушатся на нас в сразу. — Принц Фингон, ну ты скажи! — возмущается Элронд. Глорфиндель усмехается. Знает уже. — Я пойду. И буду защищать вместе с военачальником Глорфинделем леди Кенамиэн и леди Галадриэль, — без сожаления и колебания отвечает Финдекано. — Всем известны ваши героические одиночные походы, — Трандуил чуть не закатывает глаза. — И чем они кончилось — тоже. Если хотите идти на верную смерть, я не дам воинов для поддержки. — Воины Лотлориэна выступят по моему зову. Но не им одним сражаться за этот лес, — на удивление спокойно говорит Галадриэль. И начинается вторая волна горячих обсуждений. Мы с Аваром и Малинэном сели на кресла рядом с планами Крепости. Может, чтобы доказать себе и остальным, что мы важны здесь. — Я тоже пойду, — говорит нам Авар. — Даже если помру там. Дома у меня больше нет. А злости много. Пусть хоть так. — Мне жаль это слышать. Но если хочешь, пойдем. — У меня злости не меньше, — согласно кивает Малинэн. — Мне бы туда, где побольше орков и людей Озга и Рауна. А лучше — их самих. — Тогда тебе по пути с Тирном. Он, конечно, зря так сказал, но и ты тоже. Если собрались сражаться вместе, нечего собачиться. — Даже если запретишь — пойду, — упрямо говорит Малинэн. — И если с ним прикажешь — с ним не пойду. — Я не собираюсь ничего тебе приказывать, Малинэн. Собрание идет долго. Кончается тем, что и обсуждали с начала. Разве что Элронд ругался-ругался и в итоге сам решил принять участие в штурме Крепости. Как и Леголас, к неудовольствию Трандуила. Впрочем, король единственному наследнику вступить в бой с врагом, отравляющим королевство, не запрещал. И сам решил тоже ехать. Получалась действительно внушительная боевая группа. И Эрегилу меньше эльфов тратить. Хотя особенно довольным он не выглядел: не доверял нашим силам. Все устали, но Галадриэль и Глорфиндель выглядят полными сил и удивительно миролюбиво. Ну хоть сестра довольна. Финдекано тоже выглядел бы так, но он больше думает о грядущем нападении и больше тревожится. Элронд и Глорфиндель остаются дообсуждать с Эрегилом, Малинэном и Аваром по планам Крепости варианты подходов до ночи. Мы с Галадриэль и Финдекано сидим вместе в комнате сестры. Комната, кстати, получше, чем моя, тут даже есть терраса, как в Обители, да и вообще обстановка поэлегантнее. Впрочем, свою полюбившуюся уже аскетичную спальню я другие не променяю. Отдыхаем за неспешным отвлеченным разговором от оживленных споров дня, пьем прохладный чай из поздних цветов. Заслуженное спокойствие. Вдруг сестра подмигивает мне и просит сходить попросить Медэльлот принести нам фруктов. Я, непонимающе хмурюсь, но соглашаюсь. Когда возвращаюсь, осанвэ сестры ловит меня у дверей в покои, хитрое и довольное, просит подождать и послушать. — Ну и где твоя Алассэ задерживается, а, Финдекано? — Галадриэль могла бы получить приз лучшей актрисы на валмарском конкурсе за эту невинность в голосе. — Можешь спросить то же самое и не дразнясь, — вздыхает Финдекано. — Неужели я не заслужила вас немножко подразнить за все эти годы, пока не видела? — теперь в голосе сестры искренняя обида. — Пожалуй, заслужила, — слышу, что Финдекано сдается и улыбается. — Но, — веселье держится не долго, — сейчас не время. — Ну-ну. И все же Радость. — Конечно. Всегда моя Радость. — Госпожа Кенамиэн, я уже иду, не жди… Я еле борюсь с желанием зажать Медэльлот рот рукой и только делаю страшные глаза и прикладываю несколько раз палец ко губам. Впрочем, все безнадежно испорчено. Я чувствую, что начинаю стремительно краснеть. Больше всего хочется убежать в лес. Или хотя бы на крышу. Ну ничего, я тоже поборюсь за главный актерский приз! Несколько раз глубоко вздыхаю, надеюсь, что прохладный воздух коридора остудит горящее лицо. Открываю дверь и с порога прищуриваюсь, складываю недовольно руки на груди. — Артанис, ты!.. — Ну все-все, — смеется сестра. Финдекано едва ли смущен. Смотрит на меня прямо и, кажется, чего-то ждет. Я с запозданием понимаю, что он, наверное, должен был услышать мои шаги или заподозрить неладное с самой этой просьбы сестры. Краснею сильнее и впиваюсь ногтями в ладонь. — Сливы спелые, сочные, — чувствуя напряжение, Медэльлот нарушает молчание. — Попробуйте, Владычица Галадриэль, таких нет, пожалуй, даже в чудесном Лотлориэне. — О, таких точно нет, я с удовольствием, — сестра выглядит как довольная девчонка, и я не могу на нее злиться. — Ладно, Финдекано, давай я придумаю тебе тоже прозвище, чтобы Артанис веселее жилось. — Без прозвища обойдусь, но буду рад, если ты будешь звать меня коротким именем, как раньше, — серьезно кивает Финдекано. Фин… до. — Ладно, я подумаю, — я быстро кладу в рот сладкую сливу и отвожу глаза. Слива действительно хороша, тает во рту. Щеки перестают гореть. На сердце смутно, от всех переживаний кругом идет голова, но почти весело. — Я хотел взять с собой Арвэн, она просила, но письмо и эта ваша затея… — Элронд вздыхает и устало трет пальцами лоб. Бесконечный день заканчивается на террасе Галадриэль. Терраса засыпана плотным слоем опавшей листвы, а поднявшаяся высоко луна круглая и серебряная, но Элронд едва ли замечает. От вина и слив тоже отказывается, нетронутый чай остаётся на столике. Элронд не замечает, но я думаю об этом больше, чем об Арвэн. Я любила когда-то Арвэн и ждала встречи, но теперь все другое. Крепость, Асар, Финдекано, голова снова почти кружится. — Кена, почему бы тебе ни поехать домой? — Элронд заглядывает в глаза с надеждой. — Нет, не могу. На веранде листья пахнут сыростью и холодом, совсем настоящей осенью. Галадриэль и Финдо о чем-то тихо говорят с Глорфинделем за столиком. Звезды высокие, ясные и яркие. Имена созвездий приходят на ум сами собой, ведь я расписывала потолок в обсерватории Элронда… Вильварин раскрыла над лесом свои тонкие крылышки, Соронумэ — раскинул мощные. — Тебе не кажется, что для нынешнего времени могли бы появиться уже какие-то новые созвездия? — я опираюсь о невысокие перила и смотрю сквозь лысеющие деревья на небо. — По-твоему, эти уже не подходят для пробуждения квенди? — Элронд встает рядом, недовольно шуршит: перила для него низковаты. — Мне кажется, они еще вполне себе выполняют задуманную функцию. Ты пробудишься тоже, Кена, — говорит он негромко и грустно, — и темнота больше не будет пугать, и звезды будут вызывать радость. Мы молча провожаем взглядом Эарендила с сильмариллом. Если бы не Финдо, Элронд и Галадриэль я бы действительно стала почти человеком, считала бы все эти истории об устройстве мира красивыми метафорами или сказками. А так, когда Элронд стоит под боком, приходится верить, что его отец плавает по небу. От этого и возрожденных героев древности за спиной в комнате тоже немного кружит голову. Но ничего, первые эльфы, когда просыпались, и вовсе задирали головы и кричали, как сумасшедшие. А потом сознание установилось, некоторые даже вполне разумными стали. Элронду от привычного вида поднимающегося Вингилотэ голову не кружит, он смотрит на сильмарилл быстро и привычно, чуть задумчиво, но задумчивость пропадает, когда перевод взгляд на меня. — Так, тебе бы одеться и в тепло. И лучше — лечь. Как-то ты раскраснелась. Неужели, жар поднялся? Да, небесный свод и звезды. Эльфам такое нравится. И тебе раньше нравилось, помнишь? Все это я открываю для себя второй раз. Немногое открывается в ответ, но потихоньку новые воспоминания о вольной жизни создаются, вытесняют темную пустоту, создают почву под ногами более ощутимую, чем мягкий и ненадежный ковер листьев на веранде. Элронд легко касается рукой лба, мир перестает удивлённо кружится, останавливается на серых, в слабом свете почти темных глазах. — А, это… Я уже справлялась раньше с разным, справлюсь и сейчас, Элронд, не волнуйся. Элронд знает меня лучше, чем Галадриэль, которая видит что-то свое — Вану, сказала тоже, и чем Финдекано, который знает только меня сейчас. Элронд знает, что я все время очень близко к тому, чтобы не справиться. Но именно Элронду нужно в это верить больше остальных. Обдумывая это, я вдруг вспоминаю по крайней мере одну неплохую мысль, которую надо донести, и благодарю Элронда, что Малинэна он не особенно ругал. — За кого ты меня держишь? Что мне сказать ему было, чтобы умер за тебя? Так судя по твоим рассказам, это бы мало помогло. Что беспечные вы оба до дури, что через лес вдвоем поехали… И я третий, что больше воинов не отправил. Элронд сжимает пальцами ни в чем не виноватый бортик террасы. Тут слышится «второй раз, даже после горького урока». Хочется тоску Элронда перебить: — Финдекано сказал, Келебриан уже лучше. Я не очень много знаю о Садах Ирмо, но там должно быть замечательно. Я стараюсь ободряюще улыбнуться и осторожно накрываю руку Элронда своей. Элронд хмыкает, смотрит снова на небо, на Эарендила и вдруг почти с мученическим стоном произносит: — Мне еще Майтимо с Макалаурэ за тебя голову оторвут! Это уж пострашнее того, что я мог бы Малинэну сказать. — Не оторвут, Элронд, не дам тебя! Ну ты что? — все это похоже на шутку, но Элронд не улыбается. Я хмурюсь, тоже стискиваю бортик. — Никакие головы не полетят, я за себя несу ответ сама, да и с меня странно было бы им спрашивать. Никому нельзя! — говорю почти зло. Никому. И больше никогда. — Только чуть-чуть вам с Иннарой, — добавляю мягче. Элронд все же улыбается уголком губ, сгребает меня под руку и прижимает к своему теплому боку. — Извини, Кена. Я говорю это только чтобы тебя развлечь. Но если ты не веселишься, то не буду больше. Так это была попытка развеселить... — Слушай, Элронд, ты замечательный, но не пересиливай себя, — я все-таки тоже улыбаюсь, тронутая его заботой, обнимаю тоже. Элронд хмыкает и ничего не обещает. Галадриэль и Глорфиндель с бокалами в руках тоже выходят на террасу, идут, зыбким скольким покровом листьев ничуть не смущаясь, сами светятся, как две звездочки. И зачем мне сказочные книжки, Элронд? Оборачиваюсь на Финд...о. Стоит, смотрит тепло, улыбается, в руках плед. Не знаю, как там раньше квенди было под крыльями Вильварин и Соронумэ, но под крылом Элронда тепло и почти спокойно. Когда Финдо подходит и накидывает нам с Элрондом на плечи плед, я понимаю, что, кроме спокойствия, появляется много благодарности. Не прав Филин, а я не буду отказываться от тепла. И, может, смогу еще его кому-то подарить. И будут новые воспоминания лучше прежних.