Как сильмариллы все изменили

Финдекано плотно закрывает мне голову одной рукой. Моя за затылком у него, и я чувствую, как в сгибе локтя наливается огромный синяк. Финдо приходит в себя первым, отстраняется, обеспокоенно смотрит и зовет: — Алассэ! Цела? Я поправляю шлем и киваю. Мы сидим в полукружье съехавшей вниз вершины башни. Столкновение с землей выбило сердце куда-то в горло, и я глубоко дышу, пытаясь вернуть способность говорить. Болезненно охаю, разгибая руку. Сражаться сегодня точно больше не смогу. От этой мысли хочется смеяться. И без того взволнованный Финдекано от моего хихиканья бледнеет. Или бледнеет все-таки от удара, зря хорохорился. — Так, встать можешь? Крепостные стены тоже рухнули, не выдержав напора силы Галадриэль и лишившись поддержки сил Асара. Через разрушенные стены орки и люди из Крепости ломанулись кто куда. В лесу прислужников коменданта встречают отряды эльфов Лотлориэна во главе с Келеборном. Почти все узники, сохранившие разум, быстро переходят на сторону эльфов, те, кто посильнее, пользуются возможностью отомстить ненавистной страже. По тому, что осталось от крепостного двора, бегают растерянные орки и люди, некоторые сдаются и бросают оружие, но варги, сдаваться не приученные, оставшиеся без воли своих хозяев и жесткой хватки Асара где-то на задворках сознания, яростно нападают. Один проносится рядом с нами бурым пятном, но оказывается встречен клинком Главаря. Главарь ругается на людей, на орков, на нас, отражает атаки двуногих и четвероногих, пока мы приходим в себя. Мне потом Килиан выскажет за его ругательства. Броневель посмеялся бы только… — Броневель! — хриплю я, испуганно оборачиваясь к Финдекано. — Да сражается он! Вставай. Вот так, пойдем. — Да в порядке я, не волнуйся. — Зачем руку тогда мне под голову положила? Я же в шлеме! — Финдекано недовольно сверкает глазами из-под нахмуренных бровей. — Так и я в шлеме! Гвирит отстреливает по двору с остатков крепостной стены варгов и орков. Сколько же их… Отстреливает совсем как во время побега, а Лаэтор летит с оголенным мечом к двери, которая раньше вела в кухню, навстречу Авару, Малинэну и Леголасу, которые тащат раненых. Судя по одежде и степени изнеможения — из лазарета. — Болваны, вы куда на двор с ними! — рявкает Лаэтор. Ни в Крепости, ни потом я у него такого тона не слышала. — А куда нам еще, умник? — в тон отвечает Малинэн, перехватывая руку раненного эльфа крепче. — Там все рухнет сейчас! Прежде, чем я успеваю рвануться внутрь, подтверждая слова Малинэна, главное здание содрогается, стены второго этажа трескаются и обрушиваются. Дождь не сразу успевает прибить новую волную взметнувшейся пыли к земле, я кашляю, мечтая скорее оказаться рядом с Элрондом и его чудесным кольцом. Визг орков и варгов дребезжит над бывшей Крепостью. Орочье покореженное лицо в покореженном доспехе вырастает передо мной из пыли, но Финдекано и не видя бьет точно и сильно. — Отходи на стену! — орет Главарь где-то совсем рядом. Орет точно мне. — Еще карцер! — Какой карцер! — Лаэтор тащит к стене нового раненого эльфа. — Там проход завалило! И пока будешь разбирать, тебя прикончат на раз-два. — На стену, — быстро и почти спокойной говорит Финдекано. — Завал и карцер потом, у них еще будет воздух. Сначала зачистим двор. Несмотря на боль в локте правой руки, тянусь к оставленному восточными воинами луку, но меня окликает воительница из отряда Тонгольф: — Ты целитель? Скорее сюда! Утыканному стрелами лесному эльфу каждый вдох дается с трудом. И с каждым вдохом кровь толчками вытекает из ран. Черные оперения — значит зазубренные наконечники. Люди Асара стреляли точно в бреши защиты. Надо было подождать еще и заставить Трандуила принять нолдорские доспехи вместо этой ерунды! Я тоже хочу ругаться, но ругаюсь про себя, доставая бинты и считая вместе с раненным до трех, чтобы на «два» протолкнуть стрелу вперед, вызывая громкий вскрик боли и неожиданности, брызги крови и с облегчением чувствуя под второй рукой в теплой крови наконечник. Хорошо, что ровно прошло, рядом бедренная кость. Заматываю наскоро эту и вторую рану от стрелы, которую бравый воин выдернул сам и разодрал себе плечо. Все это время лучница Тонгольф отстреливает вокруг бегущих в полной неразберихе уже и на стены. Внизу бегущие расходятся клином от клинка Финдекано. — Лежи тут! Когда осада кончится — ко мне на перевязку! У тебя полно щепок и ткани в ране, рауко побери эти древка! Давай лук! — кричу я лучнице, тоже раненой и уставшей. Она косится на меня быстро и неприветливо. — Не отдам, пока не умру. Там… второй, — она кивает дальше на кусок стены. — Колено у него. Слова даются ей как будто тяжело, но смотрит упрямо. Не к месту приходит мысль о нашей схожести. — Твоего посторожу, — кивает на Финдо. Ему, слава Эру, помощь пока не нужна, но и у нового тела есть предел. Осанвэ сообщаю Финдекано, что пойду за ближайшим раненным эльфом на «нашем» отрезке стены и прошу его быть осторожным. Финдекано как будто не доверяет, оглядывается, скользит взглядом по стене, эльфам, людям и оркам. «Я близко. Зови». Колено у нового эльфа выбито плохо и уже отекло. Он обороняет проход на стену сидя. Когда Финдекано двигается параллельно со мной вдоль стены, и стражники переводят внимание на него, эльф откидывается на остатки каменного зубца и прикрывает глаза. Рядом булькает фонтанчиками крови недобитый орк. Булькает напоследок уже, такое не вылечишь, даже будь более располагающие обстоятельства. Орк мой оценивающий взгляд ловит и пытается кровью доплюнуть до меня. — Кровь зовёт кровь! — смеется и тут же закашливается. Темная кровь залила уже все вокруг. — Зовет кровь! — Ты ужасно прав, — говорю я застывшему орку, эльф хмыкает и двигается, чтобы я тоже могла скрыться за остатком зубца. Мой бывший сокамерник гном Ури весело подмигивает мне, подходя с секирой наперевес. — Вот уж радость! Я думал, ближайшие лет десять побег не светит! А тут и свобода, и душу отвел. А ты больше на задохлика не похожа, — он оглядывает меня и улыбается. Ури из-за хорошего выражения лица и блеска в глазах на задохлика тоже похож не особенно, но отдохнуть и откормиться не помешает. — И даже король наш жив еще! Чуть не завалило упавшим потолком, но ничего. Гэндальф спешит к скоплению гномов, король хоть и живой, но видимо истончается с каждым вдохом. Пусть Асар колдовством и не подчинял, жизнь в Траине поддерживалась темной волей. А теперь ни Крепости, воздвигнутой Сауроном, ни назгул рядом. Жизнь уходит. Ури и другие гномы этого еще не понимают. Радуются, говорят королю посмотреть на солнце и на небо, вдохнуть воздух после дождя. Вот Шакрита на солнце вытащить было бы в самый раз. Я спускаюсь вместе с Финдекано и Гэндальфом в темницы. Все, кроме карцерных, были на работах днем, когда мы напали, но многих из тех, кто сидит глубоко и заперт, завалило. Стражи тут уже нет, как и ключей. Гномы и местные умельцы из людей и эльфов срывают незаваленные решетки рычагами, рубят двери. Воины и бывшие пленники разгребают завалы, из-под некоторых доносятся просьбы о помощи. Процесс идет не быстро, но радостно. — Шакрит! Шакрит! Отзыв приходит не сразу. Из-под завалов долетает сначала вскрик, потом почти бодрый ответ: — О, я тут, госпожа Кена! Только придется тебе помочь, сил одному эти камни сдвинуть нет, что б их! Рука болезненно отзывается на приложение силы, Финдекано качает головой, советует отойти и передать, чтобы Шакрит отполз куда-то подальше. Стены Крепости больше не живые, и камни раскалываются от голоса Финдекано как от удара кирки. Шакрит, хромая, выходит на слабый свет и уважительно присвистывает. Выглядит осунувшимся и голодным, помятым, но улыбается легко. — Ты что, даже в карцере не мог спокойно сидеть? — я вздыхаю, указывая на желтый след фингала. — А, — Шакрит касается рукой лица и морщится, — это бывший помощник Марбака благодарил за повышение. Как умеет, конечно. — Марбака казнили? — Конечно. Сразу после побега вашего. Его, Озга и кого еще не знаю, я тут уже был. Ой, там Квентрид!.. Я качаю головой. Плечи Шакрита опускаются. — А господин Асар? — Тоже. И если ты не планируешь дальше сидеть в новой темнице, советую тебе перестать называть его господином. Шакрит почти беззаботно хмыкает, поворачивается к Финдекано. — О, такое я уже видел! Ты тоже из прекрасных земель! — он радостно улыбается и говорит на всеобщем наречии. Я на всякий случай перевожу. — Я понимаю, — кивает Финдо, улыбаясь уголком рта. — Похож на старый язык людей. И вдруг весело усмехается и произносит на похожем на всеобщее наречие языке: — Давно на меня не смотрел никто так восторженно. — Восторги-восторгами, но боюсь теперь тебе придется расколоть еще несколько камней, — я киваю Финдекано на завалы, которые рукам пленников поддавались с трудом. — Только те, кому срочно нужна помощь и у кого заканчивается воздух, — чуть заикаясь, говорит нам рослый эльф, я вспоминаю, что видела его несколько раз рядом с Аваром в мастерских. — Остальное разберем сами. Своими руками освободим. Элронд грозно ходит между рядами пленных и раненых. Дождь закончился, туман развеялся, выглянуло солнце. На ровной земле между склоном и лесом развернули уже полевой госпиталь. Виндэломэ зычно и бойко сортирует раненых, я иду за целительской накидкой, но меня отлавливают и осматривают руку. Какая глупость — синяк — за голову Финдекано, пусть ему это и не нужно, за падение с башни и смерть Асара! — Ага, вот ты где. Идите, я сам, — Элронд отсылает целителей Трандуила. — Что, режем? В память о Майтимо. — Какой-то ты кровожадный, — я опасливо отодвигаюсь, и Элронд вздыхает и садится рядом на бревно. — Я с твоей сестрой воевать больше не пойду. Это невозможно!.. А это просто синяк, кость цела. Я сочувственно хлопаю его здоровой рукой по плечу. Тянуться неудобно и получается неловко. Сестра, когда уезжала догонять Келеборна и его эльфов, выглядела как обычно. А по Элронду видно, что он из битвы. Небось, самого чуть камнями не придавило. Не придавило бы, конечно, но испугается каждый. К тому же от каждого орка отбивать, кто близко подобрался, а сестра ждать не будет… — Дашь Броневелю отпуск? — Он что, уже просил меня попросить? — Элронд подозрительно щурится. — Нет, это я придумала. — Подождет Броневель. Сегодня же с Тирном этим неугомонным и Малинэном будут победу отмечать и у костра петь, помяни мое слово. На это ребер его треснувших хватит. А нам с тобой лучше придумать, как раненых делить. Орков мне все сказали — и не проси. Никто живым не уйдет. Может, в другой раз, Кена. Но люди востока и другие, примкнувшие к Асару, тоже нуждались в помощи и лечении. Те, которые сдались, были уже смирными (несмирные дрались до конца или бежали), но все равно косились недоверчиво и с опаской на эльфийских целителей. Придется солдат лечить нам, а пленников оставить остальным. Раун, правая рука Асара, верно рассчитал, что его и в плену казнят, поэтому пытался бежать, когда стена пала, бросив командование воинами, но был пойман стрелой Леголаса и упал мертвым, как и Гривач, приняв слишком быструю смерть. Малинэн подошел к его телу, перевернул лицо мыском сапога, надеясь, наверное, что-то сказать напоследок, но говорить уже было некому. Малинэн мне про Квентрид сказал, отводя глаза и с дрожью в голосе. А ведь сам перед побегом разбрасывался жестокими обещаниями насчет нее… Палач Кнут тоже помер от рук взявшихся за оружие пленников. Шило бежал от нас, среди тел я его не видела, оставалась надежда на отряды Келеборна. Шило надо поймать, чтобы не ушел сеять зло, где ему вздумается. Если довезут живым… Элронд и Финдекано держали перед пленными внушительную речь. Транудил едко вбросил, что разведчиков у него много, и стоит кому дернуться сейчас или потом, они с радостью отплатят за горести своего народа. Шакрит взял под свое крыло мальчишек, которых недавно прислали обучаться. Взрослых воинов его народа было не много — полтора десятка, не больше. Они слишком верили, что их только за внешний вид пристрелят и слушать не будут. Что не выйдет молить о пощаде и говорить, что комендант пытками заставил перейти на службу. Сдавались от безысходности и удивленно, не смея верить, принимали лечение и еду. На ходящего по лагерю Шакрита смотрели кто с презрением, кто со страхом. «Госпожа Кена спасла мне жизнь, первый раз — за просто так, второй — за помощь и дружбу. Вам на первый раз тоже оставили жизнь. Теперь придется ее отрабатывать, если не хотите лишиться». На командира Шакрит не очень походил, но говорил уверенно. Мало кто его послушает сейчас, но, может, однажды… — Это долгий путь, и будут те, кто не пойдет по нему, — мягко говорит Элронд, сжимая ладонь моей здоровой руки. — Да, я знаю, мы с Килианом это проходили когда-то, — я улыбаюсь воспоминанию. — Пройдем и сейчас. Броневель и Тирн и правда в тот же вечер празднуют у костров. Малинэн с ними. Дали выход долгой злобе, одержали победу, вот и помирились. Все сегодня могли не по разу погибнуть, занимательных историй на вечер хватит с лихвой. Это мне говорит Главарь, принесший от костра поджаренные лепешки и теплое вино. Я почти рада, что могу найти столько занятий с раненными и пленными, потому что идти праздновать победу, которую не чувствую, не хочу. — Крепость разрушена, комендант развоплощен, назгул по крайней мере троих пришибли — разве не стоит это отметить? — Главарь удивленно поднимает брови. Товарищ Гвоздя по кузнице, которому я меняю дневную повязку на ране, кажется, с ним согласен и поднимает на меня просящий взгляд. Лечить бывших пленников, зная, что им не нужно после лазарета возвращаться в сырые камеры и на тяжелые работы под надзор стражи — еще непривычнее, в груди от этой радости и грусти щемит. — Идите без меня. Только рукой много не двигай! Здравствуй, Леголас, ты ранен? Леголас выглядит почти как обычно, почти как будто не бился сегодня, а ходил по ветвям и пел лесу песни. — Принц Леголас, но хоть ты уговори! — Главарь в отсутствии Броневеля старается походить на своего командира. — Нет, я тоже не настроен праздновать сегодня, — в улыбке Леголаса затаенная грусть, когда оба воина уходят, грусть открывается явнее. — Мне кажется, я отчасти понимаю, что ты чувствуешь. Пусть мы и разрушили Крепость… Ну как мы, в большей степени леди Галадриэль, но я все равно ощущаю скорее тоску, чем радость. И по твоему лицу вижу, что и вам от этого вида, — он кивает в сторону руин на холме, — не легче. — Я думаю, Филин обрадуется, когда восстановится побольше. Но я знаю, о чем ты говоришь. Для победы и радости мало разрушения Крепости и даже условной смерти Асара. — Ты только достигла одну цель, но уже замахиваешься на новые, а, госпожа Кена? — подошедший Транудил в свете костров и с кубком в руке выглядит почти как на празднике. — Пусть битва, даже удачная, не у всех вызывает радость, почему бы ни отметить, что сегодня сделано то, что еще недавно казалось невозможным? Леди Галадриэль не шутила про обрушение Крепости, а майа-комендант отказался от земной жизни перед тобой. — О да, гремит слава потомков Финвэ, — я грустно улыбаюсь. — Действительно, так, — подхватывает мое неудавшиеся веселье лесной король. — Признаюсь, я не верил, что эту проклятую крепость можно взять одним днем. Тем лучше, оставленную для осады провизию можем потратить с большей пользой. Не обязательно праздновать военную победу. Отпразднуй начало новой мирной жизни и свободы. Я неопределенно пожимаю плечами, не соглашаясь, но не желая вступать в споры. — Не надо, отец… — Как не надо, надо. Улыбнитесь, дети, и порадуйтесь новой ночи, выкраденной у смерти. Поверьте мне, ночь после битвы стоит десяти. А натосковаться еще успеете. — Если уж на то пошло, я вас обоих старше, так что какие дети, — я хмыкаю, складываю показательно руки на груди. — Ну как скажешь, сегодня не буду спорить. Сегодня я сам чувствую себя молодым, — Трандуил бодро потягивается, мы с Леголасом удивленно переглядываемся. Потом я понимаю, что это, наверное, еще потому, что Трандуил верит, что теперь все кончено и лес излечится. Я сама раньше верила в то же, но не теперь. Если бы сестра не уехала с Глорфинделем к отряду Келеборна, я бы ей сейчас об этом поныла. Может, она нашла бы для меня мудрое утешительное слово. Гномий король эту ночь победы не переживает. Гэндальф сам сидел с ним, восстанавливал силы, но король ушел. Несколько пленников из людей и даже эльфов тоже не переживают. Не было у Асара никакой своей темной воли, но вся Крепостная жизнь, видимо, проросла в них так глубоко, что они, освобождаясь от Крепости, освобождаются и от жизни. Если сегодня где-то в лесу умрет Немтосс, я не знаю, как буду дальше. Мне хочется плакать над каждым, пусть и работали на Асара. Никому не надо было проходить такой путь, ни добровольно, ни по принуждению. Ни шум у костров, ни спокойный сон раненных в полевом лазарете не успокаивают сердце. Страшно от того, что, может, плакать над каждым и не хочется, что я только думаю и заставляю себя так думать, чтобы не застывать в жестокости и равнодушии. — Ночь после битвы — часто ночь слез и тоски, — Финдекано легко касается плеча, ловит блуждающий взгляд. — Они освободятся от чужой воли и печали однажды. Мы оплачем мертвых, но у живых все впереди… — Как может быть все впереди, если то, что сделали, не простить? Не простить сейчас, когда так надо! Крепостные скоро набросятся на пленников, за всеми не усмотрим. Разорвут в клочья и в чем-то будут правы. А другие будут лежать и смотреть в стену палатки много-много дней. И не будут разговаривать. — Пожалуй, есть много вещей хуже смерти, — вздыхает говорит Финдо. — Но, пока жив, даже с самым страшным можно справиться. А можно не справиться. Это справиться можно добрым и сильным, таким, как Финдо, которых всегда любили и у которых много ко всем любви, а не несчастным искалеченным душой и телом пленникам, которым нужны сотни лет, чтобы не вздрагивать от чужих прикосновений, и едва ли меньше, чтобы открыть сердце. И мне с ними. — У людей все быстрее, — Финдекано ободряюще улыбается, словно понимая, о чем я думаю. — А у эльфов — много времени. Гномы упрямцы, конечно, но лучше других умеют свою боль и горечь направлять в другое русло. Я отвожу взгляд. Извини, пока не убедил. Нет силы простить угнетателей и помочь слабым. И собой так недоволен все еще, что… — Алассэ, иди ложись. Ты устала. Я принесу тебе еды. Финдекано укладывает меня на походную раскладную койку, накрывает плащом, почти заставляет съесть лепешку с овощами. Элронд гладит по голове и дает ромашковый отвар. Не такой, как у Немтосса, не хуже, но не помогает. Забота сама по себе не помогает, едва ли усталому сердцу не делает хуже. Знакомый запах лекарственных трав, полынь, зверобой, горец, ромашка и еще бинты и самогон, шебуршание, шепот и вздохи раненых успокаивают лучше. Хотя я собиралась заботиться о пленных и раненых и вообще весь этот поход ради этого и затеяла, я просто сплю весь остаток ночи и большую часть следующего дня. Просыпаюсь и сплю дальше, каждый раз надеясь, что невыносимая тоска уйдет. Это просто ночные страхи, тревоги темноты, призраки усталости. Они уйдут, когда проснусь в следующий раз. Нет? В следующий. Нет? Ну еще раз. Когда Глорфиндель вернется, наверняка одним своим видом скажет: ну вот, видишь, почему не надо было соваться сюда. Каждый раз, когда просыпаюсь, чувствую где-то рядом присутствие Финдекано. Сначала он еще спрашивает, принести ли мне что-то, потом — просто посплю ли дальше. Его добрый и мягкий голос обычно первым вызывает понимание: не прошло, сплю дальше. Один раз слышу приглушенный, вежливый, но отдающий недовольством совет Виндэломэ не проверять меня каждый полчаса и не терзать себе душу зазря. Она права, я даже чуть улыбаюсь в дреме от ее ворчливо-заботливого тона. И все же Финдекано всегда где-то рядом. Открываю глаза снова и слышу обрывок их разговора с Элрондом. — …честно говоря, я уже тоже себе надумал. Явных следов темной воли не вижу, но… Ты не знаешь, может, она любила этого злосчастного майа? — Эру с тобой, Финдекано, с чего бы это? — Ну мало ли, с чего! Откуда я знаю? — горячится Финдо. — Он же не всегда тюремщиком был. — Нет, я так не думаю, — они разговаривают за пределами шатра, но я почти вижу, как Элронд качает головой в характерной манере. — Тогда что, скорбь? Ну кроме скорби должно же быть что-то еще? Весь Первый Дом никогда сочувствия к ремеслу Валиэ Ниэнны не испытывал. Прости, Гэндальф, образно выражаясь. К тому же мне казалось, что первую боль она уже отгоревала, а теперь, боюсь, как будто снова с начала… Бывало уже такое раньше? — Что «такое»? — недовольно ору я, чтобы они точно меня услышали. В плаще встаю с койки и выхожу в пасмурный день. — Такое, чтобы за дело бралась, а потом на других кидала? Может, и было, пусть и не часто. — О, хмурое солнышко на небосвод выкатило, — Гэндальф хмыкает, вертя в пальцах трубку. Не курит. Может быть, табак все еще сырой, пусть дождя, кроме Асара, и не было. — И тебе не хворать, — ветер холодит после долгого сна, тело кажется тяжелым и чужим. Кутаюсь в плащ сильнее. Финдекано выглядит смущенным, но отмахивается от моих слов. Я мельком замечаю, что светлая целительная накидка из запасов трандуиловых лекарей выглядит на нем менее странно, чем броня лесных эльфов под ней. На Элронде очень странно, как и сам Элронд в военном лагере. — Я не об этом. — Это я тебе так коряво спасибо говорю. И тебе, — киваю Элронду, он сразу спрашивает про локоть. Без меня Винделомэ, Элронд, Финдекано, целители Трандуила и даже Гэндальф справляются вполне хорошо. Это не может не радовать. Если бы я проснулась, а здесь все развалилось, чувство всепоглощающей бессмысленности и вины — здравствуй. А так ничего, делаю обход, говорю с больными. С Шакритом бодро обсуждаем, как после ухода эльфийского войска ему и, вероятно, мне, пойти с людьми в сторону земель коневодов или куда-нибудь к Рун. В больном лесу все еще слишком мало еды, а зимой, без укрытия и припасов, даже на юге сложно. — Вернуться бы вообще в родную деревню. Мать повидать, если жива. И уехать жить на земли предков. Если город госпо… Асара еще стоит, то хотел бы я его увидеть! Если бы еще и Шакрит не верил во все хорошее и вообще в будущее, было бы совсем грустно. После сна темнота и пустота в сердце не зарастает, после обхода, еды и общения тоже. Один из пленных предлагает мне его убить, вместо того, чтобы лечить, если все равно свободы не дадим и идти ему больше некуда. — Жизнь — не такая уж хорошая вещь. Мне не хочется ее с собой тащить, — точно не восточная поговорка, его собственное изречение. Неужели, служба у Асара все-таки развивает образное мышление? Пленник — уставший дядька под пятьдесят с острым взглядом и мягким именем Хайнар. Вообще я с ним полностью согласна. Жизнь — не такая уж здоровская вещь. Мысль эта со мной давно, может, с пустыни, а пожалуй и раньше. И сейчас просто новый период, когда я в этой мысли утверждаюсь. Бывало уже такое раньше? Бывало, это уныние, разочарование и пустота почти все время со мной. Приходят, хотя в моменты счастья кажется, что больше не придут никогда. От них освободиться куда сложнее, чем даже от темной воли, мне думается. И сейчас я не нахожу в себе сил даже попытаться бороться. Могу только занимать себя небольшими делами и спать, чтобы не дать отчаянию беспросветному, как темнота в карцере, меня поглотить совсем. А ведь должно было быть по-другому! Ведь это так нечестно по отношению к Финдо, который меня вытягивал из этого болота маленькими упорными рывками. И к Элронду, которому обещала справиться. И к пленным и раненым. Не знаю, что там презирал Первый Дом раньше, но теперь меня бы точно туда не приняли. — Извини, Финдо, мне стоило предупредить тебя, что я не просто сейчас такая, а вообще не особо жизнерадостная. Даже и не в Асаре дело. Мама явно о чем-то другом думала, когда имя давала, — последнее добавляю с невеселым смешком. — Ну, пусть не всегда радости много, — не спорит уже Финдекано. — Зато я, кажется, знаю, что имел в виду Феанаро, тебя называя. Корни Cen и Am — почти amatírë*. Не о небе он думал, называя тебя вверх смотрящая, а о надежде. Такой, которую дает вера в себя, разум и свои силы. Что же ты, отказываешься и от Эстель, и от Радости, и от Надежды? Давай хоть одно оставим? Рассеянно замечаю, что даже плохую рябину рядом с Крепостью всю ободрали. Точно те, кому позволено было выходить. А это их еще неплохо кормили, я знаю. Финдекано стоит посреди этой разрухи, и бедности, и походных шатров в целительской белой накидке и верит во что-то хорошее, доброе и светлое. Смотрит упрямо в глаза, не хочет сдаваться. — Интересная трактовка, я как-то сильно над своими именами не задумывалась, — говорю я и уважительно качаю головой, чтобы говорить и делать хоть что-то, потому что выбирать ничего из предложенного — нельзя. А ведь действительно, ни веры, ни радости, ни надежды. Любовь куда-то не вмещается. От той, которая есть, — больно. Сердце плачет. И вот зачем это все? — Гэндальф пойдет искать на развалинах вещи гномьего короля, которые Асар изъял. Я схожу с ним. Вы ведь здесь справитесь? — Мы-то справимся, — Финдо неодобрительно поджимает губы. — Но тебе лучше поговорить с теми, кто сейчас наконец надежду обрел, а не ходить по руинам. И там может быть опасно. — Не хочу ни с кем говорить, — я устало прерываю его. — Вернусь и сменю тебя. Может, найду что-то полезное. Ох, брести бы сейчас по песчаным барханам в бесконечную даль! И ни души рядом! Снова до ужаса хочется быть соколом Дазаем. Летать в высоком вечном небе и почти ничего не чувствовать. Когда я из мыслей о пронзительно ярком голубом небе и бескрайней пустыне возвращаюсь на печальные, убогие под низкими серыми тучами пейзажи южного Лихолесья, даже светлая накидка Финдекано меркнет. И он сам кажется вдруг уставшим и поблекшим. Ненадолго хватило ослепительного света аманской жизни на просторах Эндорэ с искалеченными душами рядом. Но я не могу тебе помочь. Хочу, но не могу так, как надо тебе. Финдекано, пусть разум закрыт, знает как будто, о чем я думаю. Вдруг отводит взгляд, дергает губой. Не бери эту привычку из памяти здешних мест, это плохая память, она смоется дождем и растворится солнечными лучами. Ветер треплет волосы, мои, короткие, и растрепывает заплетенные у Финдо. Мы молчим, но в этом молчании почти слышится: «Я не достоин твоего доверия? Почему ты и от меня так стремишься уйти! Зачем эти ненужные, ничего не значащие слова?» — Иди, — опускает голову и говорит тихо, все-таки отпуская, наконец, и сдаваясь. — Это не незначащие слова. — Финдо вздрагивает. Я стараюсь ободряюще улыбнуться. — Я действительно пойду… и поищу. Мы поднимаемся по холму, ближе к Крепости лежат здоровые куски построек и много маленьких осколков. Я думаю, что этот вид напоминает Форменос после разрушения Моринготто. Все это на самом деле было не так давно. Гэндальф кивает и улыбается далекому воспоминанию. — А ты когда меня обратно на свет вытаскивал, не забыл случайно что-то важное? — почему-то я усмехаюсь почти весело. С Гэндальфом полегче. Его жалеть и беречь не надо, убить он меня не просит, ходит в сером всегда, не сверкает и не меркнет. Вообще замечательно. — И не надейся свалить вину за свой характер на меня. — Эх, даже жаль. Это многое бы объяснило. — В этот раз вытащить себя тебе придется самой, — это говорит уже без насмешки. Вот в пустыне, опять же, как-то себя тащила. Может, превратить западную часть Эндорэ в пустыню? Гэндальф взглядом словно дает подзатыльник. — Ничего, это ничего, Кена, — продолжает мягко. — Закончим тут и поедем с тобой на запад, там есть Старый лес, хоббиты его бояться, с деревьями воюют, а деревья им под ноги корни выставляют и вглубь чаши уводят. Тебе в самый раз, короче говоря. — Да я вроде обещала остаться с пленными и вообще, — я устало тру виски. Постоянная усталость — то, что и раньше накапливалось, а после Крепости не проходит совсем, хоть в эльфа играй, хоть спи и ешь целыми днями. Гэндальф, даром, что в обличие старца, на моем фоне просто молодчик. Шагает в горку бодро, должно быть, Траин ему что-то интересное перед смертью открыл. — Разберутся сами и без тебя. А вот со Старой Ивой некому разбираться больше… Крепость после разрушения и разбора завалов на себя и похожа, и не похожа. Основные очертания остались, но много где уже не пройти, не подняться ни на одну башню. Я забираюсь по камням к остаткам лазарета. Он лежит сверху, почти не придавленный главной башней, только своей крышей. Но и это уже хорошо. Гэндальф хмуро оглядывает эльфов, людей и гномов поблизости, прислушивается. «Не нравится мне это». А кому нравится, дорогой Гэндальф? Даже самому Асару не нравилось. Гэндальф уходит проверять завалы под второй башней, морщится, ощущая еще не пропавший холод присутствия назгул. Наказывает мне на прощание в беду не попадать и ухо востро держать. У Гэндальфа с пониманием чужой свободы вообще все отлично, и от этого с ним тоже легче. Я пытаюсь разобрать в руинах лазарета что-то полезное, но на деле больше разгребаю небольшие завалы и думаю, думаю, думаю. О том, что после нашего побега лечить пострадавших было особенно некому, и пленники страдали больше прежнего. О том, что орков, которые были в лазарете, отлеживались и получали простую помощь от приставленных эльфов, все равно убили, даже раненых и уже безвредных. Не убили специально, так не вывели перед обрушением. Предсказать потери было сложно, но тяжелых больных, лежачих, тоже придавило. Может, быстрая смерть, клинок света и разрушение ненавистной Крепости были для них не так уж плохи? О том, что ведь и я тоже хотела в лазарете умереть. Пыталась по-настоящему. Сейчас, когда моя жизнь снова похожа на жизнь, когда есть те, кого нельзя так расстроить, мне снова больно от этой мысли, снова себя жалко. Ужасное прилипчивое ощущение темной пропасти, которая заставляет в себя смотреть и затягивает, если пытаешься отвернуться. Думаю так сосредоточенно, что не сразу оборачиваюсь на новый звук, не похожий на шум от разбора завала. По испуганным крикам внизу уже понимаю, что что-то не так. Оборачиваюсь, чтобы увидеть, как из-под третьей башни выползает черная тень кольценосца. Тень то норовит распасться на черный ползучий дым, то, наоборот, слишком похожа на старого скрюченного человека. От призрака по бывшему двору Крепости привычно расползается могильный холод и душащий страх. Страха здесь больше не будет. Для этого и обрушали. Злая веселая решимость бежит мурашками по телу, надежда на свои силы поднимает голову, прости, папа, за странные каламбуры. — Эй, Кхамул! Ты опоздал, все уже убежали или померли! — кричу я на восточном языке, и призрак оборачивается. Остаться в Крепости, которой руководил бывший наместник восточных городов, мог только он. Единственный, кем комендант, конечно, управлять не мог, но с кем находил какой-то общий язык. Это руку Кхамула из всех назгул я помню у себя на запястье. — Сторожить тут больше нечего, так что выметайся! Вряд ли призраку нужно было мое напутствие. Скорее он прислушивается к вспышке света, от которой разлетаются камни рядом и к вылезающему на поверхность Гэндальфу. Кхамул недовольно лязгает покоцанным доспехом и, я почти вижу, раздражённо машет рукой. Становится больше похож на дым, бежит, невесомо ступая по остаткам Крепости, прочь с холма на юг, в противоположную от лагеря сторону. Если бы он обернулся и метнул в меня какое-нибудь орочье ругательство, было бы идеальное завершение. Но Кхамул не оборачивается, а я не собираюсь догонять его ради этого. Прислушиваюсь, причувствуюсь— тишина. Вряд ли здесь еще кто из назгул. Возвращаюсь к бессмысленному разбору камней. Воины, всполошенные внезапным появлением, но несколько успокоенные стремительным удалением кольценосца, возвращаются к работе. Некоторые даже спрашивают, не нужна ли мне помощь, но я благодарно отказываюсь. Эти камни на крыше лазарета только мои. Гэндальф мне кивает, но никого в свои новые поиски чего-то в Крепости не берет. Нет, слабенько с Кхамулом вышло. Этого для моей веры в себя как-то маловато. Это почти что шипеть, как кот на гостя, сидя на руках у хозяина. Надо что-то самой. Я сказала Финдекано, что поищу, имея в виду «что для меня лучше». Но нашла в развале стен осколки здоровой банки самогона. Честно говоря, ни Радость, ни Надежду на себя, ни Эстель находка не питает. Зато питает готовую есть все пустоту, тоску и отчаяние. Никакая это не победа, и праздновать нечего. Единственную «победу», которую я бы праздновала, это Дагор Дагорат. Но с обязательным исходом, что убитый Мелькор возродится вновь и пойдет уже в любви и гармонии по иному пути. Что это за идеальный мир, в конце концов, который наступает после чьего-то поражения и смерти? А здесь… Даже до Дагор Дагорат, где предсказана гибель только Мелькора, далеко. Гибель и боль стольких живых мыслящих существ, и пока что никакого перерождения и нового прекрасного мира. Вон, осколки самогонной банки, вон, остатки серых крепостных стен, вон, зима и болеющий лес, который подберется сюда гниющими корнями, подземелья и лазарет с костями прежних пленников и стражников заселят пауки, камни обтянет серая плесень… Нет, пусть после Дагор Дагорат будут и пауки тоже, но здесь ведь только пауки и будут. Квентрид настрадалась напоследок. Что Асар и Раун с ней делали, раз оставили в живых? Как ее жалко! Надо было силком с собой тащить. А еще жалко Марбака, да даже и остальных орков. Страшно от гнева эльфов умирать, страшно быть раздавленными своими же стенами. А ведь как будто и заслужили. Может, Марбак Квентрид и насиловал, пока Асар объявлял короткое перемирие и «неприкосновенность» пленникам? Сам Асар спокойненько растворился в дожде, отпустил себя на волю после всего, что приказывал, разрешал и поощрял. А я сижу на этих руинах, чувствуя себя явно хуже, чем он или даже Кхамул, и в который раз решаю, что разрушение Крепости — совсем не победа. Даже если все пленники — а этого не будет на моем веку — выживут, и раскаются, и пойдут искуплять зло, это не все, что нужно. Впрочем, я была бы рада, исполнись это хоть частично. Рада даже за одного Шакрита, если он не повернет обратно. Но Шакрит пойдет в другую сторону, а Финдекано возвращается на старую дорогу. Скольких сегодня снова убил, после того, как долго очищался в Мандосе и аманской жизни? Не просто так ведь померк. И не опереться теперь на него, как раньше. Сердце болит, дорвавшись до грусти за судьбу мира и собственную. Эстель это совсем не помогает, зато помогает слезам. Может, если бы на моем месте был кто-то другой с похожими идеалами, он бы нашел иной путь. Чтобы даже разрушение Крепости действительно было разрушением темной воли и оков, а не жизней снова и снова. А я пути не нашла и не нахожу, думая о пленниках, которые пока от раскаяния и готовности дружить далеки так же, как Трандуил от того, чтобы пригласить их в свой дворец. Хмыкаю, в нервном веселье представляя лицо лесного короля, если бы он действительно пригласил их к себе. Да еще и вместе с оравой гномов. Там, кстати, во дворце, в тумбочке у кровати лежит кольцо и грустно слушает, как ничего лучше не становится. Тельпэ даже во сне приходил, чтобы повидаться и творение свое последнее отдать. Было бы здорово просто вырастить огромные корни-щупальца, схватить ими Асара и его приспешников и подвесить в воздухе, пока не решим, что с ними делать, чтобы и не убивать и мучать, и польза была. Я сижу на коленях на камнях и, закрывая лицо руками, опускаюсь головой вниз. Такому маленькому, скрученному еще больше, чем доспехи Кхамула, комочку остается только свернуться, плакать и простить всех этих… заранее. Еще до того, как станет легче, забудется, перекроется новой жизнью. Эру, как-то все глупо получается. Ты-то простишь даже то, что ни орка у меня не вышло, как я хотела, и я снова близка к тому, чтобы твой великий дар отвергнуть, но я не ты, мне так тяжело это отпустить… И все же «это» уходит. По капле слез в развалины Крепости, по всхлипу в холодное небо. Вот как с Мелькором. Казалось, в нем так много всего, слишком много, а оказалась — за всем этим пустота. И сердце было тяжелое-тяжелое, с тяжелой бездной темноты, а оказалось — пустое, а теперь, пока боль, вина и обида уходят в землю, сердце заполняется чем-то другим. Тем, чем и должно быть заполнено. С пустым сердцем никакие решения не кажутся хорошими, но с наполняющимся одно неплохое приходит. Эй, кольцо в тумбочке, я вижу тебя, знаю, как дойти по золотым струнам леса. Давай освободим этот лес от темной мертвой пустоты и дадим ему жить и выбирать, чем эту Крепость зарасти: мхом ли, акацией, падубами, в память о твоем создателе? А давай, Кена. Поверим в себя для разнообразия. Гэндальф хмурится, склоняясь надо мной. Вижу в слабом свете облачного заката. — Вообще я не совсем это имел в виду… Протягивает руку, и я, кряхтя, поднимаюсь. Больше не плакалось и почти не болело. Земля когда-то пришла в карцер и проросла через меня травой, говоря о своей бесконечной и неотразимой силе. И теперь пришла снова. Чувствовать причастность к этой силе — приятно. — Ай, — хлопаю себя по лбу, вечная сила колеблется, вспоминает о насущном, — я же обещала Финдекано подменить! — Едва ли он будет думать об этом. Дышится как-то легче. После слез голова, конечно, немного гудит, но по крайней мере сердце не болит. Закат неяркий, обычный такой зимний, даже здесь будет долгий темный вечер. Но по крайней мере теперь это место выглядит так, что можно и посидеть у костра и попеть песни, а кому-то и потанцевать и через пламя попрыгать, как в старые добрые. Корни до Крепости еще не добрались, торопить события никто не стал. Под руками не выросла мягкая подушка мха и не распустились цветы, но теперь свободный лес смотрит на Колдовской холм с ощущением спокойного превосходства и неотвратимой победы. Так, невозможное нам далось легко, осталось только сложное.