Как сильмариллы все изменили

Трандуил теперь смотрит на меня более жалостливо и мягко, но в остальном не изменился. Я и злилась на него вполне искренне, и так устала от этой злобы на все, что сейчас почти ничего не ощущаю. Зеленые обычно холодные глаза не хотелось выцарапывать сразу. Тем более, при Финдекано. Не знаю, что он там собирался выдержать. Я мысленно поблагодарила Трандуила за то, что он не встречался со мной в первые дни во дворце. Тогда я бы, может, и набросилась на него с кулаками. Леголас улыбается осторожно, явно боясь вызвать ту же реакцию, что в прошлый разговор. Финдекано выглядит спокойным. Я купилась на это его спокойствие в первые дни, когда думала, что он совсем другой теперь. А потом поняла, что во многом такой же. Был спокойнее, чтобы меня не тревожить, но один раз я какой-то ерундой выманила у него искренний смех. Такой полный жизни и радости, обещающий будущее, купание в море, походы на пикник, долгие разговоры, песни… — Что? — Финдекано, отсмеявшись, удивлённо поднимает брови. — Мне очень нравится, как ты смеешься, — я улыбаюсь тому, как Финдекано смущается, немного хмурится, но потом, словно махнув рукой, снова смотрит в глаза. Лучезарно. От Трандуила лучи не идут. — Мне стоит сказать спасибо за твое гостеприимство в этот раз, король. — Можешь не говорить, — король хмыкает, словно, чего-то такого и ожидая. — И оставайтесь здесь столько, сколько нужно. Не сколько хотите. Я тоже хмыкаю. Ну, может, и хорошо, что некоторые вещи не меняются. — От тебя там хотели кольцо? — И его тоже. — В который раз оно вызывает вражду и приносит тебе боль, — Трандуил качает головой даже сочувственно. Может, притворно. — Вызывает и приносит не оно, а те, кто считает, что оно может служить их целям, — холодно отвечаю я. Трандуил смотрит на меня как на того, кому отчаялись что-то втолковать. Снимает с шеи тонкую цепочку, которую я сразу и не приметила, а на цепочке — колечко, целое и не видевшее тьмы. Трандуил подходит близко, берет мой руку, кладет кольцо в ладонь и закрывает пальцы. — Много твоей крови и слез было за него пролито. Жаль, потому что оно того, конечно, не стоило. Я бы и сам хотел понять это раньше. Прости меня, госпожа Кенамиэн. Я удивлённо распахиваю глаза. Доверия так мало к словам, но отдавать бы иначе стал? Или это чтобы обмануть, притупить недоверие? Кольцо и правда не стоило всей крови и грязи. Еще тогда, с самого начала, когда пришлось — да, да, Кена, конечно, пришлось, — скинуть Льяца со скалы. Когда Агламер от слов Курумо, жаждущего кольцо, сходил с ума. Тогда я решила, что это теперь моя ответственность. Чтобы оно никого и ничего не губило. А выходило иногда наоборот. Может, стоило отдать его охотникам Саурона еще тогда, до встречи с Кохирой? Все могло бы быть иначе. Кольцо, зажатое в кулаке, отдаёт теплом. Снова вернулось ко мне, узнало. Я единственная из всех, кто тебя хотел себе, но никогда не гнался за твоей силой. Я знала, что ты создано не для этого. Но едва ли смогла кому-то это объяснить. — Если ты сможешь рассказать что-то об устройстве крепости, нам было бы это полезно, — Трандуил дает непривычно много места для маневра. — Да, я могла бы рассказать многое. Но сначала я хотела бы написать письмо в Лотлориэн. — Хорошо. Это можно было бы сделать и так, — Трандуил скашивает глаза в сторону Финдекано, который смотрит на него внимательно и прямо. Финдекано, я думаю, не понравилось его предложение рассказать о Крепости. Я вижу, что Трандуила от его взгляда все же чуть встряхивает. Как будто яркое солнце пробралось под плотный полог леса и ударило прямо в глаза. Трандуил, как и я, не всегда на такое солнце может смотреть. Хочет спрятаться, уйти в тень, переждать наваждение. Хорошо, что я знаю другого Финдекано, не только солнце. — Тогда я соберу совет. Эрегил должен вернуться через десять дней. Позже? — Трандуил снова переводит взгляд на меня и милостиво дает право выбора. Я раньше всегда у него выбирала «позже». — Могу не позже. Но предупреди, пожалуйста, своих эльфов, что если они собираются брезговать тем, что из Крепости вышло, знать о ней им и не нужно. И если ты думаешь так же, то и тебе тоже. Злоба все-таки вспыхивает во взгляде под конец разговора. Глупо было думать, что все ограничится лошадьми. Я видела, как за комнатой Немтосса следили дозорные. Даром, что он был болен и устал и просто отдыхал. Тяжелый взгляд Малинэна мешал особенно ему сочувствовать, но на самом деле местные эльфы и не слишком старались. А Гвирита, когда он заговорил с кем-то из бывших знакомых — ныне стражников, чуть не приняли за самозванца и не поколотили. После нас с Малган и Нориэль какие-то незнакомые эльфийки говорили, что надо было бы дважды мыть купальню. С Гвоздем эльфы могли бы говорить на общем наречии, но не стремились. Каждый, конечно, отвечает за свои слова и дела сам, но думается мне, что если бы король сказал своим подопечным, что так себя вести не следует, его бы послушали. — Хорошо, — после молчаливого обдумывания моих слов решает Трандуил. — Пусть будет так. — Только не говори ничего про то, что он неплохой, — я предупреждающие поднимаю руку, когда мы с Финдекано идем из приемной короля к Немтоссу. — Я и не собирался. Куда мне, — Финдекано улыбается глазами, но снова, словно опомнившись, чуть хмурится. — Ты уверена, что хочешь рассказывать про Крепость сама? — Да, может, мои знания об этом месте принесут хоть какую-то пользу. — Ты еще не окрепла, не отошла от мучающих тебя воспоминаний, — Финдекано хмурится сильнее. — Трандуил, — он замолкает, подыскивая правильные слова, — не поспешит отправить туда войско. — Я знаю, поверь, — я раздраженно цокаю. — Они наблюдают за Крепостью не первую сотню лет. Если бы он хотел, они бы уже хоть что-нибудь сделали. Злость в сердце все еще на короткой ноге с воспоминанием о лесном короле. Но теперь как будто сложнее. Немного. — Но в любом случае, если это как-то повредит Крепости, я готова. Я справлюсь. — Я знаю, — Финдекано грустно улыбается. — Зато знаешь, — я жалею, что Финдекано, наверное, воспринял мое раздражение слишком всерьез, и усмехаюсь, — злость на него помогла мне противостоять другому злу, сильнее. Тоже польза. Финдекано в знак сомнения поджимает губы. Уже у двери в комнату Немтосса, в которой он засел, как медведь в берлоге, мне вдруг приходит идея. — Подожди, я тебе кое-что покажу. Я заговорщически улыбаюсь, снимаю с шеи цепочку с кольцом, кольцо — с цепочки, и надеваю на палец. Кольцо отзывается на коже тёплым ободом, вспоминает, привыкает. Я тянусь к оплетшему стену вьюнку. Кольцу не нравится на покалеченной руке. Руке, хранящий след чужого гнева. Ожог уже давно не болит, но отзывается болью в сердце, унижением и желанием сделать так, чтобы ни меня, ни Асара больше никогда не было. Я хотела, чтобы на лиане для Финдекано расцвел цветочек, но ничего не происходит. Я знаю, что это не кольцу не нравится. Не нравится мне. И я верю в свое бессилие, а не оно не дает мне силу. Кольцо только греет палец. — Видимо, в другой раз, — я поджимаю губы и смотрю на Финдекано через маску равнодушия. Но Финдекано эту маску отбрасывает одним движением, берет мою руку в свои ладони и держит, успокаивая. Это кольцу нравится очень. На лиане распускаются белые цветочки. К Финдекано тянется вся жизнь, а он только по-доброму смотрит в глаза. — Я так и думала, что ты что-то такое умеешь, — я не могу скрыть улыбку. — Ты тоже умеешь. В другой раз. Я пишу сестре письмо, в котором говорю, что со мной все в порядке и Финдекано мне помогает очень, но история случилась неприятная. Написать его далось мне сложнее, чем я думала. Элронду решила уже не писать. Сестра более стойкая к такого рода новостям, и пусть отправит к Элронду своих гонцов, чтобы мне у Трандуила для пересечения Мглистых гор не клянчить еще отряд. Я не прошу ее приехать, говорю, что все равно мне придется ехать к ней. Отогреваться или наоборот, остывать, в тихом золотом лесу. Едва ли Обитель окажет на меня менее лечебное воздействие. Домом была она. Но там слишком мало где можно спрятаться от любопытных или сочувственных взглядов, особенно никуда не уйти. То ли дело лес. Этот, конечно, был не совсем такой, но прятаться в нем было еще проще. Мы с Финдекано, Леголасом и Нориэль как-то ушли далеко от дворца. До самой речки, по которой когда-то весело плыли на рыбалку на озеро. Спрятались от настоящего почти. Нориэль потом посмотрела на меня грустно и предложила большее ее не звать. — Что ты говоришь? Почему? Тебе не понравилось? — Мне кажется, госпожа Кена, я напоминаю тебе о Крепости тогда, когда ты хочешь о ней забыть. — Даже если так, забыть я все равно не могу. И мне приятна твоя компания. Но если тебе тяжело со мной… — Нет, нет. У меня не осталось ничего, что было до Крепости, — Нориэль почти безмятежно улыбается, а у меня по спине от этой улыбки бежит холодок. — Я рада вообще всему. Но тебя я расстраивать не хочу. Нориэль мягка, но упряма до смерти. Переубедить ее мне не удается. Да и я сама уже теряю веру, что права я, а не она. Но товарищи по Крепости постепенно отваливаются, как обгоревшая кожа, и я знаю, что теперь на месте раны и корочки вырастет новая. Но больно все равно. Броневель и Главарь не особенно умеют общаться с такими… Да и понятно, и хорошо, что не умеют. Но стараются, не получается, расстраиваются и злятся, и я злюсь, и Малинэн. Я стараюсь быть терпеливой, но огрызаюсь все равно. — Поехали, госпожа Кена, в Обитель, а? — предлагает Броневель, никогда не стремившийся домой пораньше. — Там все спокойно, быстрее поправишься. — Мы уже говорили об этом, я никуда не поеду сейчас, — я хмурюсь, Броневель тоже хмурится, выпускает изо рта сухую травинку, ставит руки в бока. — Да тут все вокруг болеет. Местным эльфам на вас плевать в общем-то. Солнца мало. Тепла тоже. Вот тебе бы в самый раз… — Хочешь, поезжай, я остаюсь, — я смотрю на него прямо, чувствую, что холодно, но почти ничего не могу поделать. — Отлично, чтобы еще что с тобой случилось, чтобы меня лорд Элронд голову оторвал! Я же тебе помочь хочу! — Мы не первый раз говорим об этом. Но последний. Ты такими разговорами мне не помогаешь. И Обитель и солнце меня не «вылечат». Я остаюсь здесь, пока не получу ответ от леди Галадриэль, и не прослежу, чтобы с остальными было все в порядке. — Да с кем? С этим Немтоссом? Он только пьет и сидит в комнате, ты этого не изменишь. С Малинэном, который смотрит зверем? С этими несчастными побитыми девами? Плохая компания для восстановления сил, — Броневель теряет терпение. — Ты хороший, Броневель. Но совсем меня не можешь понять. Нам лучше действительно не говорить пока. Броневель не может меня остановить, боится прикасаться к рукам с видимыми следами боли. Мог бы на меня накричать, попытаться последний раз втолковать, разбудить, но едва ли я стала более сговорчивой, понимает. Мы редко встречаемся. Здороваемся в коридорах. Он несколько раз как будто хочет начать разговор, но я не хочу, отвожу глаза. Подбивает поговорить со мной Главаря. А впрочем, может, он и сам решает. — Помнишь, госпожа Кена, что ты мне говорила сразу после того, как мы вернулись с раненой госпожой Келебриан? Главарь говорит тихо, взгляд тяжелеет, когда он вспоминает страшные часы. Я тоже вспоминаю. В самой картине уже нет ничего страшного. Страшно было то, что она была не там, где могла бы быть. Не могло быть умирающей Келебриан в цветущей Обители. Впрочем, теперь я бы удивилась меньше. Крепость всегда будет ходить за мной в памяти. Я встряхиваю головой. — Ты сказала нам тогда, первая и сразу, что это вина орков. И когда я говорил, что лучше бы я получил много ран или умер бы, так мне было стыдно, ты сказала, что это не помогло бы. И я не могу сказать хорошо, но хочу сказать то же. Все зло в Крепости… Пусть вы нам и не говорите ни о чем, но я-то вижу, за это зло в ответе те, кто Крепостью заправляет. А не ты! И как я смог пережить боль от той… неудачи, так я верю, что сможешь и ты. Даже если нет веры в свои силы, она вернётся потихоньку. Главарь добрый мальчик. Килиан, как я скучаю. Надеюсь, ты там скучаешь не так. — Но Келебриан не оправилась, — я вздыхаю. — Но ты же не госпожа Келебриан! — горячо говорит Главарь, сверкает серыми глазищами. — Госпожа Келебриан очень хрупкая была. А ты гибкая, но прочная. Ты сможешь, я знаю. Пусть он и не совсем прав, разочаровывать его не хочется. Я неопределенно пожимаю плечами и отхожу. От общения со всеми, ну, кроме Финдекано, я почти всегда быстро устаю. Иногда устаю и от Финдекано, сижу в одиночестве в комнате или одна хожу по лесу. Одиночество это, конечно, очень условное. В Крепости одиночество только очень вынужденное или никакого совсем. Здесь я стараюсь построить гармоничное. Или, как ворчит Броневель, «шатается одна без лица, уже не знаю, что делать». Я прошу разведчиков, охраняющих лес вблизи дворца, взять Главаря с Броневелем с собой, чтобы не скучали и пользу приносили. Оба нолдо, помявшись, скорее для вида, соглашаются. И мне легче, и им. — По крайней мере Броневель не выпьет все вино, чтобы оно не досталось мне, — хмыкаю я, смотря как мои веселые друзья скрываются в за деревьями. — Если не будут нам обузой, — ворчит начальник отряда. — Ладно тебе, господин, если будут слишком мешать — вернешь, — я улыбаюсь, эльф кривится и идет следом. — Ты знаешь, кстати, Алкарион — младший брат Гваэдора? — когда эльфы скрываются в лесу, я вдруг думаю, что это действительно удивительно. — Да, он мне сказал. Выспрашивал, как там старший брат в Амане, действительно ли нашел покой, — Финдекано кивает. — Финдекано, ты так всех моих друзей к себе переманишь, — я шутливо обижаюсь, Финдекано смотрит на меня тепло, как на надувшегося из-за пустяка ребенка, который скоро забудет и побежит играть дальше. — Не бойся, Немтосса обещаю не отбирать, — он улыбается, рукой тянется потрепать меня по волосам, замирает, но я подставляю голову под его руку, как кошка, прося ласку. — А мы с Немтоссом и не друзья. Мы боевая группа! — говорю я гордо. — Отвечаем за лечение, порчу на больной живот и смешение несмешиваемых напитков. Он больше за третье, а я за второе. — Я ему очень благодарен за тебя, Алассэ. И рад, что там он был у тебя. Но ваши отношения неизбежно изменятся, — Финдекано говорит сожалением, но твердо. Так ли уж неизбежно? Немтосс с нами на прогулки не ходит, и разница нашей жизни занозой сидит у меня в сердце. Немтоссу тоже хотелось уйти, но он, наверное, не знал куда. Я молилась, чтобы не додумался сбежать далеко от дворца и поселиться на дереве. Немтосс, кажется, что-то такое и собирается сделать. Никому, конечно, не говорит. Разум закрыт, после побега — ни одного осанвэ никому из них. — Здесь есть приличные лекари. Хочешь, я вас познакомлю? Дашь им пару уроков, — я спрашиваю осторожно, чтобы Немтосс не выгнал меня из комнаты, как в прошлый раз. — Познакомился уже, — он недовольно фыркает и выпивает залпом стакан вина. Немтоссу нужно было отдохнуть, но не напиваясь в своей комнате в одиночестве. Для него, работавшего почти двадцать лет за десятерых, безделье было подобно пытке. — Тогда давай вечером сходим, соберём травы. — Зачем? — он смотрит на меня устало и раздраженно, глаза покраснели, а лицо едва ли выглядит менее бледным и худым. — Может, пригодятся. Если Крепость будут атаковать, будут раненные, и… — Да никто не будет. Она отравляет лес столетия, многие лесные поселения разрушены, жители убиты. Король, отправляет своих разведчиков стрелять орков и людей в лесу, может быть, перехватить одну повозку с оружием или едой. Но Крепости от этого мало вреда. — Да, но, может, теперь, когда они узнают больше… — Неужели плен не вытравил из тебя все эти иллюзии? — Немтосс искренне удивляется, даже немного веселится. — Не мечтай о том, чего не будет, и уж точно не полагайся на других. Крепость будет стоять, пока этого хочет Асар, Король Чародей и их Владыка. — Ладно, плевать на Крепость! Даже если мы ничего не можем сделать с тем, что она стоит, зачем ты сам себя на свободе посадил в одиночку? Ты же не для этого бежал! — Много ты понимаешь, для чего. Иди давай, гуляй со своим прекрасным принцем по лесу, оставь меня в покое. — Не оставлю. Ты меня из петли вытащил… — На свою голову! — …и я тебя тоже вытащу! — Придется повесить замок на дверь и открывать только для вина и еды. Я раздраженно сужаю глаза, но я выдыхаю и говорю почти спокойно: — Немтосс, ты достоин лучшей жизни. Я знаю, что это непросто. Но если ты будешь пробовать выходить отсюда, постепенно будет становиться легче. — Оставь меня в покое, — он устало трет глаза, говорит твердо, даром, что выпил столько вина. После орочьего самогона лёгкое вино едва ли ощущается. — Я сам решу, как мне поступать. Для этого я бежал. А не чтобы мне снова говорили, что делать. Или вообще напоминали о том, что было. Немтосс уходит из дворца. Уже свыкнувшиеся с ним работники кухни дают ему еды в дорогу, вина, кто-то приносит инструменты, чтобы легче было строить себе дом. Леголас, в благодарность за то, что Немтосс занимался спиной Филина и в Крепости, и здесь, дарит ему лук и меч. Все это мне рассказывает лесной принц, потому что Немтосс, ни с кем из «крепостных» не попрощался. Не то чтобы я ждала, но… — Может, так и лучше. Кому-то надо побыть одному, чтобы залечить раны, — грустно говорит Леголас, имея в виду и Филина. Леголас светлый и чистый. Не так, как Финдекано. Финдекано много грязи прошел и очистился. А Леголас не пачкался. С ним общаться тоже тяжело, не клеится. В отличие от Броневеля, боится навязываться. А я и не стремлюсь. И не могу помочь тебе в твоем горе, милый лесной принц. Гвирит и Лаэтор учат меня делать простые стрелы. Вернее, они делают, а я присоседилась, потому что после ухода Немтосса даже травы собирать уже невмоготу. Знаю, что вернётся сила, знаю, что снова пойдем с Финдекано в лес. Но пока пальцы черные от смоляного клея, воздух теплый от костра и пропитанный резкими древесными запахами, над поляной висит сосредоточенное молчание, и сейчас это лучше всех разговоров. Лаэтор нагревает на костре прутья ивы, выравнивая, подносит к глазам, щурится, придирчиво проверяет. Гвирит приматывает оленьими жилами наконечники. Я свои приматываю крапивной нитью, Гвирит проверяет на прочность, кивает, прилаживаю перья. Эти стрелы будут проливать кровь, но, честно говоря, мне все равно. Если помогут отбиться от орков и пауков или даже людей — пусть будут. Лаэтор, чувствуя в моем молчании что-то, переводит на меня взгляд поверх прута. — Мы для охоты делаем. — Я знаю. — Ты поедешь охотиться с нами? — Нет, свои подарю вам, пусть у вас будут. Гвирит вздыхает. — Я знаю, мне кажется, о чем ты думаешь. Но это стрелы для охоты. Броню ими не пробить, они для легкого и длинного полёта в оленя или зайца. Ятульмаль и Иннара — олень с зайцем. Бить надо другого. Бить надо Асара ровнехонько между глаз. По стреле в каждый — для Шила. Короткие волосы перехвачены ремнем и не падают на лицо, чтобы скрыть красные щеки и уши. Гвирит и Лаэтор молчат какое-то время, не прерывая работу. — Доделай мои, Кена, я жилы размягчил уже, они натягиваются хорошо. Только плотно заматывай, иначе слетит. Гвирит встает, мы с Лаэтором смотрим на него с немым вопросом. — Ну что делать? Пойду выбирать дерево, будем нормальные делать, из ели. И наконечники надо изготовить не из камня. Умеешь? Не ты говорила, что дочь кузнеца? Лаэтор вдруг громко смеется: — Надо было Гвоздя и Брана попросить захватить из кузнецы. А что, там мастера свое дело знают! — Ну вот пусть Гвоздь и поработает, и тебя поучит, пока не ушел, — решает Гвирит. — Принц Фингон, может, тоже умеет? Надо спросить. — А перья Нориэль попросим раздобыть, — весело продолжает Лаэтор, — ей даже птицы не откажут. — Или Филин своих попросит, уж ему отсыпят парочку. — Филина не надо, — отзываюсь на последнее, но хочется отозваться удивлением на все сразу. — Поверь, он не будет против дать несколько перьев для вреда Крепости. Может, приободрится даже, — кивает сам себе Лаэтор. — Вы бы тоже лучше восстановились. Охота так охота. Зря я вам про стрелы… — Делать вид, что другой охоты нет — глупость, — Лаэтор пожимает плечами. — Мы это знаем лучше других: что внезапно можно встретиться в лесу не только с ядовитыми пауками, но и с отрядом орков или людей. Пусть у нас будут стрелы для всего, это лучше. — К тому же — потренируемся в изготовлении лишний раз. В плен я больше не сдаюсь, — встряхивает головой Гвирит, — наработался, намерзся, набоялся — спасибо. А помирать — так захвачу с собой побольше. — Верно говоришь. А ты, госпожа Кена, дочь Кузнеца, — улыбаясь, подмигивает Лаэтор, — не сиди, опустив руки, клей стынет. Вечером приношу Финдекано свои творения. Финдекано сегодня с отрядом Леголаса обходил лес вокруг дворца по ближнему кругу. Я хвастаюсь почти пригодными стрелами, он — что от лесных эльфов не отстал. Мы друг друга хвалим и жмем руки, Леголас с выражением вежливого удивления осматривает мою стрелу. От его стараний не показать, что стрела не очень хороша, я впервые за долгое время смеюсь в голос. Жаркий день ранней осени. Крыша дворца — поросшая мхом и невысокими деревьями скала — пахнет теплом. Внизу, во дворце, всегда прохладно и свежо. Но здесь, выше тяжелых крон деревьев, мы можем жариться на солнце сколько хотим. Мы с Финдекано лежим так целый день. И я никуда не собираюсь. Я чувствую, как тело прогревается после шести месяцев холода в крепости. Солнце доходит до самых костей. Проникает в тело до красных кругов перед глазами. — Алассэ, ты не перегреешься? — Финдекано нависает сверху неплотной тенью. Я моргаю, мне кажется, что лучи солнца проходят сквозь него. Я протягиваю руку, чтобы она тоже прошла сколь Финдекано к солнцу. Он похож на отражение в воде, коснись пальцами — расплывется золотыми отсветами на волне, пропадает. Но рука упирается в живое тело, горячее от солнца. Под пальцами бьется сердце. Финдекано озадаченно переводит взгляд с моего лица на руку у себя на груди. — Уже? Я усмехаюсь и откатываюсь в бок, чтобы снова лежать на солнце. — О, не волнуйся. Мне в самый раз. Я слежу за ним прищуренными глазами: Финдекано присаживается рядом и складывает руку козырьком от слепящего света. Его тень падает мне на лицо. Я думаю о том, что смотреть на окруженного ореолом солнца Финдекано еще лучше, чем на солнце. И улыбаюсь. — Я помню, в детстве ты легко сгорала в лучах Лаурелина летом. — Разве? Я помню, что Майтимо всегда ходил красный, когда много был на свете и особенно на воде. И мама тоже. Но мне казалось, что мы с близнецами загораем лучше. — Ну с Майтимо по красноте тягаться было сложно, — я слышу улыбку в его голосе. — Морьо мог, когда сильно смущался. Он до сих пор краснеет почти так же. Финдекано в легкой зеленой рубашке, какие носят здешние воины. Волосы черные, цвета вороного крыла, свободно развеваются на слабом ветру, который доносит до нас долгожданную прохладу. Глаза, когда поворачивается ко мне, снова больше синие, чем серые, лучистые. Так бывало раньше, когда мы все вместе ездили к морю или к озеру. Купаться, болтать ногами в воде, ловить рыбу и смеяться над всякой ерундой. Это было давно. Я помню это, но едва ли это было со мной. У всех ли эльфов такая память? Или я так долго жила среди людей, что благословенную способность забывать переняла от них? Не в полной мере, а жаль… Я отворачиваюсь и закрываю глаза. И снова вижу красные круги под веками. Тело все равно морщится, хотя мне нравится. Солнце такое сильное. Сильнее Асара, страха и стыда. Сильнее ведь? — Они тоже переживают за тебя… — неловко продолжает Финдекано, имея в виду моих братьев. — Когда Намо открыл нам, что ты здесь, многие почти собрались приехать. Госпожа Нерданель почти собралась. Тельперинквар тоже. Но мы решили, что ты справишься, наверное. Я решил. Я просто успокаивал себя мыслями, что раз ты выбрала самую настоящую жизнь, мне не надо вмешиваться. Хотя это все ерунда, я еще тогда чувствовал, что ты бы хотела, чтобы мы вмешались. — Если бы я хотела этого больше всего на свете — приехала бы. Не думай, об этом. — Если бы плохие вести дошли до нас раньше! — Финдекано злится на себя. Несмотря на выработанное терпение, не может принять, что «опоздал» и совсем ненадолго. — Ну уж нет, Финдекано, позволь мне чувствовать себя особенной. Если бы меня ты тоже вытащил из плена, как Нельо, что бы я делала? И так выхаживаешь, как выпавшего из гнезда птенца, — я мягко улыбаюсь и подкидываю ему веточку. На веточках не растут по мановению руку листья и цветы, но она все равно приятная. Можно покрутить в пальцах, если волнуешься. — Мало тебе особенностей, — Финдекано притворно ворчит и веточку подбирает. — Даже если бы ты или еще кто-то был здесь… Это могло ничего не изменить, — я вздыхаю. — Чтобы не случалось ничего плохого, надо не жить, а пока живем, я бы все равно встречалась с опасностями и невзгодами. Не сидела бы на месте. — Мне Ириссэ так же сказала. Знаю, что не уберег бы от всего. Но не перестану жалеть, что не попытался. Но не утешай меня, не трать силы. Я справлюсь с этим. — И я не ждала, что братья приедут, да и вообще что приедет кто-то, — почти без сожаления отвечаю я. — Все еще на тебя не могу надивиться. И, слава Эру, что мамы здесь нет, перед ней было бы совсем грустно в таком виде. Мне достаточно того, что братья отпустили Клятву и стараются вернуться в жизнь. В конце концов возвращаются всегда не совсем теми, кем было до, так ведь? А они — тем более. Ну, я рада. И я рада, что у тебя была интересная и насыщенная жизнь в Амане. Я о своей жизни не жалею… В любом случае, я теперь переношу жару и солнце лучше, — я не без усилий возвращаю беззаботный тон. — Даже волосы стали темнее и… — И ты стала выше. Я заметил. Артанис считает, что это наследие твоего взросления в пустыне. — Да, оно, — я прикрываю глаза и представляю, что лежу не на крыше дворца в лесу, а на раскаленной земле. День жаркий, но до пустыни не дотягивает, жар приходится преувеличивать в сознании. Тогда было тоже плохо. Долго плохо, а потом хорошо, потом снова не очень. А потом Иннара и Ятульмаль теплым светом вошли в мою жизнь, согрели. А казалось, больше никогда не смогу ни с кем общаться и тем более — жить вместе. Но ведь смогла. Надо смочь и в этот раз. Очень надо. «Можно?» Я мысленно рассказываю Финдекано про прогретую потрескавшуюся землю, про то, как воздух колышется и создает миражи, даю ему почувствовать этот жар и резкий сухой воздух. Бесконечность пустого горячего пространства. Иди, куда хочешь. Или лежи, пока солнце не сжалится и не склонится к закату. — Я не удивляюсь, что тебе это нравится. Хотя все еще непривычно, — заключает Финдекано. — Я иногда очень скучаю по тем местам или тому времени. Несмотря на горести, там было много ценного. Много раз хотелось убежать туда, когда здесь не нравилось, — я улыбаюсь, но тут же хмурюсь. — Я боюсь, что Немтоссу ничего, кроме садов Ирмо или Чертогов, не поможет, — говорю негромко, крутя в пальцах маленькую еловую шишку — веточку для кручения уже отдала. — Мало просто сбежать в лес или пустыню. И Малинэн до последнего вспоминал свой первый плен. А теперь на те воспоминания наложились новые. И у меня не получается им помочь. Про то, что себе тоже, молчу, потому что мне помогает Финдекано и вообще, грех жаловаться. — Получается. Но иногда нужно время. Однажды станет лучше. Но, может быть, очень нескоро, — негромко говорит Финдекано. Его голос звучит как будто издалека, из того времени, когда он тоже почти не верил в то, что когда-то лучше станет. Я почти слышу в этом голосе плеск глубоких вод подо льдами и хруст снега под сапогами. — Я бы тоже хотела помочь тебе… — Ты была со мной все годы в Эндорэ, Алассэ, — Финдекано качает головой. — Мысли о тебе мне знаешь как помогали? Да и после. И сейчас, когда я многому научился и у меня много сил, я рад, что наконец могу хоть что-то сделать для тебя. Я тебе не верю, Финдекано. Ничем не помогла, только хуже сделала — вторая смерть после деда, проще уж было в Форменосе пропасть. — Да, видишь, как я хорошо подгадала, теперь тебе не обязательно выкраивать для меня время в занятой жизни правителя, — я подмигиваю ему, но больше щурюсь на солнце. — Действительно, очень предусмотрительно. Ты стратег, выходит? — А ты думал. Даже стратегически попала в беду, чтобы ты меня жалел и оберегал. Действительно, балрогов стратег!.. Прекрати. Не все твоя вина, и боль не твоя вина. И хватит об этом, грейся на солнце, смотри на красные круги под веками. — Если бы не ты, я бы тоже была, как они, — после молчания говорю я, имея в виду Малинэна и Немтосса. — Мне повезло, — я, не открывая глаз, благодарно улыбаюсь. — Ты отлично справляешься, Алассэ. Я рад, — я вдруг чувствую дыхание на лице и губы Финдекано на лбу, горячие и сухие. — Давай уйдем в тень, я боюсь, что ты расплавишься. Гвоздь уходит. Возвращается в родную деревню. Очень надеется, что она еще стоит. Что жена и два сына там его еще ждут. Перед отъездом просит поговорить со мной без «лишних ушей». Гвоздь выглядят крепче, чем в Крепости, смотрит более открыто. Но во взгляде, наверное, навсегда осталась привычка настороженно оценивать все вокруг. Решать, что использовать, чтобы выжить. — Ты ведь знаешь мой принцип, — издалека начинает Гвоздь. Я киваю. — Он хорош для неволи. Пожалуй, даже очень. — Я снова киваю. — Я еще не чувствую себя на воле в полной мере. Но я не хочу всю жизнь, сколько бы мне ни осталось, жить так, как в тюрьме. Хочу начать с того, что я отступлю от своих крепостных привычек сейчас. Я думаю, ты понимаешь, что комендант тебя не просто так подселил к нам. — Я киваю в третий раз и начинаю хмурится. — Про твоего друга Филина рассказал Крабан, которого подселили потом. Он должен был следить за тобой и все полезное сообщать коменданту. По крайней мере мне так сказал комендант, когда вызвал к себе. В то время, пока ты работала в кухне и на рудниках. Сказал, что Крабана отпустил, за пользу. Я тогда не поверил, но и от других заключенных слышал что-то похожее. Может, и правда отпустил, наслал морок и отправил в лес, кто его знает. Он тогда мне сказал, что у меня удивительный — Гвоздь кривит губы в усмешке, — талант поддерживать в невольниках здоровый дух. И что в тебе его тоже нужно поддерживать. И направлять тебя к мудрым решениям, а не к пустому упрямству. Когда я увидел у тебя тряпку на шее, мне стало страшно, потому что комендант, если б узнал, мне шкуру спустил. И когда ты сама ему показала, чтобы он про слухи о побеге забыл, я понял, что все. И чтобы сохранить жизнь, мне пришлось ему рассказать. Я сказал, правда, что я только тебя этими байками кормлю, сказал что начал, когда след на шее увидел, чтобы тебя здесь подержать. Он меня тогда к этим отвел, призракам, — Гвоздь морщится и знакомо зябко поводит плечами. — Я такого ужаса никогда не испытывал. Обычно я стараюсь сохранять голову холодной, всегда думаю, что сделать, но там страх захватил меня, схватил за горло. Комендант сказал, что его Владыка сделает меня таким же, если я не уговорю тебя перейти на его сторону. Стыдно, но я тогда поверил. Потом подумал, что даже хорошо, что ему показал, как боюсь. Он о побеге нашем серьезно никогда не думал. Думал, я у него в руках. И Немтосс тоже. Да и ты. Но бдительнее стал. Всегда кого-то из нас калечил. Может быть, если бы я тогда не сказал, Брана бы не довели до истощения и… впрочем, что сейчас об этом говорить, мы не знаем, как было бы, — Гвоздь встряхивает головой. — Но холод до сих пор пробирает при воспоминании о тех призраках… — Мне жаль, Гвоздь, — я знаю, о каком холоде ты говоришь. Злость на Трандуила — соломинка, за которую я вытащила себя из этого омута. У тебя своей соломинки не оказалось. — Мне тоже жаль. Я все еще думаю, что многие советы, которые я давал тебе, дельные, но иногда я знал, что говорю тебе это только ради того, чтобы сохранить свою шкуру. Ты это порой чувствовала, а я тебя разубеждал, знал, что ты мне доверяешь. И, что Немтоссу тоже. Он мнется, словно решая, стоит ли говорить. Я замираю и не свожу с него глаз. Гвоздь после плена бороду обрезал короче, на хорошей еде восстанавливался быстро, выглядел теперь моложе и я который раз удивляюсь, как мало значат сотни прожитых лет, если слушаешь человека, который едва перешагнул четвертый десяток. — Немтоссу тоже сказано было тебя в живых держать. Когда тебя второй раз в одиночку бросили, это он дал Марбаку хлеб со своими зельями. Чтобы ты там сума не сошла и действительно копыта не отбросила. Или от обратного, чтобы было плохо и страшно, и тогда обычная жизнь в Крепости медом показалась. Не знаю, что именно, может, все сразу. Можешь потом у него самого спросить. Хочется сесть на корточки и закрыть голову руками. Разве это не то, о чем я уже думала? Почему тогда слышать это от другого так неприятно? — Ты мне говорил слишком не верить никому, — я все-таки прикрываю глаза. — Но я тебя не послушала, вцепилась в вас! — раздражение поднимается из груди, рвется желчными словами наружу, но я сдерживаюсь его. — Я знала, что все может оказаться западней. Честно говоря, я до последнего думала, что Асар вообще мог сам помочь нам бежать, чтобы вы заставили меня искать в лесу то, что ему нужно, или что-то такое. — Нет, он не такой смелый, — Гвоздь усмехается. — Короче говоря, хотел тебе рассказать, чтобы ты знала. Я не хочу дольше хранить эту ложь на сердце. Я виноват перед тобой, но зато мы оба выжили. Даже если ты изменилась, это все еще лучше, чем умереть. — Ты прав, мы выжили. И без тебя у нас никогда бы не удался побег. Но больше не наставляй меня. — Хорошо. Прощай, береги себя, — серые глаза привычно упрямо смотрят вперед. Гвоздь улыбается криво — доволен моим ответом. Я не могу понять, что я чувствую больше: обиду на него за то, что менял мое сознание в угоду Асару, благодарность, потому что без него я бы точно зачахла, сожаление, что он прошел через боль и сильнейший страх. — Да, ты тоже. Гвоздь уходит, сопровождаемый отрядом эльфов. С ним уходит Малган. — Чего мне здесь делать, я ничего не понимаю и понимать из не хочу, хочу к тем, с кем хотя бы смогу разговаривать. — И что ты будешь делать? — спрашиваю осторожно. Малган беззаботно пожимает плечами. — Выживу, — но говорит уверенно, не сомневается ничуть. — Я могла бы тебе помочь… — Лучшей помощью было взять меня в лазарет, а потом из Крепости прочь. Дальше я и сама могу. Гвоздь довезет до ближайших селений, там разберусь. — Но не лучше ли тебе сначала хотя бы телом восстановиться? А если снова придется голодать и мёрзнуть? — Все равно придется. Я во дворцах раньше не жила. И ничего… Там мы тоже не одинаковые были, — помолчав, добавляет Малган другим тоном, — но здесь неодинаковые совсем. Я не расстроена, — она грустно улыбается, — просто твоя жизнь мне не подходит, у меня своя будет. Я чувствую, что земля под ногами как будто качается, норовит уйти. Я уверена, что мы больше никогда не увидимся. И слова Малган, и слова Гвоздя, особенно, про Немтосса оставляют горькое послевкусие. Уходят, уходят так быстро, как не уходили в Крепости, где могли помереть в любой момент. Пора встать крепко самой, Кена. Ночные кошмары приходят не так уж часто. Я сплю так много, что могли бы и чаще. Когда приходят, то очень страшно, как в детстве, когда сердце бьется быстро-быстро еще долго, и иногда даже идешь к маме с папой, чтобы поспать с ними. Взращенная, может быть, постоянным сравнением с братьями гордость не позволяла делать это часто. Но несколько раз бывало. Помню, они укладывали меня рядом с собой. Мама была более ласкова, но все-таки качала головой: сердце как у воробья, не надо было на ночь есть или носиться с игрушечным мечом за Турко или Морьо. Отец что-то сонно ворчал, но никогда не стыдил меня всерьез за это и не ругал. Успокаивая, говорил, что все эти страхи — ненастоящие, что на самом деле все хорошо. Может быть, ему тоже снились кошмары или просто тяжелые сны. И нередко он проводил ночи в мастерской. Хорошо в детстве, когда ты такой чистый и светлый, открытый. Когда в тебе много любви и мало страха. Когда кошмары действительно только во сне, и стоит сон отогнать — добрый и светлый мир снова улыбается тебе ласково. Феанаро повидал меньше грязи и жестокости, чем я. И злюсь на всех и ненавижу себя я дольше, чем он. Удивительно. Про маму и не говорю. Так странно. Иногда, на сыром сене в холодной камере я чувствовала себя чище, чем сейчас. Это из-за последних месяцев, когда Асар выбрал мне новые испытания? Или из-за всех ран, которые я зашивала, зная, что по-настоящему не помогаю? Или за то, что мы с Немтоссом убивали, чтобы облегчить страдания? Или за то, что мне так не хотелось пачкать руки, что мне нужен был для этого Немтосс? Или из-за того, что я втянулась в эту игру в «разумные» действия, которую навязали мне Асар и Гвоздь. Или из-за того, что что неизжитые иллюзии и надежды на лучшее уходили вместе с бывшими товарищами, пытающимися спасти себя в одиночку? «Ты знаешь, Кена, ни тебе, ни мне нет дороги назад». «Он не отпустит тебя, куда бы ты ни бежала. И нет силы, которая могла бы противостоять ему». Тогда я восприняла слова Асара слишком буквально и почти посмеялась над ними. А сейчас, кажется, понимаю, что он имел в виду. Хуже не сны, хуже действительность, в которой я ем себя ночами без сна и несмотря на все разуверения едва ли могу остановиться. Финдекано всегда понимает, когда была просто ночь, просто сон, а когда кошмар или беспокойные размышления до утра. Иногда он сидит со мной, пока я не засну, иногда остаётся до утра. Знает, как я выгляжу после хорошего сна и после плохого. Остаётся редко, потому что я ему очень рада, но не могу, когда кого-то так много, особенно, после долгого расставания. Мы и так вместе почти каждый день. Несмотря на желание встать на ноги самой, самой ни орка не получается. Хочется, чтобы рядом был Немтосс. Чтобы можно было засыпать и знать, что он, если что, за стенкой, как в лазарете. И что если что у него — он разбудит меня, а я — его. И даже успокоительные травы без него действуют не так, как с ним. И еще перед Немтоссом можно не притворяться. Перед Финдекано тоже особенно не попритворяешься, но и не хочется, чтобы он видел меня только слабой и разбитой. Особенно слабая и разбитая после плохих ночей. В такие дни Финдекано осторожнее, старается меня не раздражать, чтобы я не злилась. Но я все равно раздражаюсь и злюсь и ничего не могу поделать. Мне хочется разрушить эту комнату, это мягкую кровать, расчесать заживающие раны, чтобы не чувствовать, что со мной происходит что-то хорошее, когда так не должно быть. Хочется прогнать Финдекано, потому что я давлюсь его светом и добротой, и прогоняя, чувствую себя еще хуже. И ненавижу себя за это. Финдекано, правда, редко прогоняется. В этот раз я хватаю вазу с цветами, которую принесла мне Медэльлот, чтобы меня порадовать, и понимаю, что в присутствии Финдекано я даже не могу ее разбить. А каждая минута промедления разбивает что-то внутри. — Уйди, уйди со своей добротой, дай мне воздуха, хватит душить меня! Финдекано смотрит снова этими своими глазами, насквозь, подходит, не боясь вазы, обнимает крепко. — Уйди, ты не знаешь, что я делала, — слезы снова льются безостановочно. Теперь так всегда, когда они все-таки вырываются. — Мне все равно. Я горько смеюсь. — А зря! Я убивала эльфов, я лечила раны, чтобы их снова забирали на работы, где калечат и убивают, я лечила орков, чтобы они убивали и насиловали, я пыталась умереть сама, но ни балрога не получалось. Я старалась жить по правилам Гвоздя и Немтосса, чтобы выжить, а на самом деле это были правила Асара, которому я просто нужна была живой! Я оставила там тех, кому нужна была помощь. И я не знаю, что с ними сейчас, и не могу помочь! И не могу помочь даже тем, кто бежал со мной! А больше им помочь некому! И когда я сижу в этой прекрасной комнате, гуляю по лесу или когда ты смотришь на меня своими добрыми глазами, я чувствую ужасную вину. Но еще хуже, что я чувствую себя такой жалкой, что несмотря на вину, мне кажется, что я никогда ничего не смогу сделать и изменить. Я утыкаюсь лицом в плечо Финдекано и плачу. Финдекано одной рукой меня прижимает к себе, а другой гладит по срезанным волосам. — И я знаю, что тебе больно, что ты видишь меня такой, — заливаю слезами его плечо, говорю сбивчиво, дыхания не хватает. — И мне больно. Но я не могу все это просто отпустить. И я… Я так хочу, чтобы это закончилось! — я перевожу дыхание, чувствуя, что пока говорю все это, становится чуть-чуть легче. — Это закончится. Я обещаю, — тихо говорит Финдекано мне в макушку. — Не сразу, не быстро, но этого станет меньше. В это действительно важно верить, и я прошу тебе верить, — теплая ладонь Финдекано на моем плече, кажется, если он попросит, я готова поверить во все, что угодно. Но неужели это действительно когда-то кончится? — Когда веришь только в плохое, находишь подтверждение этому во всем, не замечаешь своих успехов, тратишь все силы. Но то, в вере во что ты укрепляешься — далеко от жизни и правды. Я не могу обнять его двумя руками, потому что тогда ваза, которую вдруг становится очень жалко, разобьется, а я не хочу. И Медэльлот так радовалась, когда приносила цветы… — Если бы ты могла посмотреть на себя чужими глазами, — Финдекано специально не говорит «моими», потому что тогда я точно начну спорить, — ты не была бы так строга к себе. Бедная Алассэ! Ты хотела как лучше, я знаю, ты рисковала собой, ты помогала на самом деле. Все, что произошло в этой Крепости, — это Финдекано говорит через сжатые зубы, сдерживая гнев, — не должно было произойти! И в этом виноваты те, кто кто служит Саурону, а не ты. Не снимай с них вину и не бери на себя. И за поступки Гвоздя и Немтосса, Малган и Нориэль ты тоже не отвечаешь. Слышишь? Ты свободна от их решений, пусть они и причиняют боль, но решать за всех ты не можешь. И еще ты гораздо больше, чем то горе, которое с тобой произошло. И если ты будешь помнить об этом, не позволять страху и сожалению захватить себя, ты сможешь все преодолеть. Не разрушай себя Темной силе на радость, и нам на горе, — сердце Финдекано бьется быстро, я слышу, как ему тяжело дается это все говорить. За каждым спадом следовал подъем. Вторую половину того дня мы с Финдекано провели на подоконнике, он рассказывал мне, как восстанавливалась Ириссэ. От боли за нее сжималось сердце. Бедная сестра столько горя не заслужила ничем. И Финдекано вновь был спасителем, который вытаскивал, возвращал к жизни. Ириссэ большая молодец и делает отличные успехи. Даже Маэглин потихоньку вливается в Тирионское общество, ходит к Курво в кузницу, ездит к Тельперинквару. Один раз пришел, по просьбе матери и Финдекано, познакомиться с дедом. Я знаю, зачем Финдекано мне это говорит. И знаю, почему не говорит про Майтимо: опять буду спорить, что все это несравнимо. Финдекано начнёт спорить, что сравнивать и не надо, и мне делать вид, что плохо в плену из нас двоих было только Майтимо, но он героически держался, тоже не надо. Поэтому говорит про Ириссэ. И все равно его слова будят во мне снисхождение к себе и надежду. — Я не понимаю, почему мы с Ириссэ в детстве не очень ладили. Сейчас, мне кажется, мы бы были близки. — Она была бы рада это слышать, — Финдекано улыбается с надеждой. — И я сверну Эолу шею, даром, что он возрожденный, если ей из-за него тяжело. — Тебе придется встать в очередь. Турукано иногда очень близок, чтобы воплотить эту угрозу в жизнь, — Финдекано не воспринимает мои слова слишком всерьез, и я рада. Хотя, в целом, они правдивы. — Тогда мне придется Турукано в чем-то обойти. Он все еще хмуро смотрит на Маэглина? Что ж, если племянник действительно мрачная язва, я думаю, мы подружимся. — Я тоже почему-то так подумал, — Финдекано улыбается шире. Но за подъемом следовал спад. После следующего кошмара я не спала всю ночь, ушла собирать травы и корешки, гулять весь день, надеясь, что усталость возьмёт свое, как брала всегда в Крепости, но здесь так не получалось. Я так привыкла спать по ночам, как человек, и после второй бессонной ночи было уже тяжело. Голова чуть плыла, я как будто сама назначила себе пытку бессонницей. Что там Немтоссу говорила? Не сажай сам себя в одиночку? Ну, ушла недалеко от него. — Ты знаешь, Финдекано, я придумываю себе, чтобы было не одиноко, что Эонвэ всегда со мной. И когда я засыпаю, я верю, что Ирмо берет меня на руки, как маленького ребенка, и качает, пока я сплю. Наверное, это не правда. Но я бы все равно хотела в это верить, пока это работает. Но сейчас, почему-то не верю, — я устало тру глаза, спать хочется, но сон все равно не приедет, даже если я лягу сейчас. — Я знаю, что мне надо поверить во что-то новое, что будет работать дальше, но пока не выходит. Я уже говорила, но мне правда жаль, что ты застал меня в таком состоянии. И тебя, и себя. — Алассэ, послушай меня, пожалуйста, — Финдекано смотрит серьезно и спокойно. — Когда мы жили в Эндорэ, я думал о том, как бы все могло быть, если бы ты тоже была там с нами. Иногда я радовался, что тебя не было в той жизни. Но это была не настоящая радость. Феаноринги радовались по-настоящему, а я знал, что это просто жизнь, жизнь, которую я не хотел избегать, какая бы она не была. Не все время так удавалось думать, конечно. Иногда мне тоже казалось, что боль никогда не уйдёт. Но она ушла. Даже самая страшная. Когда я шел за Майтимо в крепость, — Финдекано горько усмехается и отводит глаза, — я же стрелял в него. И так боялся не попасть, но и попасть очень боялся. И я совру, если скажу, что не вспоминал об этом много раз после с содроганием, — морщится и трет грудь у сердца. — Тебе плохо? — я тут же встаю и иду к столику, на котором делаю — по привычке — настои и отвары. Нужны ли они возрожденному, правда? — Что-то разволновался, можно мне прилечь? — Конечно, — я испуганно киваю ему на кровать и оказываюсь рядом, чтобы помочь дойти. Финдекано доходит сам и ложится на одеяло, я подкладываю ему подушку под голову и смотрю тревожно. Зря, все-таки, отказывается от боярышника… — Полежишь со мной немного? — морские глаза смотрят жалобно, я даже не думаю отказаться. Ложусь повыше, осторожно глажу Финдекано волосы. Чем я заслужила Финдекано? Может, надо было все-таки сразу ехать в Аман? Чтобы не быть разбитой обузой и… Нет, Финдекано плохо, надо позаботится о нем, а не жалеть себя. Когда-то почти так я гладила его в палатке на холодном берегу Арамана. И было тепло. Просыпаюсь я от того, что закатные лучи, проскальзывая через густое сплетение ветвей, бьют в лицо. Финдекано все также тепло лежит под боком, я чувствую его дыхание в районе ключиц. Финдекано не спит, задумчиво смотрит на деревья за окном. Длинные черные ресницы чуть подрагивают от бьющего и ему в глаза солнца. Когда замечает что я просыпаюсь, поднимает голову и слишком беззаботно улыбается. В глазах плещется солнечное море, веет свежим морским ветром. — Финдекано, ты! — я вспыхиваю ли от возмущения, то ли от смущения. — Я тоже хорошо поспал, — он довольно потягивается, откатываясь на кровати. — Хотя и не Ирмо, но сработало. — В следующий раз предложи мне поиграть в «кто дольше пролежит с закрытыми глазами», — фыркаю я. — А ты согласишься? Мы похожи на очень счастливых детей. Или на детей, которые счастливы вопреки всему. Как тогда, во время Исхода. — Понимаешь, о чем я говорю? — Финдекано поворачивает ко мне лицо и снова смотрит серьезно, продолжая начатый до сна разговор. — Происходит много того, что лучше бы не происходило. Мы не можем изменить прошлое, как бы ни хотели, и не можем вернуть наших решений. Жизнь иногда полна сожалений. Но она всегда дает тебе возможность ее изменить в будущем, поступить иначе, иначе подумать, или повторить, но уже не жалеть. Мне горько смотреть, как тебе больно, и я бы тоже хотел, чтобы было не так. Но я хочу смотреть вперед, искать в настоящем и будущем способы эту боль облегчить. И когда я говорю тебе, что станет со временем легче, я именно это и имею в виду. Это не пустые слова утешения. И даже оплакивая горе, пожалуйста, сохраняй надежду. Если… если хочешь, мы можем уехать отсюда. В Лотлориэн или в сады Ирмо… — Нет, не хочу никуда. — Тогда давай мы поищем способы здесь сделать то, что для тебя важно. Сделать? Как мало я могу сделать. И как много хочу… Я знаю, что Финдекано скажет, что хотеть что-то — уже здорово, и что я молодец. Усмехаюсь про себя. — Спасибо, Финдекано, — я улыбаюсь, но, улыбка сходит, когда начинаю говорить дальше, — но, боюсь, я знаю только один способ. И он тебе не понравится, если думать о нем взаправду. Финдекано долго смотрит мне в глаза. Конечно, понимает, о чем я говорю, оценивая, может быть, насколько это правда. — Да, мне действительно это не слишком нравится, — наконец выдыхает он, прикрывая глаза. — Хорошо, пускай это будет нашей большой целью. Поверим в нее взаправду. А маленькие шаги, которые помогут тебе набраться сил для ее выполнения, мы можем осуществлять уже сейчас. Я недовольно цокаю языком и переворачиваюсь на спину, чтобы не смотреть на него. — Ты просто надеешься, что я передумаю со временем. — Да, я на это надеюсь, — спокойно говорит Финдекано, не меняя положения. — Я хочу надеяться, что ты найдешь для себя что-то другое, менее опасное и не разрушающее. Но если нет, я пойду с тобой. И сделаю все, чтобы Крепость была разрушена, твои обидчики — наказаны, и пленники — освобождены. В конце концов я даже немного умею использовать Песни Силы и когда-то знал основы целительного искусства. Если ты меня подучишь, смогу помогать с ранеными и больными. Я удивлённо поворачиваю голову в его сторону. Финдекано не шутит и не храбрится зря. Спокойное море в глазах смотрит на меня серьезно, упрямо. — Зачем тебе? Ты свое уже отвоевал. Мне бы не хотелось, чтобы ты даже видел это место, не то чтобы… — Просто я тоже хочу делать то, что для меня важно, — Финдекано хмыкает и улыбается уголком губ, море светлеет, словно с неба сходят тучи, и вода снова искрится и сияет. — А с сопутствующими трудностями я как-нибудь разберусь. Что-то то ли распускается, то ли разбивается внутри от его слов. А может, дело не в словах, а в том, что их говорит именно Финдекано. Я знаю, что сейчас не время думать и не время решать, какой из многих любовей я люблю его. И уж тем более мне не хотелось переживать о том, какой меня любит он. Достаточно того, что Финдекано мой самый близкий и преданный друг. Остальное я решу потом, когда перестану не спать от злых мыслей и расчесывать царапины. Эрегил возвращается с Аваром. Уже нет Гвоздя и Брана, его прежних товарищей, но мы с Малинэном, Гвиритом и Лаэтором встречаем его радостно. — Нашел, что искал? — Гвирит спрашивает осторожно, мы все прислушиваемся к молчанию Авара. — Там нечего искать уже, — в голосе Авара вытоптанная земля, запах гари, звенящая тишина над бывшей деревней. Эрегил, мрачнее обычного, проходит мимо и бросает «покажите ему тут все». Авар поднимает голову, и я впервые вижу в его глазах растерянность. — Пойдем, первым делом отмойся, — Малинэн вздыхает и машет Авару рукой. Я догоняю начальника разведки. — Спасибо, что нашли его, господин Эрегил! — Пожалуйста. Пойдем, я тебе кое-то покажу, госпожа Кенамиэн. Я удивлённо смотрю на него, но он только идет дальше. Когда мы подходим к конюшне, я догадываюсь, что он имеет в виду, но поверить все еще боязно. — Пугливый больно и норовистый, нога разбита, резвым больше не будет. Небольшой гнедой конь устало отбрыкивается от конюха, который, не особо обращая внимание на недовольство коня, пытается его очистить. Эрегил выжидающе смотрит на меня, словно ожидая, что я откажусь, что тогда по блажи попросила лошадей не убивать. Я ничего не отвечаю и иду к коню. Замечаю, что справится с ним пытаются аж три эльфа. — Твой? — спрашивает начальник разведки, когда мы подходим. — Да. — Слышали? Позаботьтесь как следует. Конь моим появлением не слишком впечатлен, вырывается, когда я осторожно глажу его морду, дергает головой и щелкает зубами. — А ну тихо, — строго говорю я, смотря в мечущийся коричневый глаз. Слова на зверином языке я почти не помню. Только «тихо» и помню. Вряд ли он понимает, но через время становится спокойнее. Дает нам осмотреть себя и обработать разбитую ногу. Я чувствую себя немного глупо, проводя время на конюшне, и здесь не задерживаюсь, несмотря на обещание Эрегилу и желание помочь коню. Коню помогла, помочь бы еще людям и эльфам. И не сидеть же с конем, если с эльфами не получается? Гвирит и Лаэтор стрелы доделали и теряли редко, с орками пока не сталкиваясь и, кажется, не спеша столкнуться. Пропадали на охоте, но не на охоту же мне с ними ходить. А Малинэн… После того, как отправила письмо, я сообщила Трандуилу, что передумала и готова рассказать его эльфам о Крепости не раньше, чем придет ответ из Лотлориэна. Трандуил недовольно поднял брови и чуть скривил губы, но уговаривать не стал. «Как угодно». Но Тирн, узнавший об этом, не согласен. Мы начинаем не с того, спорим почти сразу, зло и неприменимо. — В чем проблема рассказать сейчас? Наши разведчики каждую неделю находят следы слуг этого Чародея, бьют людей и орков. Узнав больше сейчас, мы сможем нанести им сильный удар. Если комендант не дурак, он будет многое менять после вашего побега, и чем дольше мы медлим, тем быстрее устаревают твои сведения! Ноздри Тирна раздуваются от гнева, пальцы разве что не сжимаются в кулаки. Финлас, когда мы гуляли по лесу после того, мельком ответила на мой вопрос о Тирне: он как лес — с каждым днем тьма прорастает в нем глубже, и иногда за ней уже не видно первоначальной сути. — Король Трандуил не собирается отправлять вас разрушать Крепость. А сведения мои тебе на вылазках вряд ли помогут. Так что не надо тут говорить мне, как правильнее с ними обойтись. — Ну и молчи, спрошу у других пленных. — А кто тебе скажет? Если я попрошу, они все будут молчать. Кого, думаешь, они послушают? — Того, кто их приютил, излечил и откормил! — Ну король Трандуил с моими условиями согласился и вряд ли станет их допрашивать. А ты их не лечил и не кормил. Если тебе так не терпится, на следующей охоте найди себе языка. И выспроси у него все, что хочешь. — Король и так слишком пошел у пришлых на поводу. Ты и твой этот родственник заговорили ему зубы. Он бы никогда не отпустил таких, как твои «товарищи», — Тирн презрительно морщится, — свободно жить в лесу и делать, что вздумается, или сбегать, не рассказав все, до последней подробности. О, я говорил ему, говорил, что надо было вас трясти, пока все вместе. Но он послушал этого господина Фингона! И что толку? — Ну давай, Тирн, проверим, может, следующим моим условием будет удалить тебя из совета войска, когда я буду рассказывать? Ты не в себе, явно, — я суживаю глаза, чувствуя, как злоба и презрение поднимаются внутри и захватывают сильнее, чем я хотела. — Думаешь, я не достану эти сведения из тебя или твоих дружков? — Тирн разминает плечи и чуть склоняет голову, как в очень далеких южных лесах, где всегда зелено и мокро, готовится к прыжку пантера. — Тогда тебе впору не бороться с Крепостью, а примкнуть к ней, — я отчего-то веселюсь, тоже наклоняясь вперед, делая ноги пружинистыми, чтобы если что отскочить вперед или назад. Я знаю это злое веселье. И упиваюсь им, как и свободой наконец отвечать то, что мне хочется. Поступать, как хочу сама. И ни Тирну, ни Трандуилу эту свободу у меня не вырвать. Но не я одна упивалась вседозволенностью и выражала скопившуюся злость. Малинэн, ждавший меня в другом конце коридора, чтобы вместе пойти на кухню, приближался, пока мы спорили, и теперь оказывается у меня за спиной, прыгает на Тирна, заламывает руку и с силой прикладывает о стену. Тирн от неожиданности брыкается не сразу, но быстро высвобождается из хвата еще неокрепших рук Малинэна. Глаза Тирна горят яростью. Но Малинэна он не бьет, только отталкивает с силой. — Балрог с вами, вообще бесполезно говорить, — ядовито бросает на прощание и стремительно уходит. — Не стоило. Если применишь силу, он может и в ответ применить. — Стоило. Вот чтобы не угрожал и не смел применять силу. — Он дурак, Малинэн. Он просто трепался. Не посмел бы против короля пойти. А теперь разозлился сильнее только. — А король, думаешь, с него спросит строго, если у тебя синяков добавится? Ты лучше бы мне спасибо сказала, госпожа Кена! Наконец я могу тебя защитить. — Я не просила о защите сейчас! — злое веселье ушло, осталась только знакомая злая усталость. — Ну конечно! — Малинэн раздраженно закатывает глаза. — Я не просила. Ты решил сам. И не жди от меня благодарности за это. Я тебе больше не госпожа, и ты мне ничего не должен, ни за Крепость, ни за сейчас. Малинэн оскорбленно вспыхивает и оскаливается. Я смотрю ему в желтые, уже не такие яркие, как прежде, глаза, серьезно и неумолимо отстаиваю свою волю. Как если бы Саурон все-таки насылал на меня морок, не сдавала бы без боя ни пяди своего свободного сознания. Иногда дворец душит. Несмотря на его дикость и обилие пустого пространства, по сравнению с Крепостью, уйти, чтобы не чувствовать на себе взгляд стражи, разведчиков, эльфиек, в конце концов вездесущего лесного короля — некуда. По дворцу я не особенно хожу: моя комната, иногда комната Финдекано или Нориэль, купальни, кухня. На кухне спокойнее и иногда туда ко мне заходит Финлас. И мы вместе с ней и Финдекано что-нибудь готовим или просто едим и разговариваем о лесе и дворцовых делах, или о море, или о рыбе… Я учу себя есть неспешна, не набрасываться на еду сразу. Не доедать, если не хочется. Пока не очень получается. Иногда Немтосса и Гвоздя не хватает ужасно. Иногда очень хочется повторить по памяти за Немтоссом какой-нибудь грибной отвар, намешать себе его с самогоном или ромашкой и спать и видеть странные яркие сны или отвлечься хоть чем-то. Но я, помня, как неотличим от действительности был мой «собеседник» в одиночке, не рискую. И даже самогон мешать с успокаивающими отварами без Немтосса страшно. Когда я стала такой трусихой? — Алассэ, я вижу, что тебя тревожит не только прошлое, но и настоящее. Что случилось? — Финдекано наклоняется, ставя передо мной на стол тарелку со свежими травяными лепешками с маслом. Я нервно грызу ноготь на большом пальце и смотрю на еду и молчу чуть дольше, чем было бы не странно. — Финдекано, как ты договорился с ним? О том, чтобы он заботился о нас, чтобы отпустил Гвоздя и Немтосса… Что он хотел от тебя взамен? — Не волнуйся, милая, ничего. Я убедил его, что вы нуждаетесь в помощи и заслуживаете ее. Он в общем и сам это понимает, — задумчиво говорит Финдекано. — Он не похож на того, кого легко можно переубедить, если он не согласен. Но со мной он спорил не много. Я не поднимаю глаз от пестрых зеленых лепешек. Думаю. Хочу верить, но не верю. — Не будешь? — Буду, сейчас, — я несколько раз глубоко вздыхаю, пытаясь прогнать спазм в животе. Столько нехороших мыслей в голове. Так, что кусок в горло не лезет. Но… — Не заставляй себя. Я возьму их с собой и ты съешь, когда захочешь, — Финдекано поднимается и заворачивает лепешки в чистое полотенце. — Но если ему от тебя все же что-то нужно? Или от меня? — Осторожность и бдительность — хороши, но не додумывай злое, когда мало сведений. Отдыхай и не волнуйся об этом. Я смогу защитить тебя. — Финдекано, все квенди здесь верны ему, мы в его дворце, как ты собираешься нас защищать? — я поднимаю на него неверящий растерянный взгляд. Чувствую себя в ловушке и еще хуже оттого, что Финдекано не осознает опасность. Становится очень страшно, как будто мы действительно пойманы. Я хочу уйти отсюда. Уйти и жить далеко в доме на дереве. И не видеть никого из здешних, кроме Финлас. Уйти, да, скорее. Гвоздь был прав, да Балрог, они с Немтоссом оба были правы! Не стоило сюда приходить. Это и не моя жизнь тоже, Малган. — Алассэ, пойдем. Пойдем, пойдем, — Финдекано тянет меня за руку к выходу из кухни. Я иду за ним, не различая дороги. Прохладный воздух коридора. Дышать легче. Кто-то окликает меня. Несколько раз. Когда это до меня доходит, я наконец поднимаю глаза. Чуть запыхавшийся эльф-стражник стоит перед нами. Подрались. Малинэн с Тирном. Присоединились другие эльфы. Король зовёт к себе. И… — Не сейчас, — обрубает его послание Финдекано. — Но, — посланник переводит на него растерянный взгляд, — но король ожидает. — Ничего, Финдекано, пойдем, быстрее с этим разберусь, и лучше, — я тяну руку из руки Финдекано, но он не отпускает. — Я отведу леди Кенамиэн в комнату, она устала, и приду. Так и передай королю. Финдекано возвращается не быстро. Впрочем, время течет странно. Я как-то глупо сижу и жду его на кровати с этими завернутыми в тряпку лепешками на коленях. Гул в голове проходит, страх, тоже, я выдыхаю, и начинаю есть. Финдекано говорил мне, что надо сейчас мне много есть, спать и гулять, чтобы возвращались силы жить. — Повздорили просто, не бери в голову, — Финдекано закрывает за собой дверь и тоже садится на краешек кровати. — Вкусно? Я киваю, Финдекано улыбается и расслабляется. — Я чувствую, что должна помогать им. Кто остался, по крайней мере. Малинэну. Но сейчас у меня как-то совсем нет на это сил. Не говори, что это нормально, я знаю. Я просто для себя… поняла. Финдекано смотрит внимательно, кивает, тянется и отрывает кусочек лепешки. — Что тебе рассказать сегодня? — Расскажи еще про Кано, — прошу я. Коня проведываю, чищу, лечу ногу. Нога быстро заживает, конь привыкает, но его привязанность не заменит, конечно, привязанность более разумных существ. Вернее, мою к ним. Трандуил тоже навещает своих немногих коней, и мы встречаемся случайно и неожиданно. Видимся так редко, будто я и не живу в его дворце. С Леголасом тоже редко. Он не торчит на конюшне, прячется от злости и сожаления в бою с орками в лесу. — Моему не по вкусу сено, — Трандуил качает головой, якобы, укоризненно, на гнедого жеребца. Конь ничуть не раскаивается, хрумкает поздние яблоки из королевских рук. Я замечаю, что Трандуил и здесь в кольцах, не снимает, видимо. — Ты сможешь вырастить ему немного свежей травы? — Нет, кажется, я больше не способна на маленькие милые фокусы, — я неловко отряхиваю руки от сена, не знаю, стоит ли подойти ближе. — Вот как, — только и отвечает Трандуил, рассеянно гладя коня по гнедой морде. Конь треплет губами край рукава. Яблок хочет еще. Может быть, он ждёт, что я предложу ему взять на время кольцо и вырастить для своей лошади, что он там хочет. Но я не хочу больше разбираться со всем этим. Я ему давала кольцо, оно у него было дважды. Он вернул. Значит, пусть будет у меня. Хотя и лежит на тумбочке в выделенной мне комнате, грустно напоминая и о хорошем, и о плохом. — Просто сейчас осень. Но будет и весна. — Тогда твой конь подождёт весны. — Ты бы тоже подождала, прежде, чем принимать поспешные решения и втягивать в них соседних правителей. Ага. Письма читает? — Не смотри так на меня. Мне на надо специально тебя пасти, чтобы понять. Кому столько лечебных трав пригодится? Явно не для частного использования. И с разведчиками моими не говоришь не просто так. — Поймал ты меня, король Трандуил, что теперь? Напряжение пробирается в голос, пусть я и стараюсь свести к шутке. Трандуил вздыхает и качает головой, словно молча жалуясь коню на меня и вообще на все это. — Ничего. В имени Трандуила весна, но в больном лесу я помню — помню, прямо перед пленом — весна не радостная. Вокруг дворца, пожалуй, и ничего, но Трандуил дышит всем лесом. Пока Крепость не разрушена — настоящей весны не будет. Но я не говорю ему, что уже много раз было сказано до этого. Жду ответа от сестры, собираю травы. Мы с Финдекано запасаем и обрабатываем много лекарственных растений. Иногда я больше хожу по лесу, чем специально ищу травы, но если вижу, подбираю, как случайно найденный сокровища. Финдекано идет рядом, легко перебираясь через поваленные деревья, высокие кусты, перепрыгивая заболоченные места и подавая мне руку. Я, не удерживаюсь, и рассказываю ему, как мы с Иннарой и Гэндальфом ходили по лесу тяжело и несчастно, как нас съедали комары и атаковали жучки и муравьи. — Гэндальф, — Финдекано задумчиво обрывает иголку с ближайшей ели и кладет в рот. — Его мне еще не приходилось встречать под этим именем. — Он замечательный. Но ворчит похуже меня. — Значит, они с Иннарой оба так приблизились к смертным. Это удивительно. — Мне кажется, они просто умеют видеть два мира сразу. И понимать и смертный, и бессмертный. Даже это, — я обвожу рукой высокие деревья вокруг, поющих наверху птиц, снующих под ногами мышей и муравьев, затянутые паутиной сухие ветки и неприметно летающих рядом комаров, — даже это смертно и прекрасно само по себе. Но если вглядываться в суть леса, можно увидеть там неизменную ровную силу, этот мир золотых нитей, в котором сливаются все ветви и корни. А если пройдешь и заденешь плечом хрупкую ветку, она сломается. Ветка сломается, если смотреть только в суть леса, но суть леса не откроется, если смотреть только на ветку. Иннара и Гэндальф смотрят на каждую веточку и не забывают обо всем лесе. Поэтому они очень сильные, — я улыбаюсь, оглядываясь на Финдекано, который все это время смотрел на меня с легкой улыбкой, и чуть смущаюсь. Но мысль идет дальше, становится светлой и грустной, — я иногда теперь как будто больше понимаю отца. Пусть мы и жили бок о бок с Валар и майар, не такими, как Асар или многие здесь, а мудрыми и добрыми, но когда узнали на своей шкуре, на что способен Моринготто, не смогли об этом забыть. Он злился на Валар, как я на Трандуила, что они не вмешались раньше да и потом не спешили. Впрочем, это тоже — взгляд на ветки. И много веток сломалось, потому что глубже не заглядывали. Я как будто стараюсь не повторять его ошибки, но теперь впервые за все время понимаю идею Исхода лучше. Глупо, может быть, считать борьбой против Саурона сбор трав, но однажды на месте сломанных веточек вырастут новые, — я снова смотрю на Финдекано, впитывающего мои слова, и стараюсь звучать веселее, — если можно помочь хоть этому, пусть даже лес не излечится чудом и целиком, я рада. — Беречь каждую веточку — хороший путь, мне думается. Так лес и сохраняется. Но этот Колдовской Холм действительно распространяет заразу, что деревьям плохо, что квенди. Признаться, я давно уже не ощущал такого внятного желания противодействовать Тьме. Финдекано аж плечами поводит и кидает пронзительный взгляд на юг. Я рада, что Финдекано это делает не только из-за меня. Опять плохо бы было. И даже если в этот раз очередной лесной король не захочет выступить против своего же врага, никаких балрогов в Крепости нет, только орки, худые и злые, люди, такие же, и призраки, которые Финдекано вряд ли страшны. Но, если что, я соберу много трав… — Насчет Феанаро… Много есть предположений, что и почему он сделал. Я думаю, ты понимаешь его лучше, чем почти все, кто про него говорит. — Только часть. Но это ничего. — Самую важную часть, ту, которая не только иголочка, но и золотые струны. — Ты видишь струнами? — я мимолетно удивляюсь, вглядываясь в лес, а может, вслушиваясь. — Что ж, суть одна, и так, и так. Я знаю, что он был добрым, но в нем было много боли. Финдекано улыбается, словно доволен, что вывел на этот разговор. Взгляд его так и говорит «видишь, я знаю еще одно такое сердце, не забывай о своих золотых струнах». Я недовольно щурюсь, показывая, что раскусила его. Финдекано коротко смеется. Светло и звонко, разве что птицы ему не отвечают, но проглядывает вечернее солнышко. — Ты траву собирать пошел, или смеяться надо мной? — ворчу я. — Я не над тобой же, Алассэ. Просто в этом лесу мне веселее, чем было много где. — Это не лес, это ты просто такой, — я вздыхаю. — Понимаю, почему даже у отца не повернулся язык тебя отругать. — Боюсь, мои личные качества здесь уже не при чем: это целиком заслуга самого дяди и его великодушия. — Нет, он просто знал, что ты не виноват. — Думаю, он простил. И не спросишь. Действительно ли Мандос лечит и вылечит ли его… надеюсь, что так. Надеюсь, там не холодно и одиноко его огоньку. — Ну, пусть простил, хотя ты действительно не виноват. А от него ответа ждать уже нет смысла. Он умер до скончания мира. Почти как человек, да? Я подбираю спрятавшиеся под плотным покровом еще позапрошлогодней листвы и иголок крепкие и на удивление чистые белые грибы. Грибы я готовить умею, сделаю вечером Финдекано, а, может, и Финлас или еще кому. Правда, почти как человек. Давно, больно, но о грибах думать могу. Могу… — Алассэ? Понимаю, что смотрю на грибы и молчу уже долго. — Задумалась, — я прогоняю волнение и киваю Финдекано. — Просто ты первый за все эти годы, с кем можно о нем поговорить… нормально. Нэрвен хорошая, но отца она никогда не понимала. Меня это не сильно тяготит, не подумай, но сейчас подумала. Финдекано берет из моих рук грибы, кладет в отдельный мешочек за спиной. — Поговорим о нем, сколько захочешь, — обещает, смотрит в глаза честно. Финдекано, добряк, ой! Главный по прощению. — Нет, давай, в другой раз. Лучше по чуть-чуть. Дочерью Феанаро я себя давно не чувствовала, последнее время и подавно. Надо возвращаться плавно. Мне еще траву собирать и грибы жарить. Не смогу два таких дела вместе делать. Это как смотреть одновременно и назад, и вперед, а быть - сейчас. Папа бы справился, впрочем. Я улыбаюсь, растирая в руках горькую пряную веточку полыни. — Хорошо, в другой раз. Из того, что понимаю я, даже если решение не ждать ответов горькое, оно лучше, чем решение провести жизнь в ожидании. — Финдекано, я, конечно, больше смотрю на веточки, чем вглубь леса, но даже я вижу, что этот совет ты применил к себе не до конца, — я улыбаюсь и поднимаю головку ромашки со шмелем на сердцевине ближе к вечернему свету. — И я тоже не всегда могу легко следовать своим советам, — я слышу в его голосе смех, — но все же я старался. И приехал сюда не потому, что ждал ответов. А просто потому, что захотел. И чего же ты захотел — очень хочется спросить, но это разговор на другой раз. Финдекано чуть склоняет голову, улыбается и мне, и цветку лесной мальвы в пальцах. — Можешь ли ты рассказать мне что-то? Не про других, а про себя? Я бы очень хотела послушать.