Как сильмариллы все изменили

— Не закрывай глаза! — Не могу! — Если ты будешь постоянно жмуриться — не успеешь сделать блок. — Я и так не успеваю! — Все потому, что ты обленилась! В детстве и то лучше получалось! — Ах вот так? Хорошо, давай еще раз, я тебе покажу, «обленилась»! — Нападай! Уже битый час мы с Морьо бились деревянными мечами. Если можно назвать битвой час споров и махания «оружием». Все началось с того, что я, имея семерых братьев и будучи единственной дочкой в семье, с детства перенимала интересы мальчишек и вместе с ними играла во всякие мальчишеские игры, неподобающие «юной принцессе», какой желала меня видеть мама. Или дело было не в мальчишках, могла бы, например, брать пример с Кано. Но нет же. Поездки верхом, стрельба из лука, фехтование и, наконец, драки. О, это золотое время до рождения Курво и близнецов, когда мы с Турко и Морьо целыми днями играли в сражения, отбивая друг у друга корону (увы, деревянную) и титул короля эльфов! И вот, когда мы совершенно случайно увидели «схватку» Тельпэ с сыном повара, нам вспомнились наши замечательные битвы, и, ведомые воспоминаниями и скукой, мы взяли в руки тренировочные мечи. Оказалось, что оба брата в этом искусстве ушли далеко вперед меня. Тогда Морьо добровольно взял на себя труд обучить меня, и вот уже неделю пытался сделать из меня «пригодного воина». Я отдавалась занятиям со всем рвением и упорством, но очень быстро раздражалась, если что-то выходило не так. Морьо тоже быстро раздражался, хотя и проявлял героическую выдержку и терпение. — Ты безнадежна! — не выдержал Карнистир через четверть часа. — Я запомню эти слова и повторю их тебе, когда ты сегодня будешь сочинять письмо домой. «Кена, помоги, я не знаю, что написать», — передразнила я далекого от сочинительства писем брата. — Нет, Морьо, прости, я безнадежна, иди лучше к Кано и проси его написать балладу о том, как ты не смог связать пары строк! Задетый за живое, Морьо вспыхнул и покраснел, что выглядело довольно забавно, учитывая оттенок его кожи, и могла бы завязаться перебранка, если бы не спешивший к нам слуга. — Прин… Мы синхронно обернулись, каждый думая, что обратились к нему. — Принц и принцесса! Эх, что за несправедливость! — Ваш отец просит вас подойти к нему. Принц Феанаро говорит, это срочно. Решив не создавать неприятностей ни себе, ни отцу, мы поспешили в столовую, где Феанаро обычно проводил свои собрания. Зал просторный и внушительный, но какой-то холодный: каменные стены частично скрыты гобеленами, высокий потолок теряется в темноте, которую не освещают бронзовые люстры со свечами, свисающие на цепях ближе к столу. Света из окон тоже было не много, а в большом камине редко горел огонь. Если собрания были внезапные, Феанаро не тратил время на растопку. А в остальное время здесь никто не сидел. Когда мы с Морьо вошли, за длинным столом, где без разделения обычно сидела королевская семья и верные нолдор, уже разместились четверо братьев и дедушка. Феанаро в нетерпении прохаживался взад-вперед. На скрип дверей все обернулись, но, увидев, что нас только двое, опять занялись своими делами. — Где этих рыжих Финвэ носит? — наконец не выдержал папа, еще раз десят сделав круг у камина. Да, терпение не самое сильное его качество. Через мгновение двери снова открылись, и запыхавшиеся Амбаруссар вбежали в зал. Видимо, атмосфера мрачности и уныния, царившая здесь, их, прибежавших после игр с Тельпэ на свежем воздухе, обескуражила, и улыбки медленно сползали с их лиц. — Если я говорю «срочно», значит, это срочно! — отец обернулся к ним. Он стоял спиной к камину и казалось, что от него идут языки пламени. Камин-то не горел. Наверное, будь это возможно, Феанаро бы сейчас же поджарил своих младших сыновей, но он только вздохнул и сел на свое место во главе стола. По правую руку от него сидел король Финвэ, по левую — старший сын. На ужинах можно без порядка, но на этих собраниях он, видите ли, нужен. Сразу за Майтимо — Курво, после него — Морьо и Турко. За дедушкой сидела Кано, рядом я, а за мной быстро, чтобы лишний раз не нервировать Пламенного Духа, присели Питьо и Тэльво. Феанаро попросил меня принести свечи: кроме нас в зале никого не было. «Эх, что же я ему такого сделала?» — думала я, под дружное сопровождение взглядов с трудом таща массивный канделябр на шесть свечей. После позорного изгнания отец решил в знак протеста и отличия от остальных выдумать свой собственный стиль и все оформлять в нем. Канули в небытие тоненькие резные ставни и невесомая медная посуда. Теперь у нас все было массивное и тяжелое. Сказалась еще и нехватка ресурсов на бедном минералами севере, двадцать видов камня и металла на один ножик тратить не будешь. Нет, я не жаловалась, все было по-новому, и такая грубоватая красота мне нравилась даже больше, чем все прошлое, чересчур легкое и воздушное, но конкретно этот тяжеленный подсвечник рушил все мое доброе отношение к «северному» стилю. Я со стуком опустила канделябр прямо перед отцом. Он смерил мне скептическим и вместе с тем сочувственным взглядом — мол, да чего хлипкая молодежь пошла. Поблагодарил и махнул мне рукой, что я могу сесть обратно. Этот взгляд и жест оскорбили меня. Чувствуя закипающие раздражение и обиду, я подошла к своему месту, с непонятно откуда взявшейся силой схватила стул за спинку и за несколько шагов донесла и поставила его на угол между отцом и дедом. Сев и только потом осознав, что я сделала, я мысленно поздравила себя с тем, что веду себя как нездоровые на голову подопечные Ирмо. Нет-нет, Кена, рано в Лориэн, это просто проявляется отцовская кровь. Снова она, правда. И опять все следили. В целом, могу понять: больше смотреть тут было не на что. Турко и Амбаруссар выпучили глаза, у Нельо и Курво брови взлетели на лоб, Кано наблюдал со спокойным видом, а Морьо — со скучающим, решил сделать вид, что это не здорово и он тоже так не хочет. Немного обескураженный Финвэ обратил взгляд к сыну, но, увидев, что Феанаро только хмыкнул и спрятал улыбку, успокоился и ничего не сказал. Я, поняв, что моя «выходка» воспринята отцом хорошо, ощутила превосходство и радость. — Итак, — наконец начал старший Куруфинвэ, — вы знаете, что утром наши дорогие надсмотрщики, — он подразумевал Валар, — прислали нам гонца, — так он назвал владыку ветра Эонвэ. — Так вот он от их имени сказал, что по милости «великих Валар» мне разрешено — то есть, разумеется, приказано, — Феанаро говорил со злобой и горечью в голосе, — явиться к Таникветилю на праздник во славу Эру. По-видимому, они там собираются меня судить еще раз. Мы с Майтимо и Кано, не разделявшие убеждений папы, переглянулись. Нет, нельзя отпускать отца с таким настроением. Нужно будет переубедить его по дороге. — И поскольку выбора у меня нет, я явлюсь туда. Так как отец отказался ехать со мной еще при Эонвэ, я поеду один. — Что? — невольно вырвалось у меня, Питьо, Тэльво и Курво. У Курво, который боготворил отца и разделял его мнение во всем. — Не обсуждается, — отрезал Пламенный Дух. «Я люблю папу, я правда люблю папу, и нет ничего страшного в том, что мы не увидимся с мамой и кузенами, что они не узнают Тельпэ и Лассеэль, что мы не сможем даже передать уже частично написанные письма маме, Артанис, Финдекано, Илитару, ведь Феанаро не будет нашим почтальоном», — утешала я себя, в то время как хотелось со всей силы грохнуть злосчастным канделябром об стол, разбить, разломать, разорвать, перевернуть ко всем раукарам этот зал. Хотелось кричать от этой новой несправедливости. Кто-то что-то еще сказал или спросил, но я уже не слышала: все мои несчастья разом всплыли у меня в памяти, и мне стало настолько обидно за себя, что на глаза навернулись слезы. Только не зареветь в присутствии этого… этого… черноволосого рауко с ледяным взглядом! Пусть идет к своим камням, раз они ему нужны, а я пешком пойду в Тирион! Сдерживая поднимающиеся к горлу слезы и гнев, я со всей силы впивалась ногтями в ладони, сжав кулаки. Загремели отодвигаемые стулья, все вставали. Я как в тумане встала и тоже пошла к дверям. Не хочу плакать, я не такая чувствительная, не буду! Лучше дайте мне в руки дубину, и я сломаю эти стены и эти стекла. — Вот видишь, тебе не придется помогать мне с письмом, — меня догнал Морьо. Наверное, он так хотел подбодрить меня и себя, но, увы, не вышло. — Плохая шутка, — ответила я, не глядя на него. Не помню, как дошла до своей комнаты. Я подошла к кровати, думая, бросится ли мне на нее и рыдать в подушку, хотя слезы на глазах уже высыхали, или бить этой подушкой стены. Тут я сквозь горестные мысли услышала тихое поскрябывание в дверь. Я не ответила — поскрябывания продолжились, и послышался тихий скулеж. Хуан? Я открыла дверь: под дверью сидел громадный серый волкодав и смотрел на меня умными темными глазами, чуть повиливая хвостом. — Ну, заходи, — я пропустила пса, закрыв за ним дверь. — Что ты? Тебя Турко послал? В мой скудный словарный запас звериного языка входило слово «нет», поэтому я поняла значение хуановского «гав». Хуан мог понимать язык эльдар и зверей и говорить на зверином, в этом смысле он был талантливее меня, да и не только в этом. А еще Хуан был очень чутким и сопереживающим, раз сам пришел. Хуан самый лучший на свете. Пес прошел и лег около кровати, я села на пол рядом с ним и погладила по голове: — Будем сидеть и ждать, пока он не уедет? Хуан молчал и только несколько раз дернул хвостом. — Он не плохой, просто… упрямый и заносчивый. И решения принимает в порыве чувств. Хуан лизнул мою руку. Он умеет успокаивать лучше всяких эльфов, чей язык я понимаю. — Ты думаешь, не надо отпускать его в таком состоянии? — уже не хотелось кричать и крушить, слезы тоже отступили. В конце концов, если Феанаро не натворит что-нибудь еще, то мы, возможно, все вернемся в город. Нужно ли мне это? Мы изменились, они изменились, прежней жизни не будет, да я и не сильно по ней скучаю. А что будет, если мы вернемся? Как мать и отец будут жить под одной крышей? Хотя нет, вообще не будут. А о чем нам теперь говорить с Артанис? Ладно, это мы придумаем на месте. А Илитар? Что он думает обо мне и думает ли вообще? Безвылазно сидеть здесь почти семь лет скучно, но впереди тоже не светит ничего интересного, даже если мы вернемся. Первое время, конечно, будет весело, а что потом — непонятно. Нужно съездить, посмотреть на них хоть одним глазком. Увижу, и сразу половина вопросов решится! Лучше всего сейчас поговорить с отцом и настроить его на хорошие мысли. Если он будет в хорошем настроении, то, может, расскажет после поездки, что и кого видел. Я поднялась с пола. — Спасибо, Хуан, помог. Проводишь меня? Мы с Хуаном шли по коридору к покоям отца. Перед последним поворотом пес энергично завилял хвостом. Под дверью в комнату Феанаро стояли Нельо и дедушка, разговаривая вполголоса. Увидев меня, они кивнули и продолжили разговор. Как я поняла, Майтимо спрашивал, почему дедушка отказался от возможности увидеть не только свой народ, но и свою семью. Дедушка что-то уныло и спокойно отвечал. Меня раздражило их спокойствие. — К нему можно? — резковато перебила я. — Не знаю, на стук не отвечает, — пожал плечами Нельо так, как будто его не касалось то, что происходило за этой дверью, хотя и он, и дедушка должны были беспокоиться об этом. — Там кто-нибудь есть? — С тех пор, как мы здесь, никто не входил. Мне стоило больших трудов не закатить глаза, и то, только чтобы не обидеть дедушку. Нет, серьезно: король нолдор и наследный принц стоят у дверей и не могут войти, видимо, боясь ярости Пламенного Духа. Я протиснулась между двумя колоннами-нолдор и решительно постучала в дверь — тишина. Ну и ладно! Я открыла дверь и зашла, тут же закрыв ее за собой, чтобы эти «трусишки» ничего не увидели. «Веду себя как ребенок», — промелькнуло в голове. Вряд ли можно спихнуть вину на общение с Тельпэ. Феанаро сидел за письменным столом, держа что-то в ладонях. На звук шагов он обернулся, закрыв это «что-то» руками, но, увидев, что этого всего лишь я, принял прежнюю позу. — Разве я разрешал входить? — Не запрещал же. — Если просить, чтобы я взял тебя с собой, можешь не трудиться. — Плохо ты обо мне думаешь! А я помочь тебе пришла, — я подошла ближе. Теперь я увидела, что у него в руках разорванное пополам золотое в рубинах ожерелье. Должно быть, он в припадке злости или еще чего-то сломал его. — Мне? Мне не нужна помощь, — Феанаро не смотрел на меня и казался погруженным в размышления. — И все же послушай. Валар пригласили тебя на праздник, чтобы примириться… — Не нужно мне их прощение! — отец сам не очень понимал, чье именно прощение ему не нужно: Валар или братьев. — …а не чтобы тебя судить, — продолжала я, пропуская его слова мимо ушей. — Если ты явишься туда к ним как к тюремщикам, это только осложнит ситуацию. — Что же, они хотят, чтоб я пил и веселился с ними? — А ты хочешь ходить со злобным видом, словно тебе все ненавистно, на празднике, чтобы тобой потом детей пугали? Пламенный Дух молчал, перебирая пальцами камни ожерелья. Вдруг он так сильно надавил на камень, что тот выскочил и покатился по столу. — Лучше приди туда со спокойным достоинством, если не веселый, то доброжелательный, покажи всем, что изгнание тебя ничуть не ослабило. И, пожалуйста, не создавай конфликтов, ты и дедушка Финвэ заслуживают вернуться в свой город к своему народу, — говорила я, зная, чем задеть Феанаро. — Мой народ, народ отца, живет в счастливом неведении и рабстве… А ты предлагаешь мне быть доброжелательным! — В любом случае, если ты хочешь освободить их, то тебе надо вернуться! — я отчаянно использовала последний рычаг (а нет, есть еще сильмариллы, но о них лучше не упоминать: не хочу, чтобы меня постигла участь Мелькора). — А если ты будешь вести себя враждебно, то вероятность успеха станет меньше. Похоже, смысл моих слов наконец дошел до папы. Не уверена, что настроение его улучшилось, но ожерелье он больше не увечил. Мы проводили отца до ворот крепости. Феанаро вышел прямо в своей рабочей повседневной одежде и даже снял с пальца перстень с рубином. Но оседлал лучшего жеребца: в отце боролось желание приехать на праздник непразднично-повседневно и тем самым посмеяться над торжеством и Валар и желание показать, что он всегда лучше всех. Феанаро выехал из своей крепости полный мучительных сомнений и мрачных дум. Его ожидала встреча с обидевшими и оскорбившими его Валар, с неприятными ему братьями, с женой, с которой не было никакого совместного будущего и которую он все еще, кажется, любил, но не терпел рядом. И зачем ему было туда ехать? Все, что ему дорого, осталось за спиной в холодном сером Форменосе, даже в этой дурацкой холодной столовой, для которой ему не хватало сил создать тепло и уют, что так легко получалось у Нерданель. Но Пламенного Духа не могут связать его привязанности. Он идет вперед, и уже семья будет там, где он, а не он там, где семья. Феанаро чувствовал необходимость вернуться в Тирион, к своему народу, народу, который будет его, а не единокровных братьев-захватчиков. И, видимо, в свой старый дом, осиротевший без жены… Но это еще не решено. Постепенно встречный ветер, честолюбивые мечты и планы о постройке давно задуманного памятника своей матери в полный рост вытеснили мрачные мысли из головы мастера. Однако, как только вблизи показались ворота на Таникветиль, лицо его приняло серьезное и суровое выражение. Он был словно дикий зверь, собравшийся и сосредоточившийся, готовый в любой момент ощетиниться и обнажить клыки. Празднество уже началось. Эльфы танцевали и водили хороводы на холмах, в преддверие гор, у самого Ойолоссэ толпились радовались новому сезону два рода эльдар — телери предпочли остаться у родного моря, а также несметное количество майар, вдруг всех прибывших к своим наставникам и принявшим облик квенди. На общем фоне нарядных и веселых жителей Амана Валар выделялись еще большей красотой и аурой величия и могущества, как облако окружавшей их. Феанаро скривил губы в презрительную улыбку, издалека увидав танцующего со звездным народом Манвэ в облике статного высокого нолдо и нарядных, неизменно синих одеждах, а рядом с ним Йаванну в платье цвета созревшей ржи. Среди этого пестрого карнавала Феанаро в своей пыльной красной тунике с восьмиконечной звездой и черных протершихся на коленях штанах выглядел, если не жалко — жалко не позволяли ему выглядеть гордые взгляд и осанка, — то гораздо менее впечатляюще, если только глава Первого Дома может не выглядеть впечатляюще. Основное средоточие эльдар и Валар было у самого подножья Таникветиля, туда-то Феанаро и направился. — Айя, Куруфинвэ! — первый к брату подошел, дружески протянул руку и улыбнулся Ингалаурэ. — Что ты, один прибыл на праздник? — Айя, Арафинвэ. Да, — с меньшим энтузиазмом отозвался Пламенный Дух, однако все-таки протянул руку: надо было выглядеть дружелюбным, да и этот младший брат никогда не доставлял ему сильных неприятностей. Арафинвэ взял на себя труд подвести брата к Манвэ, по пути огораживая от любопытных, напирающих толпой, которую двум принцам нолдор, чтобы расчистить дорогу, нужно было непрерывно одарять предупреждающими сверкающими взглядами. По крайней мере так делал Феанаро, а златовласый сын Финвэ вежливо просил всех расступиться и посторониться. Не все глаза, обращенные к изгнаннику, выражали одно лишь любопытство: в некоторых взглядах читалась явная неприязнь, во многих — приятное удивление. Появление Пламенного Духа на празднике было сюрпризом, поэтому дружелюбно настроенные эльдар и майар радостно здоровались с изгнанником. Вежливо и дружелюбно, правда, как будто чуть насмешливо поздоровался Ингвэ. Индис рядом с ним кивнула и осторожно улыбнулась. Феанаро было снова раздражился и захотел уйти, чтобы не рассказывать этим ничего об отце, но его отвлекли приветствиями другие родичи: подошли Эарвэн и Анайрэ, многочисленные племянники. Особенным счастьем светились глаза Артаресто — давнего поклонника Великого Мастера, Инголдо — обладателя спокойного и великодушного нрава, и Финдекано. Последний хоть и старший Нолофинвион, в остальном неплохой парень по строгим критериям Феанаро. Хотя и в нем мнительный Куруфинвэ подозревал больше не радость от встречи, а сподвижничество в применении с его отцом и надежду на встречу с детьми Феанаро. Впрочем, в глаза смотрел так честно, что, может, Феанаро и сам зря додумал. Нолофинвэ не было, говорили, он пошел его встречать, но, очевидно, они разминулись. Пошел один, без свиты. Что ж, ладно. Может, что путное и выйдет. Феанаро всех поприветствовал сдержанно и доброжелательно, настроение улучшилось. Но обе племянницы смотрели на него с опаской и недоброжелательно. Впрочем, какая разница. Пока его вели к трону Манвэ, Феанаро шел, стараясь не слушать громкий шепот и не смотреть по сторонам, и на большинство приветствий отвечал неохотно. Однако стоило недалеко от него метнуться медно-рыжей голове, Пламенный Дух тотчас же против воли поднял взгляд и постарался отыскать видение. Но именно в это время его довели до чертогов, возвышавшихся на заснеженном пике, и Феанаро пришлось прекратить вертеть головой. Чертоги Манвэ и Варды представляли собой огромный зал, стены которого составляли колонны, образующие незамкнутый круг, а потолок — открытое небо с сияющими звездами. Колонны спускались террасами к подножью горы. Петляя по террасам, вела к залу, где стояли рядом два трона, достаточно больших для неэльфийских обличий Валар, длинная каменная лестница. Сейчас в чертогах было очень светло: кроме звезд, золотые Лучи Лаурелина снизу освещали гору почти до самой вершины. Манвэ сделал знак музыкантам замолчать. Феанаро с равнодушным видом смотрел, как Вала взгромоздился на свой трон: он и Варда уже успели принять свои более проходящие для тронов обличия. Сулимо все еще был немного взволнованный и как бы запыхавшийся от танцев. Показуха. — Айя, Куруфинвэ! — поприветствовал Феанаро подоспевший Нолофинвэ. — Айя, Аракано, — ответил мастер, намеренно называя брата материнским именем, словно не желая признавать его права быть «Финвэ». Мелочно, пусть, но лучше бы встретились внизу, а как на суде наверху. Оба принца замолчали (один почтительно, другой — из необходимости) перед Владыкой Арды. Сам Манвэ, несмотря на то что вот уже несколько месяцев одолеваем беспокойством, вызванным исчезновением Мелькора, ничем не выдавал этого перед своими подопечными на сегодняшнем празднестве, и, хоть и был расстроен, что Феанаро все еще упрямится и явился в одиночку, но ничего не сказал об этом Пламенному Духу. Он, как и все, поприветствовал Куруфинвэ. От бдительного Сулимо не ускользнуло, что тот, когда отвечал на приветствие, назвал его не владыкой, не господином и даже не королем, а всего лишь Вала. Это были всего лишь слова, и для Манвэ они были не важны, но были важны для Куруфинвэ. Манвэ почувствовал грусть, но не стал заострять ничье внимание на словах Феанаро, а лишь сказал, что он желает, чтобы кончились разногласия среди нолдор, поэтому призвал его, Куруфинвэ, раньше срока мириться с единокровным братом. Нолофинвэ, празднично одетый и сияющий жизнью и счастьем, подал брату руку: — Как я и обещал, я прощаю тебя и забываю все обиды. Пламенный Дух пожал ему руку из-за докучливой формальности примирения. Сейчас он не так ненавидел брата, как в тот, день их ссоры, но так быстро забыть обиды он не мог. Нолофинвэ продолжал: — Хотя по крови я брат тебе лишь наполовину, по духу я стану тебе истинным братом. Феанаро чуть не улыбнулся от его слов, но пересилил себя и ничем не выдал нахлынувшего на него при этих словах презрительного веселья. — Отныне я буду следовать за тобой. И не будет между нами больше розни и печалей. Несмотря на все неуважение к единокровному брату, Феанаро был даже, кажется, тронут его словами и, немного подумав, ответил: — Я тебя услышал. Хорошо, пусть так и будет. Они все еще стояли, соединив руки, в неярком золотистом свете. Феанаро казалось, что все не так плохо, что все вокруг, даже Сулимо и Ноло, красиво, и вообще, ему много предстоит еще сделать замечательного и великого. Сердце Пламенного Духа, не злое, но зачерствелое, стало потихоньку отмерзать. Манвэ радовался, глядя на этих детей Илуватара, и только он хотел объявить, что ныне вражда между Домами должна быть забыта, и все изгнанники могут вернуться в Тирион, как вдруг к золотому свету присоединился серебряный — настал Вечерний Час Смешения Света. Владыка Арды замер, наслаждаясь мягкими потоками света и слушая усилившееся пение. Вдруг свет мигнул. По крайней мере, всем показалось, что на долю мгновения Древа погасли. Потом еще раз. Никто не понимал: привиделось ли, моргнул? Сомнения разрешились тотчас же: быстро замерцали серебристые лучи Тельпериона, то становясь ярче, то исчезая совсем, и очень скоро, последний раз ослепительно вспыхнув, серебряный свет пропал. Прежде чем то же самое повторилось с Лаурелином, жители Валмара успели увидеть растерянные лица друг друга в неясном блеклом золотом свечении. Все, кто был на Таникветиле, сначала погрузились в темноту, потом увидели последние волны света, выходящие из Древ, но пропадавшие куда-то, так и не выйдя за пределы холма Эзеллохар. Остатки света становились слабее и холоднее. Эльдар зачарованно глядели на блеклое свечение, еще не осознавая, но пытаясь запомнить, впитать последние лучи, сохранить… Последний раз что-то трепыхнулось, промчалось светлым ветром по материку, словно пытаясь сбежать, и пропало. Пропал не только свет, пропало все, что олицетворяло жизнь, и вместе с темнотой пришло полное безмолвие. Поначалу тишина настолько оглушила, что нельзя было слышать ни своего дыхания, ни чувствовать биение своего сердца. Все окутала полная, непроницаемая для взглядов и звуков тьма. Феанаро стоял, смотря туда, откуда миг назад исходили последние лучи жизни Древ. Из-за этой темноты он чувствовал себя лишенным слуха и зрения, а поэтому — беспомощным и слабым. Впервые за долгие годы Феанаро почувствовал себя слабым. Приятное чувство признания себя всеми, власть над своей жизнью и будущим нолдор, которые он ощущал мгновение назад, вдруг пропали. Феанаро даже пожалел, что выпустил руку Ноло. С рукой-то понятнее было бы, что мир не пропал, только померк. Теперь его сила, его желания, даже его антипатии перестали что-либо значить. Вокруг была полная темнота, в этой тьме пропали все окружающие, потеряли значение все земные чаяния, в этой тьме растворился и сам Феанаро.