[padre nuestro]

Господь сказал: кто дал уста человеку? кто делает немым, или глухим, или зрячим, или слепым? не Я ли, Господь?

      Бэнг. Бэнг-бэнг-бэнг.       В тяжёлые сапоги забивается разгоряченный и острый, как лезвие ножа, песок.       Ирак. Воспоминания об этом месте подобны буре: резкие, удушающие, бьющие по щекам и шее, держащие за глотку, как если бы тебя давила чья-то тяжёлая рука. Раз — и ты беспомощно хватаешь губами сухой воздух.       Раз — и перед глазами алые вспышки среди чёрного неба, остекленевшие глаза сослуживцев, мальчишек, кто, как и ты, надеялся спасти свою страну от большого и страшного чего-то. Чего? Это не твоя работа — думать. Ты выполняешь приказы.       Бэнг. Бэнг-бэнг-бэнг.       Всё, что тебе остаётся — читать по губам: делай, что тебе говорят, и получать снова, снова и снова обрезом в челюсть. Кровь — вязкая, солёная, с привкусом боли и отчаяния, осознания, что никто не будет торговаться за твою шкуру, и уж тем более не вытащит тебя отсюда. Кровь собирается комками, красит песок, собирает вокруг себя этих мерзких птиц, которые только и ждут.       А ты — сдохнешь. Сдохнешь, глядя виновато в глаза напротив, вслушиваясь в чужую беглую речь, в которой нет ничего родного или знакомого, пытаясь понять, готовятся ли они пристрелить их к чертям, или все же надеятся на какой-то выкуп.       — Делай, что тебе говорят, — шепчет мужчина старше его лет на шесть и медленно оседает на колени с поднятыми над головой руками.       Для него это не впервые. Для него война давно стала домом, и он знал, на что шёл.       Он знал, что этот момент настанет, а вот Честер — нет.       Честер вздрагивает и раскрывает глаза.       Он до сих пор помнит, какой звук выходит, если щёлкнуть затвором, и с каким свистом пуля пробивает мышцы плеча и чью-то шею. Помнит. Все ещё помнит шёпот "отче наш" сбитыми в кровь губами, не слушающимися от обезвоживания.       Мужчина садится на кровати и потирает лицо ладонями. Ему казалось, что он давно с этим справился. Иллюзия, разбить которую очень тяжело. Иллюзия контроля над ситуацией, которой ты никогда не владел и не будешь. С этим нужно научиться существовать, простить себя за то, что ты жив, а те ребята — нет, и перестать наконец задаваться вопросом, почему вышло именно так, а не иначе.       Может быть, Дэйл был прав. Может быть, он действительно не может выбраться.       Честер касается ступнями прохладного паркета, выпрямляет ноги, поднимает голову и упирается взглядом в выбеленный, немного потрескавшийся от времени потолок. Ему кажется, что эти трещины — карта дорог среди бесконечной пустыни. Изгибы среди полотна безжизненного песка. Подсказки, куда сворачивать, чтобы добраться живым, только вот куда добираться?       Мужчина поднимается, и край мокрой от пота простыни, которой он привык укрываться, соскальзывает под кровать, туда, где живут желтоглазые воспоминания, норовящие его в конце концов придушить, негодующие, что этого сделать не удаётся уже сколько лет. Шаги отзываются тихим скрипом, Честер зевает в кулак и плетется на кухню за стаканом прохладной, отрезвляющей воды.       Ветер потряхивает яблоневые ветви за окном, и те царапают стекло. Под бедным светом луны тени напоминают длинные сухие пальцы.       В ночи всегда страшнее, чем днем, потому что мозг имеет свойство додумывать образы. Против инстинктов не пойдёшь войной: первобытные люди понимали, что во тьме прячутся хищники, и отголоски опыта давно умерших поколений загораются в мыслях сигналами опасности сейчас. И все же, они довольно скоро отметаются рациональными объяснениями, которые мы даём себе сами.       Тёмные глаза прищуриваются. Вода бьётся о стены высокого прозрачного стакана, а падре пытается понять, в самом ли деле на перекрёстке в паре сотен метров от его дома стоит чья-то машина, или это тоже плод его воображения? Он встряхивается, будто это поможет хотя бы немного расслабиться, и залпом выпивает половину стакана. Прохлада скатывается по гортани, проваливается в желудок, и в следующее мгновение от удовольствия ненадолго встают дыбом волоски на руках. Падре переводит дыхание и взгляд. Машина, стоящая вдали под танцущими тенями деревьев, до сих пор кажется настоящей, но Честер все ещё сомневается в своей правоте.       Мобильник мигает в полутьме гостиной, когда Отче проходит мимо практически бесшумно. Хищник, не чувствующий себя дома. Он знает, от кого сообщение, или хотя бы догадывается, но брать телефон в руки не хочет от слова "совсем". Будто там — ответственность, груз, который совсем уж невыгодно будет смотреться на его острых бледных плечах.       Беннингтон хватает со столика папки с документами и направляется обратно в спальню. Иногда чтобы отвлечься от одних кошмаров, приходится воображать себе другие, и именно поэтому мужчина, дернув пальцами шнурок ночника, усаживается на кровать по-турецки, готовясь снова увидеть то, что никому бы не пожелал видеть вживую.       Он тянется к прикроватной тумбочке и нашаривает там почти полностью исписанный неровным скачущим почерком блокнот и ручку, которая тоже скоро закончится. Взгляд падает на кожаный переплёт Завета, и падре со вздохом закрывает тумбочку обратно. Сейчас он никто. Ни наставник, ни святой, ни военный. Сейчас он просто Честер, который пытается понять, что может твориться в голове у человека, который совершает такие ужасные вещи с чужими жёнами и детьми.       В какой момент он начал думать именно так? И почему. Потому что Майк кажется невинным или потому что сам Честер хочет верить в это?       Бог не знает ответов на эти вопросы. Падре тоже.       "Множественные колото-резаные раны груди и шеи, проникающие в грудную клетку". Беннингтон внимательно сверяет текст с фотографиями, скользя кончиком пальца по гладкой липкой глянцевой бумаге и пытается представить себе, что происходило на самом деле в тот вечер.       — Бай-бай, моя лапочка, на охоте твой папочка.       Тёплые женские руки касаются мягких кудрявых волос, на губах играет лёгкая улыбка, и вместе с ней в полутьме детской тает шёпот.       — Он зайчишку убьёт, домой шкурку принесёт, нашу дочку обернёт... Бай-бай.       Шторы колыхаются в такт ветру, гуляющему по дому. Огни проезжающих под окнами редких машин ползут по потолку и теряются по углам.       — Бай-бай, моя лапочка, бай-бай.       Воображение рисует картины вспышками, как в кино или видео-клипе на песню Ice Nine Kills. Такт — кадр, такт - пауза, замедленная съемка, такт...       — Бай-бай, моя лапочка, на охоте твой папочка.       Тёплые женские руки касаются спутанных кудрявых волос, и кончики пальцев целует насыщенно-алая, девственно чистая кровь.       — Бай-бай, засыпай, засыпай.       В подрагивающих уголках губ застывает искривленная улыбка, и шёпот тает со свистящим дыханием, прерывающимся все чаще.       — Бай-бай.       Громкий треск и звон разбитого стекла вынуждает падре заметно вздрогнуть и вытянуться в сторону тёмной гостиной. Он слышит шорох, хлопанье крыльев, и осторожно поднимается на ноги, хотя сердце норовит вырваться из груди вместе с источником шума. Под ногами поскрипывает пол, мужчина включает свет, нашарив ладонью на стене пластиковый белый переключатель, и мягкая желтизна энергосберегающих лампочек проникает даже в самые тёмные углы за шкафом, лишая зло возможности остаться незамеченным.       Птица бьёт крылом в попытке перевернуться, и перья мажут по ламинату прижатыми мелкими осколками стекла, выдавая её страх и боль. Честер застывает на месте, глядя на её иссиня-черное оперение. Глаза-бусины будто смотрят ему прямо в душу, пока святой отец, медленно подбираясь ближе с протянутой рукой, повторяет мысленно все возможные молитвы.       Всем известно, ворон, влетевший в окно — чертовски плохая примета.       Птица бьётся в конвульсиях ещё несколько секунд, прежде чем затихнуть и застыть на месте в той самой неестественной позе, в которой сама природа благословила её на смерть. Беннингтон выдыхает. Сердце все ещё колотится, как бешеное.       У нежданного гостя раскрыт клюв, и глаза, ещё некогда моргавшие прозрачным веком, теперь казались по-настоящему искусственными, как у чучел, которые стоят трофеями в каморках музеев окружающей природы. Падре осторожно берет ещё тёплое тело на руки, и, оборачивая его в собственные крылья, позволяет себе вздохнуть глубже. Он мягко поглаживает большим пальцем мягкое оперение и зачем-то прижимает гостя к своей груди так, будто его сбившееся сердцебиение сможет оживить мёртвого ворона, влетевшего ему в окно посередине ночи. Но он не оживает ни через секунду, ни через три. Честер прижимает к себе птицу и, все ещё поглаживая её по шее, поднимает взгляд за разбитое стекло.       Авто, привидившееся ему около часа назад, будто растворяется в воздухе. Честер вздыхает.       Земля пахнет кисло, мокро, и яма, выкопанная на заднем дворе, кажется порталом прямо в ад: бездонным, чёрным. И пути назад нет и никогда не будет.       Падре кладёт ворона на рыхлую почву и засыпает черноземом сверху, аккуратно прибивая получившуюся могилу. Вдох, выдох — мужчина отряхивает грязные руки и опирается о рукоять лопаты, глядя туда, за горизонт, в ожидании первых солнечных лучей, которые смогут разогнать опасную и злую тьму, сгустившуюся на его участке.       Но солнце не поднимается.

***

      — Привет.       Честер вздыхает. Это вопросительное "привет", внутри которого кроется иное. "Как твои дела?", или, скорее, "Я все ещё хочу за тобой приударить, но наш последний разговор лишил меня возможности показать тебе ещё раз, что оно того стоит".       — Доброе утро, Дэйл.       В интонации падре лишь спокойствие и даже немного безразличия, которое рождает лишнюю секундную паузу в и без того неинформативном диалоге.       — Ты завтракал?       Беннингтон буквально слышит, как мужчина ерзает на месте, и поднимает взгляд за окно. Солнце прячется за плотной завесой молочных рыхлых облаков. Словно этот день из другой вселенной. Словно и не падре вовсе закапывал мёртвого ворона на своём заднем дворе. Словно не он собирал осколки по всему полу в течение следующего часа.       — Да.       Честер лжёт. Эта ложь даётся ему тяжело хотя бы потому что его бог не любит лжецов, и укол совести тут же бьёт в висок, вынуждая добавить ещё через мгновение:       — Я пил кофе. Я ем по утрам только с похмелья.       — Оу. Может, тогда пообедаем вместе?       — Это плохая идея.       — Без намёков, я просто хочу сгладить те моменты, — торопливо произносит Уотерс, и Честер потирает переносицу, чувствуя, что эта игра уже порядком начинает его раздражать.       — Я обедаю с Майком. Я обещал.       — Ужин?       Дэйл не сдаётся, Честер вспоминает его обнаженную спину на кухне и пару строк  из Hunger Strike под шипение помидоров на сковороде.       Дерьмо.       — Помнишь, я говорил тебе, что это плохая идея?       — Помню, — мужчина невозмутим, по крайней мере, так кажется по голосу, но... Но кто знает? — Но я все ещё ставлю на то, что это будет неплохим опытом.       — Отношения — не цацки на рынке, Дэйл, — Беннингтон произносит это резче, чем самому бы хотелось, — а отношения со мной заранее обречены на провал. Если у тебя пунктик на спасение заблудших, ты обратился не по тому адресу.       Беннингтон сбрасывает вызов и смахивает с верхней панели сообщения, которые он точно не будет читать сегодня.       Слова. Ты не можешь порой их удержать, а потом вспоминаешь о них снова и снова, гадая, какие из них могли послужить отправной точкой для того или иного действия. Мы не следим за тем, что срывается с нашего языка, и часто жалеем, в пылу ссоры сказав лишнего, или в момент отчаяния не сказав вообще ничего. Знает ли Честер, какую деталь в целом механизме запустит его фраза, и какой отсчёт начнётся с сегодняшнего дня? Даже не догадывается. Но это не мешает ему раздумывать о подобной возможности, тарабаня пальцами по гладкой обивке руля. Пейзаж за стеклом часто меняется, перескакивая с аккуратных двухэтажных домиков то на линии посадок деревьев, то на пустыри, ещё пока ничем не застроенные, то на машины, припаркованные хозяевами на специально обозначенных белой краской местах у тротуаров и пешеходных дорожек.       Одиноко стоящий пригородный Сабвэй теряется в своей зелени среди парковой зоны, и Честер направляется туда, играя с брелком внедорожника в пальцах. Подбросить, поймать. Подбросить. Поймать. Ритмичное действие успокаивает натянутые тонкой струной нервы, падре снова считает шаги, отделяющие парковку от маленького здания.       За стойкой его встречает миловидная девчонка за двадцать пять, и святой отец отвечает на её приветливую улыбку лёгким кивком, переводя взгляд на баннеры за её хрупкой фигурой.       — Я вас знаю, — она улыбается шире, но ловит неоднозначный вопросительный взгляд и торопливо добавляет, — я видела вас на проповеди. Моя мама часто ходит в вашу церковь.       Черты лица Честера смягчаются. О чем он подумал? В городе иначе о нем и не узнают.       — Приятно, что молодые люди интересуются богом. Я в вашем возрасте о нем не думал вовсе, — очередная улыбка разряжает обстановку, девушка тихо смеётся, и на её щеках проявляются ямочки. Мужчина растерянно исследует взглядом меню.       — Вы хотите что-то конкретное? — нечаянная знакомая оборачивается и поднимает голову.       — Я просто не знаю, что выбрать, — в его голосе слышится извинение.       — Ничего, я вам помогу. Сэндвич? Можно сделать с рыбой, с копченостями, о, и у нас тут новая штука приехала...       Беннингтон почему-то смотрит на неё и думает, что, не повернись жизнь в другое русло, у него мог быть ребёнок подобного возраста. Нормальная жизнь после армии, жена, или, на крайний случай, парень вроде Дэйла: с чувством юмора, нормальной работой. Дом и большая собака, какой-нибудь вместительный автомобиль с большим багажником, чтобы складывать в него горы покупок из местного супермаркета. Как часто мы задумываемся о том, что могло бы быть, если бы мы поступили так, а не иначе, с десяток лет назад? Оборачиваясь и глядя на время, стремительно несущееся вперёд к смерти, как часто мы рассуждаем о миллиарде возможностей, которые мы упустили? О девушке, которая была в нас безответно влюблена, о парне, который мог бы стать хорошим другом, но почему-то им так и не стал, о работе, которую мы не смогли выполнить и которая сулила хорошие перспективы. О тысяче мелочей, из которых когда-то складывалась наша жизнь.       — Всё для вас? — чужая дочь улыбается ему, и Честер, отвлекшись от своих мыслей, кивает и расплачивается парой аккуратных расправленных банкнот.       — Сдачу оставь на выполнение мечты, — его взгляд падает на баночку для чаевых, подписанную розовым фломастером. Девушка улыбается ещё счастливее и благодарит его, передавая пакет с парой сэндвичей через кассу.       Падре возвращается к машине, вновь считая собственные шаги и подбрасывая ключи в воздухе. Пути господни неисповедимы. Всему свое время и место.

***

      Полицейский уже привычно открывает скрипучую дверь, делая ровно два оборота ключа в тяжёлой скважине. Честер принципиальный, и Майк это давно понял: стоило ему один раз оказаться внутри камеры, и в последующие посещения мужчина уже практически не находился за её пределами, предпочитая вести диалоги на территории Шиноды.       Брюнет поднимает взгляд и чуть склоняет голову набок, не меняя позы, в которой его застали: все так же лёжа на узкой койке, согнув ногу в колене, он держит в ладони ту же потрепанную книжку.       Честер приподнимает пакет с маркировкой Сабвэя, и в карих глазах Майка на мгновение угадывается удивление, и только лишь потом улыбка.       — Я обещал тебе сэндвич, — Бэннингтон даже не оборачивается, когда за спиной поворачивается ключ, и делает два шага до маленького стола под решетчатым окошком. — И себе взял. Ты не будешь против компании?       — Нет, конечно нет, — мужчина садится на кровати и кладёт книжку под подушку. — А я и забыл.       — Зря, — падре тащит из белого пакета две половины и одну из них вручает Шиноде с полу-улыбкой на лице, тут же оборачиваясь, чтобы выбрать, где сесть. — У нас одинаковые. Оказывается, я совершенно не разбираюсь в фаст-фуде.       Майк щурится, пока Честер опускается прямо на голый пол камеры, прижимается спиной к стене в аккурат под тем самым маленьким окошком и шуршит бумажной оберткой.       — Замерзнешь, — мужчина качает головой.       Беннингтон сегодня выглядит совсем иначе, и ведёт себя тоже как-то по-другому. Честер выпрямляет ноги и поднимает на него взгляд, разворачивая сэндвич.       — Это меньшее из всех зол, Майк.       — А какое большее? — не без интереса уточняет брюнет, и падре не определённо пожимает плечами, вгрызаясь белыми зубами в хрустящую корочку поджаренного хлеба.       — Ночью в моё окно врезался ворон, — святой отец стирает каплю соуса с уголка губ и задерживает взгляд на своих пальцах. — Плохой знак.       Майк почему-то вспоминает "Экзорциста".       — Веришь в приметы?       — Ты хотя бы не утверждаешь, что убил под влиянием демонических сил, уже хорошо.       Собеседник усмехается. Это кажется хорошей шуткой, учитывая его положение. Майк жуёт сэндвич, наблюдая за падре; падре жуёт сэндвич, сверля взглядом стену.       — Я не могу спать, — вдруг признается Честер, нарушая нависшую над ними тишину, и Шинода задерживает взгляд на его лице дольше положенного, словно ожидая продолжения.       Но святой отец снова замолкает, опуская взгляд в богатые внутренности сэндвича. Майк, немного раздумав, слезает с койки и садится рядом с падре. Плечом к плечу. Не произнося ни слова.       Они едят молча, и по камере разносится разве что хруст свежих овощей, и иногда шипение газировки из бутылки в 0,5 литров.       Молчание — золото. Ты не можешь молчать "не с тем" человеком, не можешь чувствовать себя спокойно, не произнося ни слова, не можешь поймать себя на мысли, что ничего не говорить — не плохо, а иногда очень даже хорошо.       Молчать рядом с Майком не было неловко или неспокойно. Майк не требовал сиюминутных ответов на свои вопросы, и вообще, кажется, ничего не требовал и даже не спрашивал. И Честер, безусловно, уважал это. Шинода просто находился рядом. И сейчас этого было более, чем достаточно.       — Спасибо, — в конце концов тишина нарушается шорохом сминаемой в руках бумаги, брюнет сгибает ноги в коленях и смотрит на стену, которую ещё несколько минут назад сверлил взглядом падре.       — На здоровье, — улыбка смягчает острые черты лица. Честер снова тянется к бутылке колы.       Майк думает, что в Честере очень много противоречивых вещей. Под мнимым хладнокровием и спокойствием течёт бурная река безудержных эмоций, которые становятся заметны лишь в блеске глаз, сиюминутных улыбках и подрагивающих кончиках пальцев. Шинода прекрасно помнит, как эти пальцы сжимали тонкую ткань его одежды, как эти глаза сверлили его душу изнутри, и мужчина был уверен, что этот падре при желании мог бы выбить из него абсолютно любой секрет и любую страшную тайну. Этот контраст удивляет и привлекает. Будто разгоряченные угли в кострище, потрескивающие алым: думаешь, что взять в руку не больно, но острые зубы чёрного топлива все равно разъедают плоть.       — Как твои дела? — Беннингтон вырывает брюнета из омута собственных рассуждений, и он моргает, медленно поворачивая голову к собеседнику.       — В порядке, только скучновато сидеть здесь в одиночестве.       — Я просил ребят приносить тебе книги, — падре чересчур долго закручивает красную пластиковую крышку на горлышко бутылки.       Майк кивает.       — Они приносят. Не все, конечно, видимо, только некоторые боятся гнева слуги божьего, остальные предпочитают вытирать твоими просьбами задницу.       Честер смеётся. Шинода улыбается в ответ.       Становится как-то спокойно и легко.       — Богохульники. И ты тоже, — подмигивает падре, добавляя это "и ты тоже" так, словно они сидят в гостиной, и знакомы уже тысячу лет.       — Ты знаешь моё отношение к религии, Чез, я...       Шинода осекается, поймав на себе чуть удивлённый взгляд тёмных глаз. Святой отец облизывает губы и прищуривается. Неловкость застревает поперёк горла. Беннингтон буквально может вдохнуть её запах. Эта неловкость пахнет мокрыми ладонями и звучит, как прерывистый резкий вдох.       — Прости. Я забылся.       — Всё в порядке, Майк, я не против, что ты сокращаешь моё имя. Это даже... мило, — мужчина запрокидывает голову назад, упираясь затылком в холодную стену, и прикрывает глаза на секунду. — Сначала я надеялся, что ты от меня отвяжешься, решишь, что тебе это не надо, и, видит бог, я не думал, что начну тебе помогать с твоими проблемами.       — Помогать? — эхом отзывается Шинода, и теперь уже Честер чувствует, что сболтнул лишнего. Он позволяет себе замолкнуть ненадолго, чтобы собраться с мыслями и решить, стоит ли этот вопрос лжи, или можно уйти от ответа, но Майк рядом ерзает на полу, и мужчине приходится нехотя повернуть голову обратно.       — Я читал некоторые материалы дела.       — Не лезь в это, — Майк заметно напрягается, выпрямляя спину, и бросает взгляд в сторону выхода, снижая громкость собственного голоса. — Даже мой адвокат сказал, что я безнадежен.       — Нет ничего страшнее бездействия,       — Честер пожимает плечами. — Бездействие хуже самоубийства, Майк, хуже лжи и чревоугодия, и вообще любого греха из всех описанных в библии. Бездействие есть безразличие, и оно значит, что твоя жизнь абсолютно бесполезна, как для тебя, так и для небес. Мы живём в эпоху безразличия, когда мимо нуждающихся проходит возможная помощь, когда жертв изнасилования оставляют на улицах шумных мегаполисов, когда убитые лежат на тротуарах, и всем плевать. Мне не плевать на тебя. Я тебе верю, и видит бог, я надеюсь, что я оказался здесь не напрасно. Я не стыжусь того, что я делаю, и поверь, в случае непредвиденных обстоятельств я смогу защитить себя.       Майк смотрит в глаза напротив и снова видит то самое пламя, которое обычно дремлет глубоко в радужке. Честер говорит, Шинода следит за его губами, за тем, как хмурится его лоб, за тем, как он улыбается уголком губ и как выдыхает, качая головой.       Брюнет верит каждому его слову, и то ли дело в том, что у Честера отточено ораторское мастерство в стенах уютной церквушки, то ли его эмоции кажется такими же чистыми и невинными, как эмоции пятилетнего ребёнка. С различием в том, что перед ним скорее сидит натренированный боец в белом воротничке.       — Я знаю, что ты можешь постоять за себя, — Майк вздыхает. — Но также я знаю, что ты увязнешь в этом болоте. Представь, сколько сил было потрачено на то, чтобы я потерял все.       — Беспокоишься? — Честер улыбается снова. — Мне нечего терять.       — Я уверен, что есть, — тихо отвечает брюнет, и улыбка тает на чужих губах.       Честер вспоминает о машине за окном и птице, бьющейся в конвульсиях в его гостиной. По загривку проходят колкие мурашки.