[padre nuestro]

Разве, упав, не встают и, совратившись с дороги, не возвращаются?

      Воздух пронизан вечерней прохладой, которая забивается в воротник рубашки, прижимается щекой к щекам, опутывает с ног до головы. Честер расправляет плечи, остановившись около миниатюрного здания участка, и поднимает голову вверх, к сизому серо-коричневому небу. Скорее всего, ночью снова будет дождь.       Лето близится к своему концу. Это чувствуется в нарастающем холоде, местами пожелтевшей листве на деревьях, в запахе, который витает над городком. Падре медленно спускается вниз до тротуара. Что его ждёт? Очередная одинокая ночь, полная кошмаров. Молитвы под тусклым светом луны и шёпот: прости меня, Господи, ибо я грешен.       Ощущение спокойствия распадается на атомы. Честер не может сосредоточиться на своих же мыслях и поэтому просто прижимается лбом к ладоням, лежащим на руле внедорожника. Где-то вдалеке невидимый художник рисует мрачный переход грозовых тяжёлых туч, приближая их к маленькому городку в Огайо.       — Как твой ухажер? — Майк наклоняет голову, Честер вздыхает и старается не показывать своего недовольства.       — Навязчивый.       — Не любишь, когда добиваются? — Шинода как-то странно фыркает, тут же притягивая к себе проницательный взгляд падре, который, хоть и хмурится, но почему-то решает быть откровенным.       — Не люблю, когда ухаживания переходят границы, это разные вещи.       — Успокойся, — брюнет смеётся, пытаясь разрядить обстановку, и неловко потирает шею ладонью. — Кто знает, может, я просто...       — Хочешь за мной приударить? — святой отец подхватывает шутку и усмехается в ответ, — не думаю, что я тебе по зубам, Майк. К тому же, ты вдовец. Отдохни хотя бы год, а то уж как-то совсем неприлично.       Беннингтон поворачивает ключ зажигания. Внедорожник шуршит по асфальту, кликая поворотником в полнейшей тишине. Клац, клац, клац. Где-то вдалеке сгущаются тучи, и они селят в голове падре совершенно не те мысли, какие бы хотелось услышать.       Сколько времени прошло с их первой встречи? Посчитать бы, да только вот нет сил. А может, желания вести счёт. Беннингтон помнит, какие чувства рождали у него эти долгие, томительные минуты, как он следил за стрелкой часов, как старался не терять лицо, а теперь они сидят так близко друг к другу, что впору уже считаться если не друзьями, то хотя бы хорошими знакомыми.       Падре верит ему. И сейчас, задумавшись об этом крепче обычного, осознает, что и в самом деле эта вера искренняя, не подпитанная излишними ослепляющими факторами. Потому что Майк создаёт впечатление не садиста, не психопата, не маньяка, а обычного мужчины, которому не повезло.       И ему хочется помочь.       — Можно... попросить тебя кое о чем? — Ши прочищает горло, и Честер, уже было собиравшийся уходить, тормозит у дверей.       Майк мнется, падре терпеливо ждёт.       — Ты не мог бы оставить мне свою книгу? — мужчина поднимает на него взгляд, и Беннингтон даже теряется на мгновение, совершенно не ожидая подобной просьбы.       Что угодно, но не библия.       Брюнет тихо покашливает, падре только из-за этого моргает пару раз, приходя в себя как будто, и разворачивается всем корпусом, чтобы встать к Майку лицом. Пальцы сжимают потрепанный переплёт книги, которую он протягивает собеседнику, и в момент, когда Шинода, выдыхая с облегчением, перехватывает Завет, святой отец улыбается ободряюще.       — С днем рождения, Майк.       Шинода не понимает, о чем он, но спросить не решается: Честер уже выходит за двери, и их снова отделяет друг от друга железная решетка.       — Это последний подарок моей матери, — падре смотрит на книгу в чужих руках, — будь осторожен.       Майк кивает ему слишком серьёзно, а Беннингтон чувствует себя словно обнаженным ровно до тех пор, пока камера не скрывается за ближайшим к выходу поворотом.       Первые капли дождя стекают, ударяясь в стекло, ползут вниз, стараясь проникнуть в самую суть авто, захватить водителя в свои плотные холодные объятия и не отпускать, пока в лёгких не лопнет последний пузырь кислорода. Дворники лениво качаются, как маятник, разбуженные уверенной рукой владельца внедорожника. Честер вслушивается в методичное шуршание и правда находит в этом успокоение.       Дорога домой извивается мокрым шершавым змеем. Мужчина не отрывает взгляда от асфальта, искажающегося под воздействием дождя и поблескивающего под бледно-жёлтым светом фар. Тени деревьев ползут вперёд, убегая от света, переплетаются друг с другом и преображаются в давно позабытых монстров, извивающихся в воображении.       Он не думает. Просто наблюдает за собой со стороны, даже толком не смотрит за дорогой, зная её наизусть, существует в вакууме без мыслей, и впервые за долгое время находит покой в этом состоянии. Он вслушивается в стук капель по крыше, стеклам, в шуршание воды, стекающей по асфальту под колёсами, где-то там, снаружи, и позволяет наваждению захлестнуть себя с головой, позволяет себе отключиться от того, что происходит здесь и сейчас.       Падре осознает, что доехал, только когда на автомате тормозит у поднимающейся крыши гаража, и выдыхает, дожидаясь, когда можно будет проехать внутрь.       Американская мечта: хороший дом рядом с парком, машина, работа, семья. С последним у него, конечно, было не все так гладко, но с остальными пунктами вполне сносно. И может быть, он жил не настолько богато, как хотелось бы, зато относительно спокойно. Никакой опасности для здоровья, например. Мужчина на мгновение прикрывает глаза и въезжает в полупустой гараж, выходит из машины, хлопнув дверью, и замирает на мгновение, провожая взглядом дождь снаружи. Оттуда веет прохладой, свежестью и спокойствием.       Падре выныривает под плавно опускающейся дверью и запихивает ключи от дома в карман брюк. Тёплый ливень тут же захватывает его в свои объятия, как давнего, трепетно любимого знакомого. Он ласкает лицо, зарывается под одежду, и хочется, правда, хочется поднять руки ладонями вверх, ощутить в полной мере капли, очерчивающие кадык, скулы, целующие в тонкие губы и растекающиеся по прозрачным линзам очков. Вдалеке раздаётся грохот грома и отблеск бело-фиолетовых размытых молний. Честер неимоверно сильно хочет расправить плечи и встать так, подняв голову к небу, наслаждаться величием и великолепием разыгравшейся погоды. Честер неимоверно сильно хочет танцевать, кружиться, прыгать по лужам и ощущать всей своей сутью стихию воды, угрожающей затопить, задушить маленький городок в своих объятиях.       Мужчина встряхивается и улыбается. Он чувствует себя живым. Поднимая ладони к небу, собирая в них влагу, чувствуя, как по коже тянутся нитями капли, он наконец-то чувствует себя живым.       — Честер?       Беннингтон съеживается, в тот же миг опуская голову, и ищет взглядом человека, окликнувшего его в столь интимный момент.       Карие глаза изучают местность, но не находят поблизости ни единой живой души. Падре оборачивается, бессмысленно отряхивая мокрые руки, и вытирает ладони о бедра, что тоже, учитывая обстоятельства, весьма бессмысленно.       Но вокруг все ещё никого нет. Честер потирает глаза ребром ладони и вздыхает. Момент упущен. Он направляется в дом, опустошенный и раздраженный злой шалостью своей собственной фантазии.       — Честер?       Он знает этот голос, но в то же время он кажется незнакомым. Далёким и зыбким, как туман, поднимающийся над рекой ранним утром в осеннюю пору. Все, что ему остаётся — этот голос, потому что он все ещё не видит никого рядом с собой. Ни прикосновений, ни эмоций не чувствует, и есть только он внутри пустоты и чужой голос, который просто зовёт его по имени.       В нем нет ни страха, ни сожалений, ни злобы, ни радости — ничего, он мёртв, и Беннингтон тоже чувствует себя мёртвым, стоя в колодце своих собственных полночных грёз.       Честер знает, что спит, но не может проснуться, и все ещё ищет в темноте человека, который зовёт его снова, снова и снова полушепотом.       — Честер?       Капля, сорвавшаяся с неизвестной высоты, обжигает щеку. Падре тут же прижимается к мокрому месту кончиком среднего пальца, стирая влагу, и пытается разглядеть в этой незыблемой черноте хоть что-нибудь, хоть отблеск. Что-то капает ему на лоб, крадётся в уголок губ, и мужчина интуитивно облизывается. Рецепторы угадывают солоноватый металлический привкус, и в то же мгновение все вокруг него меняется. Как по щелчку пальцев.       Честер поднимает голову. Капли алой вязкой крови падают вниз, разбиваясь о его переносицу, и мужчина торопливо пятится назад, но не может оторвать взгляд от того, что происходит там, наверху.       — Честер?       Лезвие ножа поблескивает на жёлтом свету от лампы, но Беннингтон не стоит в комнате, а находится будто под ней, под толстым слоем прозрачного стекла, через которое видно все, и даже больше, чем то, что он хотел бы увидеть.       — Честер?       Женщина опускает на него взгляд и улыбается уголком губ. Короткие пряди её волос покачиваются от лёгкого дуновения ветра. Она падает на пол, будто в замедленной съёмке, истекающая кровью, уставшая от происходящего и искренне желающая, чтобы это скорее закончилось. Он не видит лица нападающего и не слышит его голос, слышит только звон дрожащего, вонзаемого в плоть лезвия, и тянется ладонью к прозрачному полу. Ладонь сквозь текстуру касается места под щекой, и женщина, резко распахнув карие глаза, начинает кричать.       Ещё мгновение — и Честер сжимает пальцами широкий кухонный нож, свободной рукой удерживая жертву за шею, но она брыкается, царапает его лицо, а он не может остановиться, снова, снова и снова вонзая нож в её изуродованное тело.       — Честер?       Она смотрит ему за спину, и мужчина оборачивается, замирая на миг. Хриплое дыхание забивается в память, её мольбы полушепотом звучат, подобно молитве.       — Оставь ребёнка.       Беннингтон, пошатнувшись, поднимается на ноги.       — Честер?       Кровь скатывается по металлу до самого кончика и капает вниз, где, может быть, сейчас стоит другой Честер и наблюдает за ним. Круговорот убийств.       — Оставь...       Девочка смотрит на него, как завороженная. Падре стирает ребром ладони кровь с лица и даёт себе секунду, чтобы перевести дух.       Он замахивается. Женщина снова кричит, надрывая глотку, и этот крик становится похожим на шум помех в телевизоре.       — Честер?       Честер просыпается и морщится, ощущая резкую боль от неудобной позы, в которой он уснул. Дождь продолжает тарабанить там, за окном, в кромешной тьме, отступившей лишь на секунду и то ради того, чтобы дать священнику передышку. Мужчина потирает помятое лицо. Дышит. Старается привести сбитое сердцебиение в нормальный ритм и прокручивает яркие картины увиденного вновь, пытаясь ответить на единственный вопрос "зачем" (а может, "за что?") и, словно озаренный, начинает судорожно листать страницы заключений эксперта, над которыми он и уснул.       В Древней Греции сны считались даром свыше, а бессонница — гневом Морфея, смягчить который могла лишь жертва. В попытке пророчески истолковать каждый сон, греки скрупулезно записывали сюжеты и сопоставляли их с тем, что происходило наяву. А один из знаменитых врачей и вовсе запирал тяжело больных в некотором подобии гробницы и поутру выпытывал до мельчайших деталей их сны, на основе этого составляя индивидуальный план лечения.       Конечно, после античных времен толкование сновидений долгое время считалось чем-то окультным или бесполезным, ввиду развития науки, считавшей невозможным все, что нельзя доказать, и, возможно, все осталось бы так, если бы не Фрейд, издавший в 1900 году непопулярный Die Traumdeutung. "Толкование сновидений", впервые изданное в бежево-зеленоватой обложке, крупными буквами с засечками, скрывало в себе множество суждений о бессознательном и положило начало трилогии о его проявлении в повседневной жизни людей. Фрейд говорил о том, что психика любого из нас не выдерживает напряжения (особенно негативного), и, стремясь к разрядке, включает автоматические реакции, а именно — сновидения, которые с лёгкостью разрешают конфликт потребностей. Соответственно, и сны — отнюдь не пустая фантазия, но реакциия на переживания и проблемы, происходящие в реальном мире, а ещё — способ внутреннего "я" указать на ту или иную деталь, вопрос, который неподсознательно не давал покоя долгое время.       И стоит только найти нить, связывающую нереальное с реальными ассоциациями, все становится простым и ясным.       Честер пролистывает страницы отчёта и прищуривает глаза, рассматривая фотографии со вскрытия.       На шее женщины видны синяки, они фактически располагаются по ширине ладони, и падре не обязательно прикладывать руку к горлу, чтобы понять, что он прав. Большинство порезов нанесли спереди, удерживая за глотку, не со спины, тогда почему она не сопротивлялась? И если сопротивлялась, то где, в таком случае, следы? Согласно отчёту, под ногтями не было найдено никакой иной ДНК, алкоголя или лекарственных препаратов в крови нет, травм, от которых можно было бы сразу лишиться сознания, тоже.       Святой отец прикусывает щеку изнутри и качает головой. Вряд ли убийца решил сделать своей жертве маникюр напоследок. Время на часах переходит границу двух ночи, мужчина колеблется, но тянется к телефону, чтобы отправить на номер, так и не занесенный в список контактов, одно лишь слово.       "Пообедаем?"       Честер поднимает взгляд за черноту пластиковых окон. Силует незнакомой машины вдалеке все ещё кажется настоящим. Как и предупреждение Майка о том, что он может потерять все, чем дорожит.

***

      Осень ласкает руки холодом, мёртвыми листьями и отражением солнца в плотности голубого куска неба на асфальте. Словно там, в толще воды, тоже есть город, перевернутый с ног на голову.       Ему двадцать шесть, и первое, что он делает, вернувшись из жаркий пустыни — ловит попутку, намечая маршрут в собственном воображении флажками алого цвета, какие ставят на минных полях.       Куда ехать, если у тебя давно уже нет дома? Какое место искать, чтобы успокоить душу, сознание или, в конце концов, сердце? Куда ехать, если все, что у тебя осталось — это война, хладнокровная и жестокая, с черепом вместо лица, оседлавшая чёрного, как смоль, коня; та война, что гонится за тобой по пятам, не оставляя ни шанса на сладкие пряные сны; та война, что душит, свернувшись змеей на груди, и смотрит тебе в рот, в глаза, прячась в глубине твоих зрачков, когда ты смотришь в зеркало; та война, что поёт голосом твоих друзей с каждым аккордом гитары, которую ты и без того редко берёшь в руки. Война, которая становится тебе другом, врагом и любовницей.       Осень целует в губы нежным шёпотом из приоткрытого окна, пока он катится по засыпанной листьями дороге, кивая и пытаясь поддержать разговор с водителем старенького форда. Его форма помялась, но кто здесь осудит?       — Наверное, твоя семья очень гордится тобой, — пожилой мужчина с улыбкой кивает на имя, вышитое на груди, и Честер вежливо улыбается в ответ.       — Если рай существует, то, надеюсь, меня оттуда хорошо видно.       Замешательство на лице незнакомца отзывается глухой болью где-то внутри.       Победа любой ценой — вот, что это значит. Когда ты остаёшься совсем один, и вокруг никого — вот, что такое победа любой ценой, и никакая сила патриотизма не сможет зализать эти раны шершавым языком.       — Соболезную.       — Всё в порядке.       Беннингтон отводит взгляд за окно, и на несколько минут в салоне автомобиля воцаряется блаженная тишина.       Он спрыгивает на асфальт на въезде в маленький городок и на прощание кивает, стараясь игнорировать взгляд, которым напоследок награждает его невольный попутчик. Таким взглядом награждают тех парней, которые возвращаются домой в инвалидных колясках, со съехавшей крышей, тех, кто потом среди ночи подрывается и убегает на улицу с пистолетом наперевес.       Но Честер не такой. Он не позволит этому себя сожрать. Он не будет тем, кто сломается и вернётся обратно, и не станет монстром, от которых он несколько дней назад защищал страну.       Он проходит мимо домов и магазинов, вчера мальчик, сегодня мужчина, и ловит свое отражение в слегка пыльных, грязных после прошедшего дождя стёклах. Где остался тот мальчишка? Честер не знает, не помнит, в какой момент он окончательно забыл, что такое быть ребёнком. Может быть, это происходит не сразу, с течением времени, и эта внутренняя непосредственность и наивность исчезает, растворяется в первых морщинах, разрезавших кожу у глаз, в линии, очертившей лоб, и в потусклевших глазах.       Честер все идёт вперёд, мимо людей, которые попадаются ему на пути. Кто-то смотрит ему в лицо слишком долго, и Честер выдерживает любой взгляд, недоверчивый и неуверенный, узнающий, радостный, опечаленный. Ему кажется даже, что он протекает сквозь время и пространство, и его не касается теперь ничего. Он кивает тем, кто узнает в его лице вчерашнего мальчишку, но не останавливается, продолжая намеченный путь.       Алые флажки, очертившие минное поле, развеваются по ветру, и он послушно следует им, сжимая в ладони ручку сумки с вещами.       Он знает, что не останется здесь надолго, какой бы сильной не была усталость. Он не сможет остаться здесь, потому что все вокруг напоминает о том, что давно прошло и стерлось в пыль. Теперь есть только он один в целом мире, и с этим нужно смириться.       Честер идёт вперёд, оставляет за спиной пеший маршрут и выдыхает только когда ставит сумку на землю в тишине, нарушаемой лишь пением далёких птиц.       — Привет, мам.       Вчерашний мальчишка, запертый глубоко внутри него, вздрагивает и поднимает голову.

***

      — Привет.       — Привет.       Одно и то же слово — миллиарды интонаций, в первом случае улыбка, таящаяся в уголке губ, трепет, заключённый в свете глаз, во втором — вежливое безразличие и сосредоточенность, складка, залегшая меж бровей и лёгкий прищур карих глаз.       Дэйл садится напротив с аккуратностью настороженного зверя. В нем тоже много звериного, как в каждом из людей — повадки, привычки, выглядывающие из-под человеческой натуры, и Честер, отмечая это, невольно вздыхает.       — Я думаю, ты позвал меня не просто так? — мужчина уточняет скорее формально, потому что и сам прекрасно знает, что это так, и Беннингтону приходится кивнуть.       Почему он так нервничает?       Волчий клык на широкой груди бьётся о футболку, когда Уотерс склоняется над меню, подпирая голову ладонью.       — Ладно, хотя бы поедим.       Падре кивает, опуская взгляд на те же самые строки, и долго пытается решить, что же ему хочется больше всего — грибной или томатный суп. Но мысли улепетывают в разные стороны, и мужчина снова и снова украдкой смотрит на Дэйла, который перелистывает страницу за страницей, будто надеясь увидеть там что-то новое.       Нового не было ничего года три уж точно.       — А... я никогда не пробовал здесь пасту, — озадаченно произносит он, и Честер не успевает отвести глаза в сторону, как Уотерс ловит его, почесывая кончиком пальца скулу.       — Попробуй, — Беннингтон решает про себя, что уже бессмысленно ретироваться, и выдерживает взгляд.       — А ты?       — Грибной крем-суп.       — Звучит так же вкусно.       — Полагаю, ты прав.       Когда уходит девчонка в фирменном переднике, они оба почти синхронно откидываются на спинку диванов, увеличивая расстояние друг меж другом до хотя бы приличного и рекомендованного обществом закостенелых гомофобов.       — Так зачем я тебе нужен? — Дэйл смотрит на Честера, который внимательно изучает плакат на стене у их окна. "Кофе в подарок при заказе завтрака". Странная акция, но куда уж ему учить маркетологов. Здесь и живут-то только за счёт мимо проезжающих или заплутавших туристов. Вернее, выживают.       — Хотел уточнить, как можно избавиться от следов днк из-под ногтей. Теоретически, — добавляет падре осторожно и наконец смотрит на ветеринара в упор.       — Ничего сложного. Подстричь, подчистить, протереть спиртом — и все. Теоретически, — улыбается Дэйл, качнув под столом ногой. — Я задавался теми же вопросами, когда мы проводили вскрытие, это полный тупик.       Честер поджимает губы и вздыхает. Тупик. На что он вообще надеялся? Мог бы по телефону спросить.       — Это все, что тебе было нужно?       — Вся эта дрянь — та ещё... дрянь, — в попытке не выругаться, падре поднимает раздраженный взгляд в потолок. — Я ни черта не понимаю в этих бумажках, а все, кого начинаю спрашивать — шугаются, как от огня. И никого нельзя просить о помощи.       — Почему же нет? — Уотерс явно намекает на свою кандидатуру, и Честер почти обессиленно решает для себя, что это не самый плохой вариант из всех возможных, если бы не одно маленькое "но".       — Я не могу быть уверен в том, что ты не причастен к этому .       — По крайней мере, я не вставляю тебе палки в колеса, — замечает собеседник, и диалог будто бы снова заходит в тупик. — И ты всегда сможешь... не знаю. Сдать меня копам.       — Если прежде ты не подчистишь за собой все хвосты, потому что я бы так и сделал, — святой отец хмыкает, качнув головой, и Дэйл вдруг смотрит на него совсем иначе.       Только Беннингтон не замечает этот взгляд, отвлекшись на подошедшую снова официантку.

***

      Мальчишка плачет, утирая слезы рукавом куртки, мужчина — смотрит молча, и его эмоции можно узнать лишь по бледности лица и стеклянным глазам, в которых отражается благородный мрамор надгробной плиты.       Мальчишка задыхается, мужчина — вздыхает глубже и разворачивается, сжимая сильнее обычного ручки сумки с вещами.       — Честер!       Он вздрагивает, но безошибочно угадывает направление для взгляда, и находит в нем лик старого знакомого.       — Не хочешь ли выпить чаю?       — Спасибо, святой отец, но мне нужно ехать, — сдержанно улыбается Беннингтон, не понимая даже, что он чувствует сейчас, и от того явно не желая кому-то исповедоваться.       — Я настаиваю, — пожилой священник кивает на каменный памятник за спиной Честера, и посыл становится предельно понятным, — ради неё, а не ради себя.       Беннингтону не хватает смелости сказать что-то против существования загробной жизни, и поэтому он следует за падре в сторону миниатюрно-аккуратного двухэтажного домика.

***

      Жить нормально — это как? Искренне нормально, а не делать вид, что ты в порядке, ты счастлив, тебя ничто не тревожит. Существовать в комфорте.       Сколько Честер себя не помнил, он никогда не был по-настоящему счастлив. Всегда происходило что-то, что не давало ему спать ночами и настигало его днём. Словно неприятности шли в аккурат по его следам, поджидая случая, чтобы наброситься из-за угла вновь.       Дэйл наматывает на зубья вилки длинную пасту, вымоченную в полужидком желтке, а падре смакует грибной крем-суп, который обжигает язык и вынуждает мужчину невольно поморщиться. Они молчат и даже, кажется, не смотрят друг на друга, погруженные в свои мысли.       О чем думает Дэйл? Какие воспоминания тревожат сейчас его самого?       — Что ты будешь делать дальше? — Уотерс ковыряет в тарелке бекон, и этот вопрос застигает падре врасплох.       — Я не знаю. Ты прав, это чертов тупик.       Беннингтон тянется к салфетке и вытирает губы, собираясь с мыслями.       — Поехали ко мне.       — Что?       — Поехали ко мне, — Честер повторяет, будто уже смирившись с чем-то внутри себя, и вытаскивает из кармана пальто портмоне, чтобы бросить на стол пару аккуратных купюр. Наличка все же полезна, когда не хочется долго ждать счёт. — Надеюсь, ты понимаешь, что если я узнаю, что ты используешь меня, что ты причастен ко всему происходящему, я возьму на душу грех убийства и ни о чем не буду жалеть.       До Уотерса доходит истинная суть предложения священника, и с его губ слетает нервный смешок.       — Что? — Честер смотрит на него непонимающе, и Дэйл качает головой, в пару глотков допивая американо из белой чашки.       — Звучало очень двусмысленно, Честер. Но я согласен даже на это.

***

      — Беги.       И он бежит, вперёд, в самую гущу леса, бежит, не оглядываясь, задерживая дыхание, чтобы выиграть себе хоть немного сил и времени. Он бежит, перескакивая через корни деревьев, бежит, прячась среди сосен и пытается разглядеть хоть что-то в тьме, опустившейся на мокрую после дождей землю.       Он бежит, не осознавая, что это — ещё одна ловушка, бежит, надеясь, что сможет выбраться живым, бежит, не жалея себя, не думая о том, кого оставил далеко позади.       Он должен спастись, чтобы потом привести за собой помощь.       Выстрел звучит совсем близко, он пригибается, продолжая бежать, и теряет равновесие, споткнувшись о корягу на своём пути.       Он падает в овраг, но пытается подняться, чтобы бежать дальше. Вдалеке виднеется свет от фар внедорожника, который они оставили накануне. Это даёт ему надежду на то, что совсем скоро все закончится.       За спиной раздаётся хруст ветки, и мужчина резко оборачивается, вздохнув глубже.       Выстрел распугивает ворон, которые взмывают ввысь в чёрное небо с громким карканьем.       — ДЭЙЛ!