[padre nuestro]

      

Итак, если свет, который в тебе, тьма, то какова же тьма?

      Деревянные лакированные полы слегка поскрипывают под ногами, и этот тонкий скрип теряется в миллионе других звуков: шуме дыхания, ветре, воющем за окном, в шипении кофе-машины, сцеживающей капающий кофе в прозрачный стеклянный кувшин, в дребезжании работающего холодильника. Честер привык к этой симфонии, она стала неотъемлемой частью дома, ощущения спокойствия, комфорта.       Дэйл с интересом оглядывает каждый угол, но не трогает, даже не пытается коснуться ни рамок, ни книг, ни прочей атрибутики весьма скромного дома святого отца. Падре изначально привык жить без излишеств даже несмотря на капитал отчима, а после и вера дала свое, посему привычка избавляться от ненужных и неиспользуемых вещей, а так же сдерживание себя от покупки новых, виднеется во всем. Мужчина провожает взглядом корешки книг, некоторые из которых кажутся потрепанными и старыми, оценивает простые деревянные рамки, внутри которых кроются давно забытые или похороненные воспоминания, отмечает чистоту и полное отсутствие пыли на полках: как будто хозяин дома едва ли не каждый день скрупулезно протирает чёрное дерево.       Прийти впервые в чужой дом — все равно что глянуть на человека с изнанки.       — Извини, у меня нет алкоголя, — Честер возникает за спиной Уотерса так бесшумно, что тот вздрагивает и поспешно отводит взгляд от лестницы, ведущей наверх.       — Зато у тебя есть кое-что другое, — блондин тянет в лёгкие запах пряного кофе, улыбнувшись в ту же секунду, и Беннингтон приглашающе кивает в сторону кухни, будто боится, что Дэйл пойдёт рыскать по его квартире и дальше. Как будто там, наверху, в тени за дверями сидит что-то очень страшное, нечестивое, жаждущее крови.       Уотерс заправляет выбившуюся из низкого хвоста на затылке тонкую прядь светлых волос за ухо, преодолевая расстояние до стола, на котором заботливый хозяин выставил две керамические кружки.       Кофе настолько крепкий, что похож на разлитую нефть, с разницей в том, что обжигает язык. Честер садится напротив, и это не нравится Дэйлу, почувствовавшему себя на другой стороне баррикад. Он знает, что у падре свои мотивы и мысли на его счёт, и, наверное, даже не осуждает это. Во всяком случае, старается.       Беннингтон смотрит на него оценивающе-холодно, и от былой патоки карих глаз будто остался лишь выцветший омут черноты. Словно озеро, бурлящее раньше под солнечными лучами, вмиг пересохло и превратилось в илистое болото, полное мёртвой тишины. Дэйлу не нравятся такие метаморфозы, но он ждёт, потому что уже успел понять: падре нужно время, чтобы сформулировать свои мысли. И он не ошибается, потому что уже через минуту гляделок глаза в глаза Честер ерзает на стуле и, сцепив пальцы в замок на столешнице, начинает говорить.       — Я бы хотел, чтобы ты не воспринимал это на свой счёт. В любом случае. Что бы не произошло, мы с тобой в первую очередь коллеги, знакомые, не больше. Что бы ты не думал или чего бы не хотел, произошедшее между нами было ошибкой, — замечая выражение лица Дэйла, Честер жестом останавливает любую возможность заговорить и продолжает уже мягче, — я не хотел бы, чтобы это повлияло на моё нахождение здесь. И на твоё имя — тоже. Мы взрослые люди. Это мои условия. Никаких романтических подтекстов и полная искренность в словах и действиях. Я хочу, — он подчёркивает это слово интонацией, не отводя взгляда от собеседника, — чтобы ты был честен со мной во всем.       Падре замолкает, Дэйл вздыхает и отводит взгляд в сторону. О чем ты думал, право, когда представлял себе, что будет дальше? Они не должны были даже знакомиться, и все это произошло действительно из-за глупой ошибки судьбы. Но, черт подери, это была лучшая ошибка, которую совершал Уотерс в последние несколько лет.       — Справедливо, — мужчина улыбается уголком губ, и Честер заметно расслабляется, тихо тарабаня пальцами по столу.       Он прав, они не дети, не подростки, у которых в голове и в штанах творится полный бардак, они в состоянии забыть обо всем и просто помогать друг другу. Вернее, Дэйл сможет помочь Честеру.       Уотерс вытягивает ноги и поднимает взгляд на потолок, а потом подтягивает к себе кружку с горячим кофе.       — Я уважаю твои желания и принимаю твои условия. А теперь подай, пожалуйста, сахар, и давай начнём все заново.       Честер наблюдает за эмоциями на лице мужчины и ловит себя на мысли, что в некотором смысле "начать заново" относится и к ним двоим. Но жалеть об этом он точно не будет. Падре ставит на стол сахарницу и протягивает чайную ложку. Было бы забавно, если бы именно сейчас их пальцы соприкоснулись, но жизнь — не дешёвый бульварный роман.       — Нужно понять, — Отче поднимает взгляд на собеседника, — кто имеет мотив и средства, с кем общалась Анна, кто знал о происходящем в доме. Кто мог воспользоваться ситуацией и зачем.       — Это и сложнее всего, учитывая, что у нас фактически нет никаких ресурсов, — Честер морщится, снова усаживаясь напротив.       Дэйл усмехается.       — Может, у тебя и нет, а у меня есть все. Хотя бы умение пользоваться интернетом.       Падре смотрит на него со смесью удивления и непонимания, пока мужчина шарится по карманам в поисках телефона.       — Фейсбук, твиттер, инстаграм, — поясняет он, — нужно просмотреть их соцсети, может быть, там будет что-то интересное.       — Не думаю, что это хорошая идея, но выбора у нас нет.       — А ты есть на Фейсбуке?       — Что? Оу, нет, — Честер неловко улыбается и качает головой. — Я не фанат социальных сетей.       — Как ты отдыхаешь? — озадаченно интересуется Дэйл, сербая горячий сладкий кофе. — А как же милые видео с котиками?       — Никаких котиков, мне хватает своего прихода, — падре пожимает плечами.       — У тебя целый приход котят? — Уотерс пытается отшутиться, поглядывая на падре, и Беннингтон усмехается, не сдержав улыбки, хотя шутка более чем идиотская, а потом встаёт из-за стола, хватая кружку с кофе.       — Идём. Мне нужно показать тебе кое-что.       Дэйл кивает и поднимается следом. У святого отца свои секреты, и один из них прячется в глубине дома, за закрытой дверью, к которой подняться можно по деревянной скрипящей лестнице. Уотерс держится позади, словно опасается, что его ведут в западню, но Честер держится более чем уверенно, когда пропускает мужчину вперёд в одну из комнат и щёлкает выключателем, освещая её стены.       — Ты времени зря не теряешь, — Дэйл присвистывает, окидывая взглядом помещение, и проходит чуть дальше, оценивая увиденное.       В какую из бессонных ночей падре развешал все эти фотографии, карточки, копии материалов дела, которые только смог найти в общем доступе, эти вырезки из газет, интервью? Беннингтон прижимается плечом к стене, скрещивая руки на груди, Дэйл читает заметки, написанные чужой рукой на бумажных стикерах.       — Тут что, весь наш городок? — блондин оборачивается, изогнув бровь, и указывает на фотографии у себя за спиной. Честер пожимает плечами. Уотерс качает головой.       — Вот чем занимаются элитные в отставке. А я думал, ты печешь пироги и пишешь проповеди.       — Только с субботы по воскресение, — Честер улыбается уголком губ, подходя, наконец, ближе, и указывает на карточки.       — Тут не все, я же не идиот. Здесь основное — старые знакомые, одноклассники, соседи, возможные пересечения из прошлого и настоящего. Нужно разобраться с тем, что происходило вне: старые знакомые, работа Майка, хобби... Все, что могло приехать за ним сюда.       — Он тебе нравится, — блондин наблюдает за тем, как медленно Честер поворачивается к нему лицом в недоумении, и в тех самых карих глазах на мгновение разгорается пламя былого огня. Только он совсем недобрый.       — В смысле... как человек, — добавляет Уотерс, и это определённо сглаживает накалившуюся как будто ситуацию.       Падре вздыхает и даёт себе ещё мгновение на раздумья, потому что не может просто взять и выпалить все, что пришло в голову. Это — стезя Дэйла.       — Не уверен. Я думаю, мне хочется помочь ему, потому что я знаю, что такое быть потерянным. Беззащитным. Я знаю, что такое терять близких таким образом, — предпоследнее слово он выделяет с нажимом, и блондин, стоящий рядом, почему-то испытывает угрызения совести за скоропалительный вопрос. Как будто он ковырнул что-то, что болит до сих пор.       — Это не важно, — подсказывает Дэйл.       — Да, — ухватившись за эту фразу, как за спасение, Беннингтон улыбается краем губ и снова отводит взгляд на фото, развешанные на стене. — А это важно. Я хочу докопаться до правды, даже если она окажется ложкой дёгтя.       — Две головы лучше одной, — Дэйл делает глоток из кружки. Кофе успел немного остыть. — Я возьму на себя соцсети Анны, Майка... Наверное, на этом пока что все. Считай, это отправная точка. Всё, что будет с этим связано, тоже просмотрю. На всякий случай.       Святой Отец рассеянно кивает, рассматривая взятые из ниоткуда фотографии. Тут и там — чужие лица, на которых растекаются эмоции, искренние или наигранные — в данный момент не имеет никакого значения. Они одинаковые по своей сути: каждый, на кого направлен объектив фотоаппарата, натягивает на себя личину другого человека. В фотографиях всегда запечатан момент, который может упорхнуть безвозвратно уже через мгновение. Кому, как не Падре, знать об этом.       Дэйл тарабанит пальцами по кружке и чувствует себя не в своей тарелке, буквально ощущая загривком напряжение, нависшее в воздухе. Им веет от священника, будто погрузившегося в свои мысли, ведомые только ему одному. И это напряжение исходит волнами, практически осязаемыми и видимыми: они клубятся в воздухе, как сигаретный дым на солнце, и распадаются неспешно, отравляя собой кислород в комнате. Уотерс прочитает горло. Наваждение пропадает, когда Святой отец оборачивается и слабо улыбается ему.       — Я часто не сплю. Ты можешь приезжать ко мне. Только предупреждай заранее. По выходным, понедельникам и средам я в церкви.       — Я подневольная птица. Как вызовут, так и поеду, но я запомнил.       Снова неловкое молчание, длившееся не то секунду, не то целую вечность. Они смотрят друг на друга, падре и незнакомец, которому придётся довериться, и, видит бог, Честер сомневается в своём решении как никогда раньше. И тем не менее безэмоциональная решимость на его лице не даёт трещину, не рассыпается в пыль, а сидит прочно, как влитая карнавальная маска.       — Я пойду от обратного, — мужчина вновь отводит взгляд на фотографии. — От места, в котором они жили раньше. У меня ещё, пожалуй, осталась пара знакомых, которые сейчас работают в местном управлении, — мужчина кивает на распечатанную карту Кливленда, — посмотрим, чем он на самом деле занимался, и как это может быть связано.       — Не хочешь попросить ходатайства? — Дэйл прищуривается, прижавшись плечом к шероховатой стене, и ловит на себе недоуменный взгляд Беннингтона.       — О чем.       — Ну, отсрочить его отъезд, например, — мужчина делает ещё один глоток из кружки. — У нас не так много времени.       — И что я скажу, — кривая усмешка искажает острые черты лица, — что я вмешиваюсь в закрытое расследование? Что я поверил в человека, который даже не желал исповеди?       — Ты можешь сказать, что он признал вину и просит тебя быть его поверенным. Уверен, полицейским только в радость будут дополнительные улики.       Честер задерживает дыхание и смотрит на Дэйла так, будто перед ним совершенно незнакомый человек.       — Представь, что будет, если слухи об этом разлетятся по всему городу. Его убьют, и никто даже глазом не моргнет.       — Ладно, ладно, не горячись, ты прав. Я... мы можем не успеть. Это меня беспокоит. Все же, он не.. Это ведь Майк, — Уотерс качает головой и прикрывает устало глаза. — Да, ты прав, — в ответ на угнетающую тишину отвечает мужчина уже увереннее, будто нутром чувствует взбушевавшиеся эмоции в сердце святого отца, — я сморозил глупость.       Честер вздыхает и потирает переносицу.       — Идея хорошая. Но исполнение плохое. Стоит подумать, какие ещё варианты у нас есть.       А вариантов не так уж и много.

***

      — Вера — единственное, что всегда будет с вами, несмотря ни на что. Она будет жить в вашем сердце и в ваших мыслях, она всегда будет направлять ваши мысли и вашу руку, оберегать вас от решений, которые могли бы навлечь на вас беду. Ваша вера в Господа сделает вас мудрее и сильнее, она поможет вам в ситуациях, из которых, как кажется, нет и не будет выхода.       Падре поднимает взгляд. На лакированных скамейках сидят люди, его люди, те, кто внимает каждому его слову, кто верит ему и ждёт от него наставления, и те, чужие, кто приехал издалека. На лицах прихожан — смесь удивления, жалости, гнева, грусти. Кто-то тайком снимает его на камеру. Кто-то фотографирует, и звук закрывающегося затвора похож на методичный стук секундной стрелки.             Мужчина поворачивает голову, чтобы оглядеть левую часть церкви целиком, и выдыхает, опуская взгляд на те же листы с проповедью, которую он писать всю ночь. Он отодвигает их в сторону и сжимает руками борт трибуны, давая себе секундную передышку.       Видит Бог, он не готов был к такому вниманию.       — Вы смотрите на меня. Что вы видите? — эхо разносит тембр его голоса на всю церковь. — Увечья, оставленные кем-то, кто вам не знаком. Или знаком настолько хорошо, что ваши мысли только о том, могли ли вы оказаться на моем месте. Вы пришли в дом божий, чтобы посмотреть на меня и услышать, что все будет хорошо, что Бог все равно поможет, как помог мне. Вы пришли посмотреть на священника, которому повезло, и вы хотите думать, что это Господь защитил меня. А может, здесь есть и простые зеваки, которым любопытно, потому что весь этот город держится на сплетнях. Может быть, через пару десятков лет кто-то выкупит тот дом и сделает из него музей. Но я хочу, чтобы вы поняли одну вещь.       Честер выходит из-за трибуны и, прихрамывая, спускается по ступеням вниз с маленькой сцены, чтобы остановиться у первого ряда скамеек. Честер поворачивает голову так, чтобы стало отчётливо видно левую часть его лица. Честер усмехается.       — Вот я. Смотрите на меня. Вы надеетесь, что мне помог Бог и направил людей на то шоссе. Вы надеетесь, что руками Бога сделано и это, — он катается пальцами щеки, — но не Бог вёл меня туда, где все это случилось. Не Бог стоял рядом со мной, и не Бог улыбался мне в лицо. Не Бог оставил этот шрам.       Падре задерживает взгляд на дальних трибунах и замолкает, глубоко вздохнув.       — Его оставил человек. Такой же, из плоти и крови, как любой из нас. С мыслями и чувствами, хотя мы и считаем, что он — чудовище. Но он тоже был человеком. Он умер человеком. Все, чего я прошу — сострадания. Терпения. Уважения. Для тех, кто стал его жертвами, для тех, чья жизнь была сломана. Для тех, кого этой жизни лишили. И все эти слухи, которые распространяются, слова, которые вы произносите, не зная, правда это или нет, злость, которую вы вкладываете в себя по крупицам — все это ваш собственный грех. Рад ли я, что все это произошло? Да. Пути Господни неисповедимы, и если бы не то, что произошло со мной, мы никогда бы не узнали правду.       Честер не отводит глаз от дальней скамейки у самого выхода, на которой сидит Дэйл. Дэйл улыбается. И святой отец знает, что на самом деле его там нет и никогда уже не будет. Дэйл выглядит таким живым, что у мужчины перехватывает дыхание. Дэйл улыбается, и время замирает на какие-то доли секунды, и в церкви остаются только они, друг напротив друга, настоящее и прошлое, правда и ложь. Две стороны одной монеты.       — Дьявол всегда здесь, — Беннингтон делает над собой усилие, чтобы отвлечься, и отводит, наконец, взгляд. — Но в наших силах разрушить его планы. Не уподобляйтесь падшим. Спасибо за то, что пришли сегодня.       Слова благодарности выходят глухими, но громкими в совершенной звенящей тишине зала. Честер отворачивается и уходит обратно на сцену, а за его спиной взрываются возгласы, вспышки камер, просьбы рассказать больше, но мужчина просто уходит за дверь, туда, где его уже никто не сможет удержать.

***

      — Ты выглядишь так, будто ты не здесь, — Майк скрещивает пальцы рук на коленях, и Честер моргает, наконец включаясь в реальность.       — Извини. Я и правда не здесь.       — А где? — брюнет склоняет голову набок. Беннингтон едва улыбается.       — Там, где не нужно принимать тяжёлых решений.       — Насчёт чего?       — Насчёт тебя.       Шинода выдыхает. Честер чувствует себя так, будто снова ступает на тонкий лёд. Шаг влево, шаг вправо — и ты в толще ледяной воды опускаешься на дно без возможности выбраться.       — Честер.       — Майк.       Он выдерживает ту же паузу и тот же тон голоса, не передразнивая, но, пожалуй, пытаясь дать понять, что переубедить не получится. Потому что падре уже все давно для себя решил.       Гори оно синим пламенем.       — Я бы не хотел, чтобы ты вмешивался.       — Почему. Почему ты говоришь мне о своей невиновности, но не хочешь, чтобы я помогал тебе?       — Я не хочу, чтобы ты потерял то же, что и я.       Честер втягивает воздух носом, готовый начать спор. Не эмоциональный и отнюдь не истеричный, как бывает в дешёвых мыльных операх, которые крутили лет двадцать назад по телеку, а конструктивный, спокойно-доказательный и ни в коем случае не переходящий личные границы спор.       Но Майк выглядит, как призрак самого себя. Усталый, бледный, с потускневшим взглядом и опущенными плечами. Майк, улыбка которого вызывает ничего, кроме комка в горле и желания отвести взгляд. Майк кажется слабым и потерявшим действительно все, и себя в том числе. Падре вспоминает его фото, приколотое к стене дома.       — Пути Господни неисповедимы, — Честер кладёт ладонь на его руку, легко её сжимая. — Я лишь хочу поступить по совести, и ты не сможешь меня отговорить.       — Там, где является Бог, обязательно появится Дьявол, — Шинода не убирает руки. Честер смотрит ему в глаза.       Дьявол всегда здесь. Ему хочется ответить именно так, потому что он знает: если Бог является в малых и на первый взгляд незначительных вещах, или даже в больших чудесах, то Дьявол стоит у тебя за плечом каждый день и душит тебя постоянно, без перерывов на перекур или обед.       Но Беннингтон молчит. Потому что вместе с тем ему кажется, что Майк все же отчасти прав.       — Я знаю, на что иду, — Честер спокоен. Он убирает руку, и вместе с прикосновением уходит ощущение близости и комфорта, но мужчина быстро отметает эту мысль прочь. — Но мне нужно знать, доверяешь ли ты мне. Прежде, чем я начну вытаскивать твоих скелетов из шкафа, я хочу знать, есть ли что-то, что мне нужно знать.       Шинода приподнимает уголок губ в полу-улыбке и отводит взгляд. Все слишком сильно изменилось. Честер слишком резко изменился. Теперь он будто чувствует себя свободнее, в своей стезе, или так лишь кажется — он не знает и, увы, не узнает, скорее всего, никогда. Майк качает головой, отрицая любые сюрпризы, которые могут возникнуть на пути священника. Может, потому что он уверен, что его скелеты отнюдь не пылятся в шкафу, а закопаны глубоко в саду, и достать их будет не так уж и просто.       Честер кивает вслед, и его лицо выражает решимость, на которую, честно говоря, мало кто в жизни способен.       — Я должен отдать тебе кое-что, — брюнет поднимается и тянется к краю стола, чтобы зацепить кончиками пальцев потрепанный от времени переплёт книги. Падре наблюдает за его движениями, но так, будто снова он где-то совсем не здесь, через пелену, разбить которую порой невероятно сложно. Святой отец благодарно улыбается, перехватывая крепче обложку Завета, и его лицо вдруг освещается внутренним мягким смирением, какое бывает у людей чрезвычайно религиозных. Шинода, возможно, сказал бы даже - поставивших на кон всю свою жизнь.       — Тебе понравилось?       — Занимательное чтиво, — уклончиво оценивает мужчина, задерживая взгляд на острых скулах собеседника.       Беннингтон смотрит на него снизу вверх, и его глаза настолько же глубоки и темны, насколько может быть глубоким омут с кучей чертей в нем. Майк снова думает, что у падре у самого скелеты не первой давности, и есть шанс, что они закопаны ещё глубже, чем может на первый взгляд показаться.       — Расскажи о себе.       Честер закидывает ногу на ногу, приглаживая ткань брюк на колене, и смотрит на него совсем иначе, чем минуту назад. Шинода выдыхает и снова садится рядом.       — Что ты хотел бы знать?       — Мы можем представить, что мы просто два одиноких незнакомца, встретившихся в баре. Без секретов, тяжести на сердце и чувства вины за все то, что мы неподвластны контролировать.       Майк кивает и улыбается, а потом протягивает руку для пожатия. Ещё одна сделка на один день.       Честер вновь сжимает его ладонь. Сердце тяжело бьётся под плотной костью грудной клетки.       — Я давно не был в баре, — брюнет начинает первым, Честер улавливает каждое его слово, практически не сводя глаз с его лица. Он задумывается, а как Майк выглядит, когда выспится, выпьет кружку горячего кофе, прочитает утреннюю газету, будет чувствовать себя, как дома.       Шинода смотрит на него в ответ, и от прямого взгляда в глаза по спине падре проходят мурашки. Будто в помещении вдруг стало слишком жарко.       — Я говорю, что не пью, и стараюсь не пить, но выходит так себе, — правда слегка колет в ребро, и Честер криво ухмыляется. Ирония его положения в том, что он должен быть максимально честен перед самим собой, но ложь — проделки Дьявола, и отказаться от иллюзии всегда очень сложно. Майк понимающие хмыкает. Беннингтон смотрит на него ещё раз. Так же пристально, как раньше. Словно ждёт чего-то.       — Любишь пригубить крови Христовой?       — Я больше по части виски. И пива, — Беннингтон улыбается, Шинода одобрительно кивает.       — Неплохой выбор. Я тоже по части виски.       — Твоя очередь.       — Я никогда не нарушал закон.       — Никогда? — падре не может сдержать улыбки. — Ничего? Штрафы за парковку, неуплата налогов?       — По долгу службы нельзя.       Честер бросает на мужчину острый взгляд.       — Службы?       Майк меняется в лице, и из непринуждённо-мягкого превращается в настороженно-напряжённого. Он медленно кивает. Беннингтон отводит взгляд на маленькое окошко под потолком.       — Выходит, мы с тобой практически коллеги.       — Я не участвовал в боях, — брюнет отвечает осторожно, будто почуяв нутром, что лёд под ногами тихонько трескает.       — Практически. Ты уверен, что мне ничего не нужно знать?       — Я уверен, что ты не сможешь мне помочь, — Шинода защищается, но и сам понимает, что Честер не из тех, кого это может остановить. Теперь, когда они знают друг друга чуть больше положенного, таких оговорок будет больше с каждым разом.       Честер качает головой и поднимается с места. Библия в его пальцах кажется такой же утонченной, как и сам падре. Будто отражение самой его натуры.       — Время подошло, — в ответ на непонимающий взгляд Беннингтон кивает на часы.       — Кто-нибудь ещё знает о том, что ты делаешь?       — Думаю, люди догадываются, — мужчина оборачивается у дверей. Вдалеке слышны шаги офицера, играющего ключами от клетки, в которую он заточён. — Не стоит недооценивать людей, Майк. Самый глупый может оказаться умнее тебя, а самый терпеливый — стать твоим ночным кошмаром.       Шинода провожает его взглядом до поворота и запрокидывает голову, легко ударяясь затылком о стену.       Почему его все ещё не перевели?       Почему он все ещё жив?