108 тысяч ли

— Мы ведь… сыграем на следующих выходных? — Конечно, Сань Лан, обязательно. Выполним успешно ещё парочку миссий! — Я буду ждать, генерал Хуа. — Се Лянь. Зови меня Се Лянь. Следующие выходные не наступили. Сань Лан после их последнего разговора сорвался в Юнань, нашёл информацию о своих возможных родственниках и захотел посмотреть в глаза тем, из-за кого стал таким. А когда вернулся в Сяньлэ, увидел, как государство утопает в языках пламени, дыме и пыли. Горы трупов и дымящихся роботов, что скрежетали и скрипели на последнем издыхании, усеяли всё вокруг. Корпорации пали, погребя под собой небольшие здания, нижние уровни выглядели так, словно под землю ушли целые города. Если кто-то чудом не попал под обломки и выжил, то добраться до них не было и шанса — одно неосторожное движение и всё провалится глубже, — да и не осталось никого, кто мог бы их вызволить. У Сань Лана — Хуа Чэна — давно все из родни «умерли», и никакие жалкие сбережения, ни чёрт знает каким способом добытая техника не стоили того, чтобы по ним убиваться. Тот, у кого ничего нет, априори не может ничего потерять и завывать от рыданий с жалкой горсткой выживших среди восставших. Только вот он находился там. В эпицентре событий. И если глава государства пал, неужели Се Лянь тоже?.. Хуа Чэн покачал головой, отгоняя непрошенные мысли, и бросился напролом: расталкивая раненых выживших, обдирая одежду об обломки, перепрыгивая балки и роботов, он мчался вперед как умалишённый. «Не может быть». Юноша вглядывался в лица, приседал около каждого трупа, чтобы раз за разом поддерживать теплящуюся в груди надежду о том, что Се Лянь жив. Глаза слезились от дыма и гари, в носу щипало, сердце колотилось в груди так сильно, будто желало раздробить рёбра в крошку, дыхание сбилось, во рту пересохло. Кровь стучала в висках, раздражая до невозможности, заставляя отчаяние в глубине души всколыхнуться впервые за долгое время. Хуа Чэн знал, знал о перевороте, который планировался, знал каждого участвующего в нём по имени и фамилии, как и общие факты. Он взломал их сеть, слышал всё о запланированных перемещениях и собирался выступить вместе со всеми, рискнув всем, только потому что он был среди них. И вот, так глупо споткнулся о прошлое в последний момент, пустив происходящее на самотёк и понадеявшись вернуться в срок. Как же наивен он оказался! Кто-то подхватил его с обеих сторон под локти, грозно вопрошая над ухом: — Бунтовщик?! — Я только вернулся! — упрямо затрепыхался в хватке юноша, пытаясь отбиться, продвигаясь дальше, игнорируя надрывный скрип едва уцелевших построек, готовых осыпаться на месте. — Билет! Едва соображая, Хуа Чэн на автомате предоставил необходимое — ярко вспыхнули красные цифры, показывая прибытие в Сяньлэ около десяти минут назад. — Непричастных отправьте в Юнань, арестованных протестантов — в тюрьму Хунань, — распорядился один из поймавших, изучив предъявленный билет. Юноша, всё это время упирающийся и вырывающийся, готовый погибнуть под обломками павшего государства несмотря ни на что, вдруг утихомирился и хрипло спросил: — Кто среди арестованных? — Эта информация не разглашается. Не успел он вновь начать бороться, как один из андроидов в белоснежном медицинском халате ловко ввёл ему в шею убойную дозу снотворного. Мир вокруг очень скоро потемнел, конечности налились свинцовой тяжестью и обмякли. Сознание угасло. Государство Сяньлэ пало после того, как народ его объединился и выступил против наступившего кибербудущего. Ход времени нельзя нарушить и повернуть вспять. Большинство погибло, оставшиеся в живых единицы стали прятаться от правосудия. Весть о бунте достигла других государств и каждый в народе Сяньлэ стал особо опасным преступником. Хуа Чэн не успел найти Се Ляня прежде, чем того арестовали. Ему оставалось лишь надеяться, что тот не находится в списке погибших, ведь прошло очень много времени, прежде чем в сети появился список убитых и случайных жертв после произошедшего переворота.

***

Хуа Чэн родился и вырос в трущобах. Его рождение выпало как раз на момент активного расцветания эпохи технологий, когда уровни заканчивали своё строительство, а на высоких обосновывались люди побогаче, положением повыше или имеющие полезные связи. Его семья была из бедных, денег и на еду-то не хватало, что уж говорить о том, чтобы забраться повыше! Поразительная разница: государство то же самое, а вид на окружающий мир как со дна осушенного колодца. Грязь хлюпает под ногами, затхлость пробирает до костей, дышать нечем, а наверху дразняще «улыбается» полумесяц средь звёздного неба. Он там, высоко, на свободе. Ни от кого не зависит и ни под кого не подстраивается, ни перед кем не обязан становиться на колени, и ему не нужны связи, чтобы остаться на своём месте. В детстве Хуа Чэн считал небо, простиравшееся высоко-высоко над ним, — чудом, чем-то мифическим, невообразимым. Он любил карабкаться по деревьям, чтобы стать чуточку ближе к небу, как любил и забираться на другие уровни — на те из нижних, на которые допуск при их обстоятельствах имелся, и на те, на которые тот едва ли появился бы, но риск манил к себе лучше любой конфеты. Вскоре небо вдоль и поперёк рассекли «мосты». Он словно родился в большой подземной деревне, оснащённой весьма современно и отделанной под все человеческие удобства. Казалось бы, куда лучше? Было. Современнее, удобнее, необыкновеннее. Чудеса технологий будто не имели границ. И Хуа Чэн правда относился к этому с глубоким равнодушием, ему неоткуда было родиться избалованным на нижних уровнях, средь неоновых вывесок, перевёрнутых в переулках древних грузовичков и аромата никотина. Было всё равно, пока родители от такой жизни не спились, пока отец не начал избивать мать, которая начала срывать свою злость и обиду за побои на родном сыне. Мальчишка мог дать отпор, он с детства был крепок и силён, пусть и выглядел хилым и болезненно-бледным из-за постоянного недоедания. Только вот рука в то время на маму не поднималась, поэтому он уходил из дома, избегая побоев, чтобы нарываться на хулиганов, против которых имел возможность защититься. В один из дней девятилетний мальчишка вернулся в квартиру поздно вечером и осознал, что родители собрали вещи и пропали. Не осталось ни одного напоминания о них, кроме обстановки, не раздавались приглушённые голоса на кухне, не шумел телевизор в гостиной, а мамин мелодичный и счастливый смех навсегда потерял шанс зазвучать вновь. В Хуа Чэне долгое время копилась обида, разрасталась подобно буйному лишайнику, готовая перерасти в ненависть к родным, перекрыв понимание к ним. Он даже не успел надеть вновь кроссовки, которые небрежно стянул при входе, развернулся и босиком бросился по холодным ступеням вниз, на улицу, голыми ступнями ощущая холод и шероховатость асфальта. Озираясь по сторонам загнанно, тяжело дыша в с трудом сдерживаемой панике, мальчишка не знал, в какую сторону ему броситься. Сумерки опустились на город, неоном осветились улицы, а ребёнок неприкаянно бегал то в одну сторону, то в другую, натыкаясь на соседей или знакомых, расспрашивая. Минуло за полночь, когда со сбитыми в кровь пальцами и пятками Хуа Чэн вернулся домой, уже по пути на этаж услышав сочувственный шёпот: — Бедный мальчик, говорят, его родители сбежали в Юнань, не выдержав притеснения… В тот момент всё стало неважно. Понимание? Те его крупицы, что удавалось сохранять столь долго, осыпались пылью, освобождая место для неподдельной ненависти, вспыхнувшей в груди самым настоящим пламенем. «Технический прогресс, значит? Тогда я заставлю вас пожалеть о том, что вы оснастили нижние уровни всем для того, чтобы ваша выстраиваемая система рухнула», — зло подумал Хуа Чэн, припомнив всё-всё, что слышал по новостям краем уха прежде. Маленький и хилый мальчик, которого задирали другие дети и бросили родители, вырос и стал сильнее, разобрал едва не по деталям каждый современный гаджет, протянул руки к искусственному интеллекту, пока не добрался до чипов и охватившей всё государство Сяньлэ сети. Он прыгал по уровням, взламывая коды доступа, срывал сделки с поставщиками нового оборудования. Менять что-то было поздно, но вставить палки в колёса стало делом принципа. Хуа Чэн стал одним из хакеров, он проникал в личные сети, подслушивал разговоры, заметал следы своего присутствия, продавал полученную информацию и выживал. Он затерялся средь неонового света и давно не смотрел в небо, не стремился к нему. Его свобода ныне заключалась лишь в одном.