108 тысяч ли

3034 год, Государство Хунань.

Неоновый свет — это классика. У Се Ляня до сих пор перед глазами рябило от множества вывесок и подсветок, которые неизменно преследовали его повсюду, куда бы он ни шагал и ни поворачивал голову. Их путь из Сяньлэ в Хунань занял около четырёх дней, ведь чудо-пути, пролегающие на воздушных линиях, пришли в негодность после переворота, а само государство было достаточно обособлено от других. Настолько, что и деревушек рядом не водилось, хотя толку в этом бы не оказалось: сейчас те разрушены, а будь иначе — транспорт бы при этом быстрее, чем кто-нибудь из скота, не ходил. Стражи Хунань, получив по сети весть о том, что в Сяньлэ огромный переворот, отправило подмогу в лице андроидов, да только пути не пропустили их — благодаря стараниям бунтовщиков, — и когда они добрались на импровизированном транспорте, уже оказалось поздно. На нём же, получив приказ, синтетики добирались обратно уже с пленниками. Суд посчитал их за особо опасных преступников и торжественно «даровал» пожизненное заключение, аргументировав это тем, что причина, сподвигнувшая людей пойти против власти, прибегнуть к убийству и разрушению, не искоренима. Пока технологии набирают обороты, они не успокоятся, а значит скоро падёт и Хунань, и другие государства, а ныне бунтующие привлекут в свои ряды новых недовольных, которые не решаются показываться без такой решительной поддержки. Только вот пожизненным не обошлось. Периодически вместо завтрака в камеру приходили андроиды, хватали одного или нескольких человек и уводили. Долгое время оставалось загадкой: куда же? Но когда в тюрьме стал назревать ещё один бунт среди всех, кто был приговорён к пожизненному, сопровождаемый возмущениями «чем они лучше, что их освободили?», стало известно, что уводили их на смертную казнь, сокращая количество голодных ртов и отчасти освобождая камеры для других преступников. — Вас всё равно нынешний мир обидел, так зачем жить? — аргументировали андроиды, и против столь железной логики заключённым было нечего возразить. Зато напряжение стало нарастать. О датах казни никогда не предупреждали, как и о том, кто же станет следующим и каким образом его лишат жизни. Люди начинали бояться, особо впечатлительные надумывали себе столько, что по ночам с криками просыпались от кошмаров. И эти крики были столь отчаянные и громкие, что слышались сквозь надёжные стены. Те, кто впадал в панику, становились буквально невыносимы: будучи постоянно на взводе, они могли разозлиться на то, что их едва задели плечом, и непременно заходились бранью или ввязывались в драку. Те, кто смирился со своей участью, ходили подобно бледным привидениям, почти не говорили, смотрели куда-то насквозь, из-за чего Се Ляню, наблюдающему за ними, иногда казалось, что они не в тюрьме, а под ежедневными пытками. Физическими и психологическими, превращающими человека в овоща, ведь как же довести себя надо, чтоб походить на живой труп? Такие заключённые умирали сами, от истощения: впадали животы, выпирали кости, одежда висела мешком, под глазами залегали тёмные круги. Из-за внутреннего перенапряжения они не могли заставить себя поесть, привести в порядок, иногда терзались бессонницей, что быстрее сокращала их дни. Раздумывающий над этим Се Лянь всё гадал: неужели лучше умереть от истощения, чем ждать неизвестности? Существовали и те, кто не смирился и внутренний воинственный дух не растерял. Этакие паиньки внешне, ищущие способы слинять из тюрьмы всеми правдами и неправдами. Людей в качестве надзирателей практически не держали, а андроидов подкупить было нечем, зато появилась уйма времени изучить их, обустройство камеры и тюремные коридоры, когда их пару раз на неделе выводили для успокоения нервов посмотреть что-нибудь в общий зал. Всё-таки бунтовщики являлись теми, кто не имел права свободного передвижения по тюрьме, как и некоторая часть преступников, потому их запирали по двое и не выпускали. Се Лянь не знал, какие были тюрьмы много лет назад, но то, что он лицезрел сейчас, больше походило на хорошо обставленную комнату. Довольно убранную, с одинокой полкой на противоположной от двухъярусной кровати стене, где в ровную стопочку было составлено несколько книг. Даже коврик удосужились постелить и мизерный санузел, стенка которого мягко уходила в сторону при открытии, обустроить! Человек же, заключённый вместе с юношей, был много старше. Как-то раз Се Лянь спросил его: — Отчего же Вы так восхваляете обычный матрас, на котором спите? И мужчина, хрипло рассмеявшись, поведал, что в момент первого заключения, когда лет ему было примерно как Се Ляню сейчас, он спал на разваливающихся и надрывно скрипящих кроватях, пружины которых впивались в спину сквозь потрёпанный тонкий матрасик — пыльный, убитый временем, весь изодранный. Толку от него было, как от постеленного на пол полотенца, — никакого. Наслушавшись об ужасных условиях прежних тюрем, Се Лянь так и остался сидеть, раскрыв рот от удивления. — А что до тебя, юноша? — с лукавым блеском в глазах осведомился мужчина. Он не относился к числу тех, кто устроил переворот в Сяньлэ, да и вовсе был жителем Хунань. Выживших из народа первого государства вместе не селили, уменьшая риск тюремного заговора. — Ты кажешься очень благопристойным и воспитанным. Как ты оказался здесь, так ещё и на пожизненном сроке? Се Лянь некоторое время помолчал, перевёл взор на стену, словно бы воспоминания произошедшего капля за каплей всплывали в памяти. Прошло всего три года с тех событий, а стойкие и такие реальные ощущения не пропадали. Будто кровавые, подернутые дымкой картины находились в шаге от него, стоит только руку протянуть. — Я был среди тех, кто устроил бунт в государстве Сяньлэ, чтобы прервать создание андроидов и дальнейший прогресс. Мой отец был главой, я никак не мог за разговорами донести до него, что нужно если не прекратить всё это, то хотя бы сбавить обороты, дать народу свыкнуться. Сосредоточиться на повышении качества уровня жизни тех, кто остался на нижних уровнях… А то и вовсе закрыть их, переселив проживающих наверх, — Се Лянь горько усмехнулся и покачал головой. — Он не послушал тебя, верно? — догадался собеседник. — Верно. И тогда я подумал, что если буду участвовать в бунте, то он поймёт серьёзность моих намерений и осознанность предложений. Я не знал, что всё выйдет так масштабно. Думал, он уступит и пообещает народу то, чего они желают, ведь мы вместе всё планировали. Я лично слышал, что никто не хотел излишней жестокости и все надеялись, что власть отступится, примет условия, на корню пресечёт столько убийств. Се Лянь свёл брови к переносице, нахмурившись. Уголок его губ неуловимо дрогнул, отчего собеседник вновь выдвинул предположение: — И, конечно же, здесь тоже вышла промашка? Юноша кивнул, качнул головой, словно отгонял жуткие картины, и продолжил свой рассказ не сразу. — Он видел меня в рядах выступивших, мы гурьбой пробились на самый верхний уровень. Глядя мне прямо в глаза, отец отдал приказ убить всех возмутителей порядка. Андроидов оказалось больше, чем по пути к цели, а с нами было подавляющее большинство с нижних уровней, слабо вооружённых. Столько крови… я видел впервые в жизни. И пока пытался прикрыть своих от атак, умоляя отступить…  — Прекратите! — надрывно и громогласно прозвучало сквозь воинственные кличи и возгласы боли. — Нам не добиться желаемого! Никто не желал слушать, отталкивая прочь локтями, обтаптывая ноги. — Даже если истребим этих андроидов, они создадут новых! Вы зря погибнете! И снова толчок. Се Лянь увернулся от атаки со спины, отскочив в сторону, обернулся, краем глаза заметив за плечом очередного нападающего, и увидел, как один из прорвавшихся восставших, подскочив к его отцу, резким взмахом перерезал ему горло. Лезвие без труда рассекло тонкую кожу, кровь брызнула во все стороны, а тело главы государства обмякло, с глухим стуком упав на пол. Перед смертью отец смотрел прямо на него. И в угасающем взоре его угадывались непонимание, неверие и осуждение. Он не ожидал предательства самого близкого человека. «Я разочаровался в тебе, Се Лянь», — сквозь собственный крик, прозвучавший громче всех воплей сражающихся, прозвучал в голове голос отца. В тот момент юноша не понял, был ли то последний огонёк рассеивающейся души или сообщение, отправленное по личной сети. — Я соболезную твоей утрате, — участливо произнес Цзюнь У — его сокамерник. — Иногда нам, взрослым, стоит прислушиваться к своим детям и не сводить все их слова к детскому лепету. Мужчина мягко улыбнулся. И Се Лянь, лицо которого посуровело и побледнело после собственного рассказа, перестав казаться юношеским, отразив во взоре всю боль и тяжесть тех событий, заметив улыбку, не смог сдержаться. Он улыбнулся в ответ — искренне и печально. — Тогда мне казалось, что мы убиваем андроидов, и я ни о чем не сожалел, только… Когда нас выводили из города и я увидел раненых, горы трупов тех, кто не участвовал, но оказался погребён под разрушившимися постройками, я понял, что своими руками убил множество невинных людей, — горечь звучала в голосе юноши. — Я лишился отца, скорее всего моя мать не выжила под завалом. Только после потери семьи ко мне пришло осознание того, как это страшно и больно. Думая о всех тех, кто по моей вине тоже лишился родных, в полной мере зная теперь их боль, я не могу избавиться от страха. «Страха того, что их кровь на моих руках», — остаётся неозвученным. — Не забывай, ты был не один и не ты всё придумал, — спокойно заметил Цзюнь У. — Однако, ты поддержал эту задумку. Пусть в благих целях, но совершённую ошибку это не оправдывает. — Я понимаю, — Се Лянь пристыженно опустил голову, прикусив нижнюю губу. Горький ком встал в горле. С тех пор, как всё случилось, он не позволял себе проявления эмоций, потому что если бы он расклеился, что стало бы с остальными заключёнными по пути в Хунань? Им предстоял суд и непредсказуемый приговор, а в таких обстоятельствах потеря воинского духу — самый ужасный удар по самому себе. — Мой тебе совет: не взваливай на себя чужие промахи, юноша. Тебе всего двадцать, а ты гребёшь в одну кучу и свои беды, и проблемы окружающих. Нельзя себя так изводить. Се Лянь ничего не ответил, лишь кивнул благодарно и поднялся с края чужой кровати, поднимаясь к себе на второй ярус. Закрыв глаза, он жаждал больше всего на свете провалиться в сон и забыться, но стоило смежить веки, как сразу появлялись кровавые картины, проносились, безжалостно изрезая сжимающееся в груди сердце. Цзюнь У заменил ему отца: выслушивал и поддерживал, обсуждал с ним книги, делился любимыми вкусностями, что очень-очень редко приносили к общим порциям, много рассказывал о прошлом, поведал о малоизвестных фактах некоторого оружия, когда узнал о заинтересованности Се Ляня в нём. Прошёл год. За примерное поведение мужчину досрочно выпустили, и камера опустела. Тогда юноша поймал себя на мысли о том, что так мало узнал о нём, столько всего не обсудил и не успел поблагодарить за всё, что Цзюнь У сделал для него.