108 тысяч ли

В ту ночь они проговорили почти до утра, обменялись новыми событиями в жизни, насколько это таковым можно назвать. У Се Ляня каждый день происходило одно и то же, а Хуа Чэн о новом отзывался обобщённо и туманно, вновь и вновь переводя стрелки на старшего, желая слушать его истории — не из настоящего, так из прошлого. Для него этот факт оказался совершенно неважным, лишь бы мужчина говорил и как можно больше. В итоге всё свелось к обсуждению игры, в которой они познакомились, и когда Се Лянь рассказывал свою историю и достижения, то ловко подловил Хуа Чэна, который в данном случае мог поведать куда больше него. Тот перестал упрямиться, поделился всеми приключениями, как там обстоят дела на уровнях выше, какие боссы и игроки, что с экипировкой и какие особенности орудия. До сего момента Се Лянь не помнил, честно говоря, практически ничего из того, что касалось того времени, но когда они затронули эту тему, всё стало всплывать довольно ярко и красочно, подробно. Се Лянь припомнил и Бань Юэ, что ненароком вышло вслух, и невольно задался вопросом: как же она там? Постигло ли её государство та же участь? Или за минувшие годы оно всё ещё не особо преуспело в своём переходе в «кибербудущее»? А может, Юнань всё-таки поглотило его? Тогда Сань Лан невзначай заметил, что он очень много говорит и рассуждает о той девчушке, и в шутливой манере — в шутливой ли? — возмутился, что вот о нём он столько не спрашивал и даже не интересовался: ни где живёт, ни как складываются обстоятельства. Се Лянь сконфуженно отшутился в ответ, а про себя подумал: «тебя расспрашивать очень неудобно, Сань Лан». Так ещё и он остался единственным человеком, с которым можно пообщаться в этой дыре. Оттолкнуть его, и что дальше? Мало того, что более погано себя почувствуешь, так и от одиночества загнёшься раньше, чем до смертной казни доживёшь. Раньше неизвестность очень давила, заставляла каждый день просыпаться с вопросом: неужели мой последний день будет сегодня? Минута за минутой, час за часом, день за днём. Чем дольше давит, тем более равнодушно начинаешь относиться к своей участи, если, конечно, не сходишь с ума. Вот и Се Лянь перестал придавать значение жизни, он всё равно застрял здесь: нет теперь ни самосовершенствования, ни новых открытий, ни родни, ни друзей. Даже если умрёт предстоящей ночью, что он от этого потеряет? Куда хуже было жить, ничему себя не отдавая, ничего не постигая, не исследуя мир. Да что там — мир! Он и в себе разобрал по полкам всё, что осталось с ним с юношеских лет, и теперь, за отсутствием перемен под влиянием обстоятельств, без получения опыта, он невольно увядал. Правда не делал из этого катастрофу, как некоторые заключённые, не нервничал и не доводил себя до обезвоживания. Все дни для него просто слились в единый беспрерывный поток, который жаждет унести вперёд, да только дерево, преградившее путь и надёжно застрявшее, не пропускает. Так ты и бьёшься об него раз за разом, как в глухую стену. Се Ляня немного даже забавляла ситуация, в которой он оказался. С детства удача ему не благоволила, словно бы говорила тем самым: ты сын главы государства, обосновался на верхних уровнях, для тебя все дороги открыты — исчерпан твой запас, хватит. При таком раскладе он должен был оказаться первым в рядах казнённых, да только вот продолжал жить. А когда сам на себя бессознательно чуть руки не наложил — подоспел Хуа Чэн, как будто чувствовал, что, не появись он сегодня, другого шанса не выдастся. Не то удача решила посетить мужчину, не то это вовсе не она оказалась, а нечто другое надеялось выбить его из колеи. Промучить много-много лет с чувством вины, чтоб умер он, терзаемый самыми самокритичными и самоуничижающими мыслями. Не сказать, что таковых у Се Ляня и сейчас не водилось. В безысходности и без дельного занятия ему только и оставалось, что думать о прошлом, о себе, о потерянных перспективах и о смысле жизни. Вообще, когда его настигали мысли о «высоком», мужчина находил это невероятно смешным. Что он успел повидать и узнать за свои семнадцать лет? Это как размышлять о том, какая вкусная баоцзы, ни разу прежде её не пробуя. Поэтому собственные думы и занимали, и развлекали одновременно. Но при всём своём «позитивном» настрое — в сравнении с другими пожизненно заключёнными преступниками — он всё же чувствовал себя мертвецом. Интерес к жизни пропал, пользы он никакой не приносил, лежал большую часть дня, есть стал очень мало, просто перестав испытывать чувство голода — не ешь он вовсе и не дыши, так действительно бы стал мертвецом. Да только что-то в почти мёртвой оболочке ещё теплилось: живое, поистине маленькое и такое хрупкое, отчаянно сияющее. Разрушь его, погаси, изничтожь — ничего не останется, кроме холодного и тёмного, по-настоящему мёртвого. Се Лянь не мог определить, что же такого неумолимого в нём осталось. Надежда ли? Воинский дух, продержавшийся целых двенадцать лет? Нет, вовсе нет. Как он не прислушивался к себе, но нечто, существовавшее в нём, притаившееся под сердцем, отзывающееся в ритм его биения, не подходило под эти предположения. Знал лишь, что когда вчера услышал голос Хуа Чэна, то самое «живое» встрепенулось и словно увеличилось в размерах, засияв ярче. Будто то, что хранилось в нём, являло собой веру в кого-то… определённого? И стоило на утро не прозвучать чужому голосу, как оно сжалось, кольнуло где-то за сердцем. Мужчина покачал головой, тщательно вытирая лицо от воды. Такого просто-напросто не могло быть, он никогда не знал Сань Лана. И при всей участливости к людям уж точно не имел привычки привязываться к ним за пару-тройку часов разговоров. Причём настолько, чтоб в вопросе заключения или жизни и смерти видеть в них опору и спасение. От мыслей его отвлёк приятный аромат: окошко, встроенное в дверь, приподнялось, являя поднос со свежими и горячими рисом с курочкой. Се Лянь в удивлении приподнял брови. Порция оказалась без пяти минут приготовленной и щедрой, им таковые отродясь не давали. Вечно блюда были уже остывшие, иногда засохшие, а порции — небольшими, мяса так много и вовсе не накладывали. По утрам стабильно приносили пресную кашу, иначе не бывало. Так чего вдруг сегодня на завтрак иначе? У них повара сменились? Кто-то перенастроил андроидов? — Ай, к чёрту! — отмахнулся Се Лянь. — Какая разница, если это вкусно? Аппетит проснулся от одного только аромата, мужчина сглотнул непроизвольно, забирая поднос, уже не замечая, как бесшумно закрывается окошко, налетая пока горячее и управляясь в считанные минуты. Неважно, какой сегодня день, праздник или как там звёзды сложились! Даже если они решили проводить казнь путём отравления — без разницы. Умереть после вкусной трапезы не так уж и плохо. — Приятного аппетита, гэгэ, — раздалось в голове. Се Лянь чуть было не подавился, кашлянул и мысленно ответил: — Ты тоже завтракаешь? — Нет, мне не хочется. Тогда мужчина собирался поинтересоваться, как же он узнал про завтрак, а после осознал, что вряд ли для кого-то существовал секрет тюремного приёма пищи. — Признаться, я думал, что ты померещился мне вчера. Хуа Чэн коротко рассмеялся. — Побольше веры, гэгэ. Такой шум просто не может померещиться! — говоривший выждал некоторое время и осторожно поинтересовался. — Ты когда-нибудь пытался сбежать отсюда? Се Лянь, выставив поднос у окошка, задумчиво отозвался: — Как-то я видел, как лазерная вспышка пронзила тех, кто пытался бежать. Андроидов очень много и действуют они оперативно, мимо них почти невозможно проскользнуть, разве что в некоторые промежутки времени. Соответственно, бежать, когда выводят из камер, затея крайне глупая. Всё будет кончено, не успеешь ты и на пару чжанов отскочить. А чтобы выбраться в другое время, необходимо узнать код от камеры, чего мне так и не удалось. Стены глушат тихий писк кнопок, — мужчина пожал плечами. — Поэтому не пытался. Послышалось тягучее «кхм», Се Лянь смог уловить, как постукивают нервно кончики пальцев по столу, его собеседник явно впал в тягостные раздумья. При этом он, очевидно, пару раз приоткрывал губы, собираясь что-то предложить, и так и не решался. Се Лянь прикрыл глаза, воскрешая в памяти образ симпатичного юноши в развивающемся красном одеянии с серебристыми наручами. Вспомнил, как ветерок трепал его чёрные, как вороново крыло волосы, и какое озорство отражалось в янтарном взоре. Он понимал, что Хуа Чэн знает больше него, и ответ на заданный вопрос не стал для него удивительным открытием. Ещё в их первую встречу он показал себя весьма отважным малым, пусть то и было в игре. Если сейчас, после смелого взлома системы безопасности, он собирался что-то предложить и не решался высказать, причина могла быть одна. Он боялся. Не за себя, а за него. Се Лянь мягко улыбнулся, удерживая чужой образ перед глазами, и приоткрыл губы. Их голоса прозвучали одновременно. — Сбежишь со мной? — Я сбегу с тобой.