108 тысяч ли

После услышанного Сань Лан замолк, и более его голос не звучал в голове Се Ляня. Прошёл час, второй, третий — никаких признаков связи не было выявлено. Мужчина и сам пытался связаться с ним при помощи личного кода, но сколько ни звал — ответа так и не последовало. Ситуация взволновала не на шутку. Сначала ему подумалось, что младший и впрямь попробовал вызволить его в то же самое мгновение, как заполучил разрешение, был пойман и убит на месте. После он заволновался о том, что брешь в системе безопасности раскрыли и заблокировали сеть вновь. Спустя время к нему никто в камеру так и не заявился, кроме андроида, забравшего поднос, потому второй вариант пришлось отмести прочь. В итоге Се Лянь склонился к тому, что просто начал сходить с ума. В самом деле, разве такое бывает в жизни? Чтобы толком не знакомые с тобой люди, как чёртовы супергерои, взламывали тюремные системы, находили тебя ни с того ни с сего, не имея никаких наводок, так вдобавок предлагали побег, что иначе кроме как «давай попробуем сохранить при этом жизнь» не звучало. Нет-нет-нет, всё это невозможно, шанс один на миллион, и Се Ляню он выпасть никак не мог. Живи он как в сказке — события прошлого и вовек бы не случились. Мысль о собственном помешательстве очень его расстроила. Неужто два дня беседовал сам с собой в голове и придумал такие необыкновенные события? Казалось, не осталось ничего, что ввело бы его в состояние печали, ведь положение дел давно обстояло печальнее некуда. А нет, осталось. И ударило под дых в момент, когда ожидал этого меньше всего. — Сань Лан, Сань Лан, — мягко звал в пустоту Се Лянь, взор его потух. Сердце гулко билось в груди, кровь стучала в висках. — Почему ты стал моим помешательством? Я всегда думал, что это будет отец. Что когда-нибудь он станет моей галлюцинацией. Сначала будет стоять ночами в углу, глядя в мою сторону, с каждым днём становясь ближе на несколько чжанов, пока наконец не сомкнет руки на моей глотке, сдавливая пальцами, постепенно отнимая кислород, чтоб в итоге рывком сломать шею, — краткий и усталый смешок. — Тогда-то я бы в полной мере прочувствовал всё его разочарование во мне перед смертью, боль и ужас, которые он испытывал в последние секунды жизни. Он бы воздал мне собственноручно по заслугам. Так почему я заполучил честь столкнуться с тобой? Ты ведь даже не истязаешь меня. Ложь. Наглая и неподдельная ложь. Хуа Чэн истязает его, дразнит то жалкое живое, что осталось внутри, заставляет вверх воспарять при своём появлении, и с грохотом падать вниз, больно ударяясь об землю, когда не даёт ничего о себе знать. Се Лянь бы предпочёл задохнуться, метаться в агонии, судорожно хватать ртом воздух, дергаться и биться, цепляясь пальцами за фантомные руки, чем бесконечно заполучать веру и лишаться её через мгновение. Такова цена ошибки, которую он совершил в прошлом? Когда к вечеру отчаяние мужчины достигло предела, готовое вылиться в нечто непредсказуемое: буйство или мазохизм, дверь вдруг бесшумно открылась. Отбой пробил с час-полтора назад, если кто-то и заявился к заключённому в такой час, то скорее для того, чтобы под покровом ночи сопроводить на казнь. Се Лянь не сопротивлялся, последние силы истратил на метания целый день по камере в попытке призвать свою шизофрению обратно, потому подошёл без истерик и упрямства, вытягивая руки перед собой, чтобы ощутить холод наручников на запястьях. К его всеобъемлющему удивлению, никакого холода не почувствовалось. Некто цепко схватил его за руку, вытянув в коридор, и закрыл без единого шороха дверь, припустив вперёд, резко завернув в небольшое помещение со свободным доступом — кладовку. Только тогда Се Лянь смог осмотреться. Мужчина, пришедший за ним, был на полголовы выше, одет в простую и свободную белоснежную рубаху и чёрные джинсы. Волосы цвета воронова крыла, и когда незнакомец обернулся, можно было заметить маленькую и аккуратную косичку. Подняв взгляд, Се Лянь столкнулся с чужим, янтарным, настороженно поблёскивающим в полутьме взглядом. Черты лица показались ему очень знакомыми, несколько резче, чем тогда, в игре, но… человек перед ним определённо оказался Сань Ланом! Правда один глаз его скрывала повязка, что ничуть не делало его менее привлекательным, напротив, добавляло шарма. Поразительно! — Гэгэ, — Хуа Чэн отпустил его руку и повернулся спиной, опустившись на корточки, чтоб Се Лянь смог забраться ему на плечи. Сверху мужчина наконец заметил лаз в вентиляционную шахту. «Так вот, как Сань Лан проник сюда», — догадался он. Наверняка и датчики движения отключил. Забравшись первым, Се Лянь протянул руку, помогая залезть Хуа Чэну, и они вместе, на четвереньках, едва не ударяясь макушкой об потолок, поползли вперёд. Младший сразу предостерёг: — Не запутайся в проводах, кое-где они почему-то торчат. Подобное являлось недопустимым, но здание тюрьмы было старым, и если поверхностно его и отделали на современный лад, вызывая у заключённых уже иные впечатления, то внутренне, если копнуть глубже, — легко увидишь упущения тех времён, на которые наверняка решили закрыть глаза. Хунань, будучи маленьким государством, о таких мелочах столь старательно не пеклось. До первой развилки Се Лянь полз вперёд под указания Хуа Чэна, в ближайшем разветвлении он посторонился, выслушав указания о том, какой ход им нужен, чтобы занять другой, пропустил своего спасителя и пристроился за ним. Что в игре, что в жизни Сань Лан приходил ему на помощь с такой лёгкостью и бесстрашием, словно это ничего не значило. Не в силах больше сдерживать мучавший его вопрос, старший негромко спросил: — Почему ты совершаешь такие рискованные поступки для чужого человека? — Ты мне не чужой, — ответ последовал, пусть и не сразу. Прерываемый лишь шорохом одежд, Хуа Чэн неторопливо продолжил, не оборачиваясь. — Ты наверняка не помнишь, гэгэ, но семнадцать лет назад ты играл с мальчишками на нижних уровнях. Спускался почти ежедневно, раз за разом терпеливо объясняя охранникам, что это твоя воля. Твой пропуск действовал на любом уровне, поэтому воспрепятствовать никто не мог, — младший тихо усмехнулся. — Мы познакомились, когда я упал лицом в грязь, с изодранными на коленях джинсами, в синяках, с разбитой губой. Меня пнули, не давая подняться, и когда я хотел вскочить на ноги, хорошенько дав сдачи, вдруг появился ты. Посреди старого района нижнего уровня, в богом забытом месте, в грёбанном колодце, а не городе, среди измазанных детей… Ты, в белоснежных брюках и выглаженной рубашке, возник передо мной, закрывая спиной и отбивая удар другого мальчишки.  — Если кто-то из вас обидел другого, конфликт стоит решать один на один, раз вести диалог не можете, — юношеский голос прозвучал очень строго. Хуа Чэн поднял голову, неторопливо вставая на ноги и утирая краем рукава грязь с щеки. Ярость, готовая вспыхнуть в хиленьком теле, угасла по щелчку пальцев, не оставив после себя ни следа. Мальчишки, увидев кого-то старше их, быстро струхнули и даже не попробовали объясниться — сразу рванули наутёк. Да и неудивительно! На шее прибывшего висел жетон, на котором поблёскивала голубая звезда — знак человека с высоких уровней. Объединившись и накостыляв ему за компанию, кто знает, как жестоко бы они поплатились, ведь считались неравными, недостойными! Хуа Чэн проводил их долгим взглядом, почувствовав тем временем на себе чужой, со стороны. И медленно полуобернулся, взирая на своего «рыцаря». Их разница была всего в три года, но из-за состояния младшего казалось, что лет шесть. — Где у вас аптека? — приподняв уголки губ в тёплой улыбке, спросил юноша. Младший едва дар речи не потерял, взирая на человека в белоснежных одеяниях с немым восторгом, словно само божество предстало перед ним. Дети всегда впечатлительны, легко подвержены эмоциям, особенно в моменты, когда их яростно загоняют в тупик, пытаются сделать беззащитными. В момент отчаяния тот, кто заступится за них, прикроет, станет настоящим героем из сказок, которые им зачитывают на ночь. Се Лянь, появившийся как гром среди ясного неба, выплыв из ниоткуда, сохранив радушие и при этом защитив, не нанеся никому травм, конечно же показался ребёнку необыкновенным. Не хватало только доспехов и меча для полноты картины. Мальчик не растерял воинственный дух, но явно присмирел, явил собой воплощение сдержанности и спокойствия, благодарно кивнул и молча уверенным шагом направился вверх по улице. Он и подумать не мог, что юноша искал аптеку не для себя, а для помощи ему, поэтому, когда Се Лянь нагнал его, уходящего прочь, с возгласом: — Погоди! Хуа Чэн немного опешил. Остановившись и обернувшись, он увидел, как взволнованно смотрит на него старший. Подбежав, тот присел на корточки, обтёр влажными салфетками лицо, руки и колени, обработал перекисью ссадины и налепил пластырь. — Так-то лучше, — улыбнулся несколько облегченно Се Лянь, оглядев мальчика с ног до головы. — Больно? Младший покачал головой. Ему не больно, привык. — У тебя есть и давние синяки. Это не первый и не последний раз произошло, верно? Утвердительный кивок. — В следующий скажи им, что если поднимут руку, то *Сяньлэ-гэгэ разозлится и проведет с ними десять часов воспитательных работ! — Хорошо, Сяньлэ-гэгэ, — наконец заговорил с ним Хуа Чэн. — Благодаря тебе все хулиганы нижних уровней присмирели, образумились. Ты занимался нашим обучением, рассказывал легенды, разъяснял особенности тех или иных устройств, о которых сам успел узнать. Меня и вовсе научил рукопашному бою, — подводя рассказ к концу, поведал Сань Лан. — После ты перестал появляться, а мне понадобилось время, чтобы изучить сеть и найти тебя. Я знал о перевороте и хотел участвовать в нём вместе с тобой, но вынужден был покинуть Сяньлэ. Когда вернулся, то вновь потерял тебя. Воспоминания о более далёком прошлом смазано всплывали в памяти, постепенно преобразовываясь, набирая чёткости, поражая звучанием детских голосов и смеха. Се Лянь помнил, задвинул всё на задворки сознания, но никогда не забывал того смелого мальчика. Он выглядел младше своих лет, звал себя «Хун-Хун», только вёл себя старше своих ровесников, легко всему обучался, схватывал налету. Ещё тогда он поразил Се Ляня. Кто же мог подумать, что он и сам оказался тем, кем восхитился Хуа Чэн. — Хун-Хун, — не упомянутое за весь рассказ имя, прозвучавшее из уст старшего, заставило Сань Лана, который полз впереди, внутренне напрячься. Цепочка мурашек пробежала вдоль позвоночника. Он помнил.