Сердце помещицы Анны

33 глава. Серые тона сменяются чёрными. Лес окрасился в оттенки смоли, солнце больше не пробивается и даже сумерек уже нет. Есть только мелькающие деревья и земля под ногами. Катерина точно знает, что лошадь где-то близко. Какое-то внутреннее ощущение уверенности, она не может это объяснить. Большинство людей называют это шестым чувством, цыгане же называют данное явление своей кровью. Мама бы гордилась, с какой самоотверженностью её дочь доверяет своему позыву. Катерина все сильнее сжимает подол платья, всё быстрее бежит, несмотря на усталость и волосы на лице. «Зараза, ни черта не видно!», — думает она, стараясь убрать их с лица. Катерина всё мчится и мчится! Раз-два, раз-два, ноги несут куда-то вдаль, а тело… Тело летит вниз. «Йах!», — только и успевает крикнуть она, как падает, споткнувшись об корягу. Грохнувшись на колени, Катерина выругалась, но услышав какое-то эхо неподалёку, притихла. «Хм», — сжала сухую траву правой рукой, левой же, убрала волосы с лица. Что-то… Стучало! И точно неподалёку! Вскочив, она навострила зрение, вглядевшись в темноту. И всё было бы чисто, если не дикая вспышка осознания, что вот же лошадь! Улепётывает неспешной рысью, с двумя всадниками. Какой же оглушительный крик разлетелся по лесу… «Ах вы, мрази!» — завопила Катерина, завидев, как кобыла припустила. Хлысть! Цок-цок, цок-цок, — с башенной скоростью лошадь поскакала оставляя серую дорожку пыли. И как Катерина раньше не заметила… Впрочем неважно! Сейчас, надо догнать! «Стойте!» — заорала и выбранилась на цыганском. Но лошадь только скакала быстрее. Как бы виртуозно Катерина не бегала, конечно, она не смогла бы догнать кобылу. Но и оставлять всё так нельзя! Нужно действовать. Сейчас! Резко остановившись, Катерина набрала побольше воздуха и приставив два пальца ко рту… Свист! Пронзительный, режущий и такой громкий, что даже шумные деревья притихли, как и копыта… Ещё раз! Свист! Только ещё оглушительней и ещё напористей. Дрожание. Ухмылка. Катерина знает. Знает… Стук, стук, лошадь несётся! И не от Катерины, а ровно на неё. Слышится брань на родном языке, слышатся проклинания. Катерина никуда не дёргается, просто стоит, скрестив руки на груди. Буквально в пол минуты, лошадь оказывается практически на расстоянии вытянутой руки и… — Ах ты миньжа! Су… — не успевают всадники договорить, как уже летят вниз одним толчком. Катерина, перекрыв путь лошади, заставляет ее встать в свечку. Парни, скатываются вниз, пока у них перехватывают повод. Мастерски запрыгнув в один шаг и усевшись традиционно по-мужски, Катерина наваливается на шею лошади, приказывая встать обратно. Это исполняется, но взбесившаяся кобыла начинает, как говорят в Симбирске: «давать козлов», то есть брыкаться задними ногами. Ох! Это серьезно! Катерина еле удерживается в седле, когда верховая подпрыгивает, пытаясь сбросить всадницу. Она лягается, фырчит, бьет копытами, всеми силами показывая как ей страшно. Такого свиста боится практически каждая, этот приём тем и опасен, что лошадь хотя и возвращается, чувствуя более сильного предводителя, но начинает жутко беситься. Хотя, видно, что для Катерины не создаёт особой проблемы удерживаться в седле. Она будто чувствует когда Искра, так зовут кобылу, намеревается лягнуться и только сильнее прижимаясь, шепчет успокаивающие слова. «Дорогая», — прыг! «Всё хорошо…», — фырк! «Ты в безопасности», — шурх! Лошадь прислушивается, начиная менее отрывисто дышать. Катерина сжимает гриву, контролируя и показывая, что она здесь руководит, но в то же время и ласково общается. Внизу, потирают ушибленные места два цыганёнка, что-то бормоча. Страшно. Они бы и возмутились, если бы не бешеная лошадь и такая же женщина совсем рядом. Словно бестия, укрощающая бестию, словно темнота борющаяся с ней же. И… Катерина, похоже, побеждала. «Стой», — приказала так строго, так жестко, что даже два парня, сидящих на земле, вскочили. «Так то», — усмехнулась, как кобыла остановилась, став возмущённо фыркать. — А теперь, — тянется к карману. — С вами, — достаёт пистолет, припасённый с недавнего нападения на неё с Анной. — На своих же и пистолет направить! Не по-цыгански! — закричали оба на родном языке. — А у своих тырить по-цыгански?! — также перешла на романский. — Так откуда мы знали?! — Так башки вообще нет?! — держа в руке поводья, трясла пистолетом. — У тебя с головой всё в порядке вообще?! — испугавшись, сделали шаг назад. — А у вас? Совсем страх потеряли?! Я… — хотела ещё что-то сказать, но лошадь неожиданно брыкнулась и Катерина чуть не выронив пистолет, потеряла стремена. Так, удержавшись, она не заметила, как из кармана у неё выпали карты… «Черт», — попыталась не смотреть как падает колода, чтобы не не привлекать к ней внимание, но парни заметили. — Погоди ка… — опешив, всмотрелись в рисунки на картах. — Так это же… Точно вещица барона! Ты! — завизжали. — У своих же и воровать?! — Вы рехнулись наезжать на того, кто с пушкой? — заорала в ответ. — И не крала я ничего! — Да конечно не крала! — А как я это сделала бы?! — Ты ж цыганка! — усмехнулись. — Ну и такие карты есть только у барона и его семьи. — Хех, — горделиво усмехнулась, ожидая, пока до парней дойдёт. — Они были только у… — застыв, парни задумались. Через секунду, в карих глазах показалось озарение. — А вас случайно не Катерина зовут? — спросил тот, что повыше. — Не случайно меня так зовут, — насмешливо улыбнулась. — Да вы что?! — подпрыгнули оба. — Радость то какая! — Чего? — снова направила пистолет. — Че за радость? — Так наш табор в четырёх верстах отсюда! — Да?! — встрепенулась. — Табор?! Дядюшка Шандор?! — сразу же вспомнила чёрную бороду и россыпь морщин на лице родного человека. Она вспомнила как любила дядю, такого далёкого, но такого родного. — Да, да! Он так обрадуется, так обрадуется! — Да ладно?! Он тут?! — Тутоньки! Говорим же, в четырёх верстах! — Табор… — Катерина заулыбалась и не заметила, как парни подбежали к ней, намереваясь схватить лошадь за повод. — Эй, стоять! — одернула. — Куда полезли?! — только приняла карты, которые ей участливо подали. — Ох, просим прощения! Вы, наверное, сами хотите повести, да, да, мы понимаем, вы так лихо эту кобылу укротили, — наперебой стали извиняться, завидев напряжённое выражение лица всадницы. Но она размышляла совсем не о них. Катерина задумалась: а чего желает её сердце? Хочет ли оно возвращения в табор? Перед глазами, тут же предстал шумный цыганский вечер у костра. Как разноцветные юбки кружились, как стоял запах мяса и как лошади ржали громче, чем звучали радостные песни. Как она, четырнадцатилетней девочкой, подыгрывала несложному мотиву бубном, и кружилась в благодатном танце. Да и замужество ей не грозило. Интересно, они всё ещё поют её любимую мелодию? Интересно, они такие же приветливые и беззаботные? Она вспоминала своё отрочество, как она была счастлива… Как она носилась наперегонки в бескрайнем поле, как она пела песни на родном языке, вместе с друзьями, как она могла делать то, что захочет. Ни обязательств, ни наказаний. Был только ветер в волосах и небо над головой. Всё просто. И не надо было носиться на побегушках. Никогда. Никогда… Тогда она думала, что счастья в жизни достаточно и это слово, будто мантра повторялось в голове Катерины. Только, двинувшись в сторону табора, она вспомнила ещё кое-что…