Глава 15: «Третье июля»
9 мая 2021 г., 21:40
Юнги был готов встретить Тэхёна, перед кем фальшиво улыбаться не так важно. Юнги открыт перед ним как книга.
Но это был Чимин.
Брюнет ухмыляется, выгибая брови.
— И что здесь забыла наша кукла? — желчно выплёвывает Юнги.
Брюнет преграждает тому путь, потому что обычный Мин Юнги никогда не отпускает людей так просто. Тот Мин Юнги, которого привыкло видеть общество. Тэхён охает, вылетая из кухни. Глаза его обеспокоены, а ладонь прижата ко рту.
— Юнги, пожалуйста, дай пройти, — в то время, как Мин «плюётся» ядом, Пак спокойно его принимает. Он заслужил это. Пусть срывается, когда самому ему не хотелось буквально ничего. Отсюда, да и подальше.
Не нужно смотреть в глаза, не нужно плакать. Иначе, стоит тому увидеть слёзы, вся маска пойдёт трещинами, обнажая правду. Юнги нельзя знать правду. Нельзя. Но и отпихнуть того Чимин не может, иначе ему придётся прикоснуться к парню. В таком случае этого сердце блондина может не выдержать…
Продолжая стоять, как истукан, тот готов был стерпеть всё, даже побои. Да, наверное, было бы лучше, если бы тот побил его, ибо синяки пройдут, а вот душевная боль — нет.
Юнги фыркает, пропихивая Пака внутрь.
— Пришёл, а сейчас сбегаешь, ничего не объяснив? — улыбается Юнги, когда Чимин протолкнулся обратно в коридор. Тэхён быстро уносит ноги, лишь губами шепча Чимину «ему больно». И двери закрываются.
Юнги прячет руки в карманы, вскидывая голову набок. Пак откидывается назад. Ему невыносимо смотреть на старшего, но и сказать что-то он не может.
Больно. Ну почему так больно?
Тэхён ушёл, оставив его один на один со своим любимым кошмаром.
— Я приходил к Тэхёну, а не к тебе, — мямлит тот, забыв нахер о короне на своей голове. Надеется, что это не прозвучало грубо, ибо не хочется причинять боль…
Юнги мычит, облизывая языком губы. Вот как. К Тэхёну пришёл… Больной треск очутился в районе сердце. Он опять накормил себя ложными надеждами.
— Тэхён ушёл, — с наигранной тоской говорит старший. — Осталась только твоя принцесса, — подло играет на чужих нервах.
Какое ужасное чувство. Юнги хочет обнять младшего, укутать в свои объятия и больше никогда не отпускать. Он погряз в этих чувствах, которые нельзя показывать этому человеку.
— Я тоже ухожу, — итожит Пак, прекрасно понимая, что тот его не отпустит. Что Юнги нуждается в том, чтобы наконец-то высказать о боли, которую Чимин ему причинил. Юнги нужно освободиться от чувств, а для этого ему важно покричать на Пака, и тот готов стать грушей для битья, только бы Юнги отпустило, только бы Мина больше не беспокоили ночные кошмары.
Пак кидает на кухонный столик взгляд: стоит недопитая бутылка виски. Выпить хочется, как никогда, но тот, как баран, продолжает просто стоять, рассматривая засохшую грязь на миновых штанах.
— Нет, сладкий, не уходишь, — Мин проталкивает его в спальню.
Юнги поддаётся эмоциям, и маска на секунду сходит с лица. Чимин потерянный и разбитый, почему?
Блондин вновь в его спальне, он так правильно вписывается в интерьер, и Юнги продолжает отвергать эту мысль, убеждая себя в ином. Он должен ненавидеть его, так почему… Почему он всё ещё стоит на обрыве, а под ногами пропасть? Что он делает не так? Как заставить себя возненавидеть этого парня?
— Тебе есть что сказать, Пак Чимин? — Юнги скидывает младшего на кровать, глядя сверху вниз.
Бесишь.
Экстраверт заложен так, что в такие моменты он или бьётся в истерике, или напоминает безэмоциональное бревно. И поверьте мне, второй вариант хуже. Ибо человек закрывается и переживает истерию внутри себя, порождая селфхарм.
Пак испытывает настолько огромный стресс, что, даже если бы и хотел что-то сказать, то не смог, иначе всё, что услышал бы Мин — это вопль раненого зверя.
Кепка слетает в сторону, а сердце улетает в пятки. Эти глаза. Этот взгляд. Маска даёт трещину, и того трусит. Зажмурившись, он трясёт головой в отрицании. Ему нечего сказать. Ему нужно только, чтобы маска не слетела, ибо это будет провал.
А что будет с Юнги? Как он справится с тем, что всё оказалось ложью?
Юнги приподнимает брови, бесчувственным взглядом обводя Пака.
— Нечего, значит…
И опять пролом. Как же нелепо и обидно, возможно ли вырвать сердце? Юнги закусывает щёку, проглатывая горький ком, наполненный страданием.
— Мне тоже нечего будет сказать в своё оправдание, — бросает Юнги перед тем, как навалиться над Паком. Глаза смотрят тому напротив, он изучает, ищет подвоха, которого, видимо, нет.
Врывается в рот Чимина резко, жадно и вкладывает туда столько ненависти и злости, сколько мог у себя найти. Кусал губы, напирал. Своими руками тот прижал руки Пака сверху над головой.
«Ненавижу тебя за то, что повстречал, Пак Чимин».
***
Пак знал, что будет больно. Знал, что Мин сорвётся, но не думал, что это произойдёт так… Прижимая к кровати, Юнги отключает свою рациональность, отдавая всего себя чувствам, и Чимин правда понимает его, когда целует в ответ. Хочется стонать от наслаждения, но всё, что он может — это лить слёзы, надеясь, что Юнги слишком ослеплён яростью, чтобы это заметить. Он не допустит того, чтобы Юнги насиловал его: не потому, что не хочет или не заслужил (заслужил ещё как, он же кукла), а потому, что сам Юнги потом проснётся и будет «саморазрушаться», проклиная себя и свои действия. Он не простит себя за это и будет страдать, а Чимин не хочет, чтобы Юнги переживал и эту боль тоже… Начинает чертыхаться и отпихивать, но тот наваливается и прижимает руки так, что блондину ничего другого не остаётся, кроме как кусать губы. Надеясь вразумить парня, дать понять, что это ошибка. Что они — это ошибка. Что происходит сейчас — ошибка. Что Пак Чимин — это просто ошибка. Юнги рычит, злится и его несёт. Разум совершенно затуманен. Парень стягивает с себя футболку, фиксируя ею руки блондина. Тянет что-то неразборчиво, угрожающе, после чего задирает футболку Пака, целует его живот, поднимаясь чуть выше, к самим соскам. Юнги облизывает их языком, цепляясь зубами за пирсинг и слегка оттягивая. Крышу сносит, но этого чертовски мало. Юнги тяжело выдыхает, свободной рукой сдавливая бедро Чимина. «Прекрати», — визжала рациональная сторона Мина, ущемлённая более эмоциональными позывами. — Хватит, пожалуйста, Юнги, перестань, — хватая ртом воздух, Пак задыхается, ему неприятно, но в то же время приятно. Он мечется по кровати, понимая, что всё происходящее — неправильно. Так быть не должно. Ему дурно от этого. С глаз брызжут слёзы, и, кажется, плотину прорвало. Вот сейчас… ещё движение. Бёдра сдавливает, завтра останутся синяки на теле, но тому плевать. Он вопит, заливаясь слезами уже в открытую. Рвано дышит, издавая вопли, даже не замечая ничего вокруг. Перед глазами всё плывет, и, кажется, что тот сейчас отключится от стрессовой неустойки. Хочется блевать, хочется умирать, только бы не чувствовать эти руки на себе, умирая от любви. — Хватит! Зверь вырвался, а маска с громом молнии сорвалась. Ему всё равно что станет с его телом — пусть хоть растерзает и сотрет в порошок — плевать. Он не позволит Юнги поступить так. Не позволит Юнги потом жалеть и отмываться в душе, смывая отвращение из-за Пак Чимина. Нет! Не трогайте! Юнги отстраняется, глядя Паку в глаза. Всё тот же взгляд, всё тоже душераздирающее чувство. Почему он плачет? — Что, тебе не нравится? — казалось, адекватности пришёл конец. Звоните психиатрам, а, может, сразу в дурку. Юнги улыбается остервенело и неправильно. На уме только одно: почувствуй ту же боль, что и я, пожалуйста. Сердце грохочет так быстро, а кончики пальцев онемели, они совершенно не ощущаются. Пряди спадают на лицо, как и первая слеза на виду у людей. — Я тебя ненавижу ровным счётом настолько, насколько и люблю, Пак Чимин, — шепчет безнадёжно Юнги, отстраняясь. Не хочется делать больно, но что-то животное проснулось в нём, заставляя так жестоко вытрахать из Пака всё, что у него есть. Юнги — животное? Хочется кричать, биться головой об стенку, только бы не видеть этого. Душераздирающе, ненавидяще. — Не трогай меня! Не прикасайся! — кричит Пак. Чужие руки отпускают его — это шанс сбежать, который тот использует. Отталкивая парня, Чимин вылетает из комнаты, ища спасение. Ему страшно от такого Юнги. Он как трус. Боится. Даже не за себя, а за него. Забегая в ванную, он откидывает очки в сторону, крича и рыдая навзрыд. Дверь закрылась на замок и Пак в ловушке минового дома. Падая назад и опираясь спиной об стену, тот начинает истерить, да так громко, что соседи наверняка могут вызвать скорую. Ему плохо, ему ужасно плохо. Кажется, что ещё немного, и он отключится. Перед глазами всё плывет, ужасно душно, а сердце немеет, стуча настолько быстро, что готово выпрыгнуть из груди. Закрывая рот ладонью, тот старается успокоиться, но не получается, а подступающая тошнота только добавляет трагичности. Пак не выдерживает и, подползая на коленках, извергается жёлчью прямо в унитаз. Это была последняя капля. Больше Чимин просто не сможет страдать, понимая, что это только начало его бед. Нельзя так любить человека, быть настолько зависимым — это просто ненормально. С каких пор эти отношения перешли в рейтинг токсичных? Рвотные позывы продолжаются, выплёскивая всю жидкость из организма, продолжая пытки даже тогда, когда рвать уже нечем, и тот кричит в этот чертов унитаз от боли, продолжая и продолжая содрогаться, ибо в организме уже ничего не осталось, только воздух, пустота. Слёзы вперемешку с обидой. Сколько это ещё будет продолжаться? Когда он уже умрёт, чтобы не мучиться? Юнги опускается на пол, таращась куда-то в стенку. Да что он за зверь такой? Его же к людям нельзя подпускать ни на шаг. Дыхание учащается, он подрывается с места, бежит к двери, за которой рыдает Пак. — Прости, Чимин, я… — Юнги путается, ему душно, язык заплетается, и больше всего на свете хочется, чтобы всё это закончилось. — Открой, я не буду к тебе прикасаться… Юнги уже не уверен, что тот верит ему. Он словно чудовище, напугавшее дитя. Органы скручивает, и его самого тянет рвать. Ким Тэхён, зачем ты пустил его?.. Ноги раскинуты, а глаза прикрыты, опираясь головой о дверь, тот прислушивается, смотря куда-то вперёд. — Чимин?.. Пак сидит возле унитаза, держась за него руками. Язык отсох, говорить нет сил. Не хочется. Тот слышит Юнги лишь тогда, когда звон в ушах слегка успокаивается. Дёргается, дрожит, страдает. Открывать глаза вообще не хочется, да и смысл, если картинка смазана головокружением?.. Он так и сидит, не следя за временем, каждый раз порываясь снова вырвать: иначе тошнота не отступает. Что же это такое? Жалел ли Чимин, что пришёл? Да. Жалел ли Чимин, что встретил Юнги? Да. Жалел ли Чимин, что полюбил этого человека? Да. Чёрт, да, Чимин сейчас жалел обо всём, и, когда разум зло кричит тому убираться из этого проклятого дома, то тупое сердце приказывает посидеть ещё немного, пока не отпустит обоих. Чимин понимает Юнги. Принимает Юнги. Прощает Юнги, если так тому нужно. Но всё это не помогает самому Чимину утихомирить своё состояние. Если бы тому сказали сейчас просто встать, то он бы не смог даже руку поднять. Он готов лежать так, обнимая белого друга столько, пока не помрёт. Только так стало бы легче. А станет ли вообще когда-нибудь легче?.. Он перелистывает в дымчатой сейчас памяти все моменты с Юнги, и от этого кажется, что на сердце появляется новый рубец, который превратится в шрам. Чимин был готов играть с Юнги, пока не увидит эту улыбку, был готов играть и играть, чувствовать и отдаваться самому столько, сколько потребуется; убегать от Джина и подрывать свою репутацию, только бы Юнги был рядом, даже как друг. Что мы видим сейчас? «Какое же я ничтожество…» Парень закусывает губу, слыша в ответ тишину. — Какой отстой, — шепчет он себе, хохоча. Почему его потянуло в тот день ответить этому блондину? Зачем решил сыграть по его правилам? Припал к губам в том сраном джакузи, что теперь является к нему во снах? Юнги бесповоротно влюбился, как школьник. Может ли Юнги что-то вернуть? Могут ли они остаться друзьями? Знакомыми? Чтобы Пак хотя бы не скривился в отвращении, глядя на Юнги? Не испортил ли он всё? Чимин молчит, и брюнету кажется, что тот уже коньки отбросил. — Подай хотя бы стон, что ты жив там, — болезненно провыл Юнги, надеясь, что Пак его услышит. «Не стоит ли мне заткнуться?.. Я его едва не изнасиловал…» Чимин кинул в дверь рулон туалетной бумаги. Ни стон, ни голос тот сейчас подать не может. Ему дурно. Что он должен ему сказать? Что должен сделать? Как вообще избежать этого? Не хочется смотреть в эти глаза, не хочется видеть в них разочарование и боль. Зря он припёрся сегодня сюда. Нужно было сидеть дома. От резкого движения Чимина подбрасывает, и органы припрыгивают. О нет… Снова выворачивает наизнанку. Болевой стон и гортанные звуки, не сулящие ничего хорошего. Снова рвёт жёлчью. Или чем? А, кажется, уже ничем. Красные следы от слюны остаются в унитазе. Чимин открывает глаза, пытаясь сфокусироваться, что получается далеко не сразу. Ещё раз сплёвывает, пытаясь избавиться от кислого вкуса, к которому прибавился теперь и метал. Отвратно. — Чудесно, — выдохнул облегчённо Юнги. Пак хотя бы не кончился, уже что-то. Мин продолжает сидеть обездвиженной марионеткой, занимаясь самобичеванием. Гонится за прошлым, пытаясь уловить те проблески их счастливых моментов. Юнги понимает, что ничего не знает о Паке. Ужасно. Если бы отпустил его сегодня, было бы всё куда лучше. Блондин бы не страдал, а Мин бы справлялся со своей любовью также, как и с прошлой. Ему хотелось что-то рассказать Паку, как-то поддержать, но лучшее успокоение для младшего сейчас — это не вмешиваться, — посчитал Юнги. Тот перестаёт содрогаться в кровавых рвотных позывах, пытаясь отдышаться. Не отпускает. Ничего в этом мире ему, блять, не помогает! Истерия переходит в ярость, а слёзы сменяются слабостью. Дотягиваясь до кнопки слива, тот прощается со своим завтраком, обедом, ужином за последние сутки — виски с водой. Глотка болит, а гланды ноют. Кажется, кто-то серьёзно подорвал желудок — прямой привет к гастриту и ярости Ким Сокджина, о котором думать сейчас Паку точно не хочется. Жажда воды. Во рту жар и сухость. На ватных ногах тот, упираясь сначала на унитаз, пытается встать на колени. Голова кружится. Чимин летит вниз, ударяясь головой об кафель. С губ срывается болезненный стон. Не хватало ещё сотрясение получить в доме Юнги. Притрагиваясь к затылку, Пак убеждается, что крови нет, будет только шишка — повезло. Рискнуть ли тому и попытаться снова встать? Он мог бы попросить у Мина стакан воды, но тут вернулась третья жительница этого дома, что не платит за аренду — гордость. Не станет просить. Проделывая ещё раз этот трюк, тот уже с большей уверенностью пытается удержаться, вставая на ноги. Ох, лучше бы он этого не делал. Открыв глаза, парень сразу же их закрывает, в ушах резко зазвенело, а в глазах всё посветлело, затем пятнами начав темнеть. Конечности покалывает, но Пак пытается досчитать до десяти, чтобы хоть на три минуты угомонить мандраж в ногах. Мысли все мечутся, сменяясь непонятными размытыми картинками в голове. Так паршиво Пак ещё не чувствовал себя никогда. Даже после жёсткого бухича он не думал о суициде так часто, мечтая умереть, только бы не ощущать это в груди и теле. Открыв кран, он черпает воду, выпивая, но она на вкус как хлорка. Лучше не становится, а Паку плевать, нужно избавиться от ротовой Сахары. Прочистить горло и избавиться от этого ужаснейшего вкуса. Жадно заглатывая воду, того снова начинает тошнить, и только Пак подумывает пойти снова обниматься с унитазом, как ноги подводят. Сползая по двери, тот закрывает глаза, успокаиваясь. Как только Чимин оказался на полу, то смог выдохнуть — тошнота отступила, а в голове прояснилось, давая надежду хоть на секунду спокойствия. Юнги слушает шарканье, болезненный стон и как открывается кран. Иголка утыкается в совесть, причитая, что, как можно было дать волю ярости? Весь день Юнги был кошмарным, а вечер добил окончательно. Конечности не хотели двигаться, они просто не чувствовались. Внутри всё ещё ураган эмоций, и Мин уже подумывает вернуться на кладбище. Посидеть там до рассвета, а, может, закончить там жизнь, а? Юнги усмехнулся этой мысли. Он ещё не настолько отчаялся, чтобы умирать так рано. Мин слышит, как Пак приземляется напротив, и непонятно: в облегчении это или в напряжении? Вдруг случилось что? Отключился? Юноша отвлекается на телефон. Шестнадцать минут одиннадцатого. Этот день тянется слишком долго.***
Прошло примерно минут пятнадцать с того момента, как Пака отпустило. Эти пятнадцать минут растянулись в целые часы, и наконец-то стало легче. Это невероятно. Сознание мутит, даже не пытаясь выстроить адекватные картинки. Нужно домой. Поднимаясь на дрожащих ногах, тот только с третьей попытки попадает по защёлке, открывая дверь. Затуманенный взгляд встречается с силуэтом, но Пак не различает ни лица, ни глаз, всё заплыло, сплошная пустота. Отпрыгивая, как от огня, он медленно обходит тело, пытаясь не соприкасаться. «Боже, как же в этом доме душно. Откройте чёртово окно!» Пошатываясь, он ищет любую поверхность, куда бы мог упасть. Идти в комнату Юнги не хочется: мерзко, да и далеко, а вот гостиный диван — то, что нужно. — Вызови мне… Такси, — тихо мямлит Чимин. Язык подводит, заплетается, как и ноги, которые цепляются за друг друга, чуть не заставляя блондина полетать. Шаг. Второй. Тот ложится на диван. А дальше пустота. Голова коснулась ткани, и сознание дало сбой. «Завершение работы» и полная отключка. Юнги смотрит на отключившегося Пака, тут же отводя взгляд. Имеет ли он вообще право даже дышать с ним одним воздухом? Юнги едва поднимается на ноги, проходя на кухню. Недопитый алкоголь, два стакана и, должно быть, душевная атмосфера, которая развеялась с появлением Мина. Ему становится противно от себя, точно так же, как и два года назад. Рвотные позывы, которые он упорно сдерживает, успешно проходят на мгновения, порой возвращаясь. Они подступают к горлу, а позже снова успокаиваются. Мин проводит пальцами по столу. «Они здесь сидели. Говорили, вероятно, по душам…» Такая безысходность заполняет сосуд, опустошённость и одиночество. Юнги залезает на свой подоконник, закидывая туда же ноги. Зажигалка спускает короткий «чирк», а следом идёт струя дыма, наполняющая им комнату. Никотин заполняет лёгкие, который должен успокаивать, но ни черта. Третье июля — начало минового одиночества.
