Игра стоит свеч

      Эта гениальная идея пришла именно Тэхёну, поэтому никто не удивлён. — Мне всё равно, где спать, — кидает Чимин, садясь на диван и ожидая, когда его определят.       Чонгук хитро зыркает на Тэхёна, подыгрывая бровью. — Мы будем вместе на полу, нам не жалко, — итожит он, отправляясь на второй этаж на поиски подушки и одеяла.       Хосок, Джин и Намджун сейчас борются за вторую свободную комнату. — Камень, ножницы, бумага, раз, два, три, — кидают они, после чего Джин выставляет бумагу, а Хосок ножницы.       Тэхён ухмыляется, ловя посыл Чонгука и мысленно соглашается с его идеей.       Дженни против Намджуна выкидывает камень, когда Джун ножницы. — Ага-а, выкуси!!! — пискнула девушка, а потом повисла на шее Хосока, при этом прыгая от счастья. Когда ещё будешь такой довольной, если не в таких условиях?       Юнги хлопает глазами, немного не понимая. — Я один тогда спать буду, что ли? — хохотнув, улыбается Мин. Он уже имеет надежду, что будет сам на двушке. — Нет так быстро, алло. Эти спят на полу, эти в одной комнате, я, — запинается Джин и переводит взгляд на Намджуна, — хочу вытолкнуть тебя с комнаты, чтобы старшие пошли спать туда, — заканчивает Джин, ухмыляясь. Он уверен, что тот сейчас согласится.       Только вот материнское сердце сжимает маленький факт. Маленький такой, около ста семидесяти с кепкой сантиметров, и зовут его Пак Чимин…       Кидая знак Тэхёну, — да у нас тут телепаты завелись, — Джин правда надеется, что он его поймёт. Улыбается, полагая, что друг всё разгребёт, ибо они, как бы, с Гуком будут лежать в одной компании. Одни на полу, вторые на диване.       Господи, только чтобы это хорошо закончилось. Сокджин не сможет пережить эту ночь, если останется один на один с этими… голубыми.       Юнги фырчит и не довольствует, так как он хотел на кровать! Диван? Вдвоём делить диван? Вы бы ему ещё стул предложили. Он нехотя соглашается, и ещё один замок его надежд рушится.       Никогда ни на что не надейтесь — всегда выходит наоборот, люди! — Если вы мне подсунете на диван Намджуна, этого шкафаря, я уйду к Тэхёну и Чонгуку на пол, — выплёвывает Шуга. — Вы там разбирайтесь дальше, а я пошёл, — хватая Джуна за ворот футболки, тот тащит на второй этаж.       Отлично, просто замечательно. Великий анализатор Пак сразу понимает, что добром это не кончится, и он уйдёт ночевать в бар.       Хосок с Дженни тактично исчезли ещё на первом этапе состязания, когда выиграли свою комнату, потому на них надеяться нечего. Пак мрачнеет ещё сильнее.       Да вы шутите, верно?.. Ну не могут же быть друзья такими мразями.       Тот подлетает к Тэхёну, оттаскивая его на кухню с тупой отмазкой. — Тэхён-а, отдай мне место рядом с Чонгуком, — кидает Чимин, надеясь, что всё получится, ведь сам Ким Тэхён просил держаться Чимина подальше от Юнги. — Чимин-а, извини, — Тэ поджимает губы, — я хочу полностью наладить отношения с Чонгуком. — Правда, и ещё утаенный факт, который оглашать никто будет. Свахи работают, сами понимаете.       Юнги растянулся на диване, мысленно причитая всех о том, какие они твари. Не так за диван, как за Чимина, которому придётся моститься рядом с ним. Сердце радуется, издавая мощные кульбиты, когда же мозг и рациональность опешили, намекая, что нет, Юнги-я, нет повода для радости.       Диван и вправду был бесповоротным, а потому «валетом» был бы самый оптимальный выбор в позе.       Либо Чимин ляжет рядом шпротиком, и так Юнги будет ещё хуже. Ну, точнее его рациональности.       А, может, Пак вообще уйдёт на пол, и проблем нет.       И вообще, что за подстава, братаны?! — Тэхён-а, но ты ведь сам говорил мне… — закатывая глаза, тот затихает, боясь, что кто-то услышит, — держаться от Юнги подальше.       Он вообще не понимает, что происходит.       Пока эти шушукаются за стеночкой, в комнату входит Чонгук с двумя одеялами и подушками, одну из которых он кидает Юнги в лицо, посмеиваясь. Туда же летит и одно одеяло.       Кролик доволен. — Ты всего лишь лежишь рядом, и всё, Чимин-а, — Тэ хлопает глазами, строя недоумение. Оскара ему, кто-нибудь! — А ещё, я, наверное, слишком погорячился, сотворив последнюю глупость, не зная о твоих взаимных чувствах к Юнги-хёну. Я тебе всё рассказал тем вечером и извинился.       Тэхён виновато опускает глаза, и быстренько уносит ноги к Чонгуку, пока блондинчик не оклемался.       Юнги получает в лицо подушкой, морщась от внезапной слабой боли. — Ты так аккуратен к хёну, Чонгук-а, — язвит старший, подминая под себя подушку. Не то чтобы удобно. Ну, по сути, удобно, пока не пришло второе тело.       Тэхён возвращается в гостиную к остальным, улыбаясь Чонгуку. Он ему обязан теперь, потому что Тэ хорошо отмазался. — Давай помогу, — обращается голубоволосый к Чону.       Пак вздрогнул, когда Тэ вспомнил тот вечер. Картинки в голове сменились, а боль в груди сжала лёгкие — или это сердце?..       Садясь за кухонную барную стойку, Чимин пытается смириться с положением вещей. Ну подумаешь, всего одна ночь. Одна ночь с Юнги. Одна ночь с человеком, которого он пытается избегать.       И вообще. На минутку в нём просыпается холерик. Какого хера, Тэхён?! В смысле, ты погорячился? То есть, он хочет сказать, что тот, в очередной раз, страдал и подрывал свою репутацию в глазах общества и, в первую очередь, Юнги, лишь потому, что он просто погорячился?! Это прикол такой, или что? Столько издевался над собой, над организмом, над окружающими, просто потому, что Тэхён тогда не подумал; просто потому, что не увидел; просто потому, что не спросил, не поговорил… Просто. Прекрасное слово, что несёт в себе больше смысла, чем положено. Ничего, блять, не просто.       Наливая себе в рюмку соджу, тот качает головой, понимая, что если бы кто-то один раз подумал головой, то сейчас всё было бы хорошо. Он не винит Тэ, но он чувствует дикую обиду и боль за то, что могло бы быть.

***

      Чонгук с Тэ распластались на полу, переговариваясь о чём-то своём и совсем не обращая внимание на Юнги. У них своё царство в полутьме.       Светит только ночник, что даёт видеть приглушённые силуэты, образы, черты лица, не более. Это побеспокоился Джин, чтобы эти алкаши ночью себе не переломали ноги в поисках туалета, как заботливо. — Я люблю тебя, — шепчет Чонгук на ушко голубоволосому.       Юнги поворачивается на бок, припечатываясь ближе к спинке. Сон не идёт. И почему сегодня? Таращась в одну стенку, он слушает шушуканье двух голубков, почти не завидуя и наблюдая за своей тенью. — Я тоже люблю тебя, Гук-и, — Тэ шмыгает носом, но слёз нет. Он счастлив, что всё, кажется, возвращается на круги своя. Парень прижимается ближе к блондину, утыкаясь носом в шею. — Я… я хотел бы начать все снова с тобой, позволь, дай мне шанс?..       Тэ вдыхает аромат юноши, от которого звёздочки в глазах искрятся.       Ким прикрывает глаза в экстазе, слушая сердцебиение напротив. — Мне, кажется, что ты и так знаешь ответ на этот вопрос, — улыбается Гук, целуя того в крашенную голову.       Этот момент невероятно интимный, и Чонгук даже рад, что они напрочь забыли о существовании Мина, отдаваясь друг другу почти без слов. Зачем слова, когда хватает только касаний? Дышать любимым телом, чувствовать тепло и улыбаться от счастья, ибо он рядом.       Прошёл уже час, наверное: Чонгук не спал, как и Тэ (он это чувствовал), они особо больше не говорили, только выжидали, как два партизана в укрытии. Ожидая, пока план вступит в силу и кто-то один нахрюкается.       Вот он, момент «Х». Гук напрягся, закрывая глаза, чтобы всё выглядело правдоподобно, прикидываясь спящими. Обязательным условием стало — вытянутая нога Чонгука. Ключевой, так сказать. Эти два дебила в первом ряду наблюдали за недо-воссоединением ещё двух баранов — Чимина и Юнги.       Чертыханье со стороны вошедшего блондина, стон, выдох, бабах. Всё это слышится так, как будто происходит совсем рядом, ах да, они же в парах метрах, точно… Чимин поднимается, вроде бы, два гуся не видят, ориентируясь лишь на слух, когда громом оглашается жалобный стон: «папочка». ПИЗДЕЦ.       Тэхён не выдерживает и прыскает прямо Чону в руку, которой тот закрыл ему рот. Ничего не должно сейчас испортить момент, поэтому пусть Ким слюнявит ему руку, подыхая в немой истерике от смеха, когда как сам Чонгук сильно закусывает губу, чтобы случайно не заржать в голос.       Херовые с них партизаны.

***

      Пить в одиночку никогда не было хорошей идеей, а алкоголь всегда ведёт в никуда. Вот и сейчас Пак Чимин, заканчивая свои философствования о жизни и проклятой любви, бредёт в комнату на своё место.       Вылакать столько алкоголя одному за короткое время — краткий курс в гости к Аиду. Но Паку не привыкать.       Это в большой компании пять бутылок можно и не почувствовать… Ну, все понимают, о чём он. Мысли путаются, соображать уже тяжело.       Перебирая ногами, Пак цепляется за край чужого одеяла (одеяла же? Даже не разбирает.), валясь на пол, издавая вопль. Что-то между мычанием и вскриком от неожиданности. Не хотелось никого будить, уж тем более соседа по кровати.       «Просто ляг, Пак Чимин. Он тебя не сожрёт», — убеждает себя блондин, закидывая тельце на диван и тесно прижимаясь.       Глаза (любимые!) напротив открываются, пугая и без того пьяного парня. В них можно утонуть. Захлебнуться и не вернуться. Остаться навсегда. Это пугает, дурманит мысли. Пугает и пугает. — Папочка…

***

      Юнги слышит этот грохот, а потом как Чимин заваливается, и он открывает глаза.       О боги, как он близко. У брюнета, казалось, зрачки расширились до невозможного размера. Он всматривался тому в глаза, пытаясь отыскать там долю чего-то, из чего он строил свой замок.       «Папочка», и всё. Свет вырубили, или это Минова рациональность? До чего же он докатился, раз одно слащавое словечко убило и разгромило в Юнги абсолютно всё. Его старания выстроить между ними преграды, попытки не думать хотя бы минуту разбились в пух и прах. Сердце загрохотало, он хмыкнул, оттягивая уголок уст вверх.       Чимин опять играет под градусом, когда Шуга просто поддаётся дурости, понимая, что на утро это добавит ему страданий. Ведь Чимин не любит Юнги, в отличие от него. — Да, солнышко? — прошептал самими губами Юнги. — Я хочу тебе отомстить, — дуется Чимин, как маленький, играясь. Снова игры, снова помутился рассудок. А где же излюбленное «принцесса»? Чимин, неужели ты готов подчиниться?       В голове у Пака пульсирует, а перед глазами любимые губы. Облизывая свои, тот прикасается к щеке Юнги, хмурясь.       Так соскучился.       Господи, хочется выть.       И почему же здесь, в комнате, Чонгук с Тэ, когда Пак готов кончить на месте перед Юнги?       В голове играют слова блондина, сказанные в клубе после их первого минета: «Я тебе отомщу».       И, о, чёрт… Как же он хочет сейчас отомстить, даже не подозревая, что их слушают любопытные две пары ушек.       Юнги издаёт смешок, возвращаясь в тот день. Это были чудесные моменты, и жаль, что их уже не вернуть. — Ну и, нашёл способ? — интересуется старший, выгибая бровь.       Тэхён случайно хрюкает, прерывая интимную тишину. Он там уже умирает, не сдерживается. И извиниться — не извинишься, потому что хоть звук подай — прорвёт. Он начинает угорать со своего же хрюка, краснеет. Утыкается лицом в подушку, сорвано дыша, но не попускаясь. Слёзы уже давно выступили, а челюсть немеет, и это уже никак не круто. — Не-а, может ты мне подскажешь… ИК.       Грациозно, хули.       Чимин пытался флиртовать со всех сил, правда… Но что сделаешь, когда организм шалит, а ты ещё и пьян? Икота была настолько сильная и громкая, что сорвала такой момент.       Чонгук не сдержался.       Он так громко заржал, пытаясь отдышаться. Это невероятно, эти двое — нечто. Сука. Поддерживая Тэхёна, тот пытается заткнуть себе рот, заглушить всхлипы, но не получается, и потому встаёт с места, подрывая голубоволосого, и, не переставая ржать, они выходят. На ходу бросая что-то типа: «Простите, ребята».       Тэхён спускается на пол, лупя кулаком ни в чём неповинную древесину. Смех становится настолько громким, что парень невольно себя затыкает, продолжая угорать с двоих голубков бесшумно.       Юнги низким баритоном смеётся, чуть отодвигая голову. Не так смешно от Паковой икоты, как от двоих идиотов. Биба и Боба — два… да. — Заставишь меня отсосать? — с издёвкой бросает Юнги, играя языком. Причину его резкой уверенности и былой весёлости брюнет не назовёт, потому что сам не знает. Это приходит так же быстро, как и уходит, а зачастую это происходит при виде одного блондина. — Да-а-а, — тянет блондин, растягивая пухлые губы.       Катись этот мир в тартарары, а Мин Юнги ещё куда дальше. Пусть он и ужасный, пусть это снова всё временно, но пока Чимин пьян, он хочет быть счастливым, хочет чувствовать Мина рядом. Хочет подчиниться, если так будет нужно.       Только не уходи…       От этого хочется снова рыдать, сбросив маску. Так хочется много чего сказать, но он молчит. Господи, когда же его уже прорвёт? Почему так сложно открыться? «Не уходи, Юнги! Не бросай меня больше!», — кричит сознание, в то время как Пак молчит, дразня закусывая полную губу.       Юнги с вызовом смотрит на Пака. Его бровь ведёт вверх, а улыбка хищно растягивается. — Ну давай, попробуй, — брюнет смотрит тому в пьяные глаза. А вспомнит ли он хоть что-то завтрашним утром? — А ты возбуди, — кидает Пак, приближаясь ближе.       Буквально пару сантиметров, и их лбы столкнулись. Как же тяжело обмениваться и дышать одним воздухом на двоих. Голову кружит пуще прежнего.       Алкоголь? Есть ли он вообще в организме Чимина? Он выпил целую бутылку, и результат был, был… Пока взгляд не натолкнулся на Юнги.       Пак не понимает, настолько он пьян. Насколько опьянен этими чувствами.       Чимин ничего не понимал, а хотел ли вообще?       Он установил себе рамки, которые сейчас сам и нарушил, подвергая их дальнейшим мукам. А нужно ли это было делать вообще? Снова слишком много вопросов, снова Пак вместо поцелуев и изучения своих чувств, пытается анализировать и самобичеваться. Он неисправим.       «Юнги меня ненавидит».       «Я омерзительный».       «Но я так его люблю, что никогда этого не скажу».       «Юнги должен быть счастлив, и его счастье там, где нет Пак Чимина».       Эти барьеры такие хрупкие, как и маска, кусок которой уже отломался.       Юнги проводит языком по внутренней части щеки, чуть надавливая. «Что ж ты делаешь со мной, Пак Чимин», — на этой мысли Мин остановился. — Пак Чимин на утро жалеть будет, ты знал? — шепчет Юнги, переваливаясь и нависая над Паком.       Юнги трезв, но пьян. Пьян от Пак Чимина, который рушит все преграды, чтобы достучаться до внутреннего Мин Юнги. Он, вероятнее, и не осознаёт, как сильно влияет на брюнета.       Шуга приближается к губам Чимина, не позволяя тем соприкоснутся. Жалкий миллиметр, которым Юнги немым вопросом как бы спрашивает разрешения, чтобы не натворить бед, как было в ту ночь. — Знаешь, Пак Чимин вообще последнее время стал много о чём жалеть, — начинает Чимин, вдруг погрустнев.       Такой вид Юнги невероятен. Эти глаза, господи, смотря в них, Пак не может лгать или играть. Мин даже не подозревает о том, что прямо сейчас, смотря в глаза, он может выведать любую тайну Азкабана. — Я хочу, чтобы ты меня поцеловал, — хмыкает Чимин, уходя взглядом к губам и гулко выдыхая. Так легче. Не смотреть в глаза. Аж мозг лучше зафункционировал.       Облизывая верхнюю губу, тот следит за кадыком, улавливая все движения и наслаждаясь моментом, когда он рядом. — Я бы забрал все твои страдания поцелуем, да отдашь ли ты, — самими губами шептал Юнги, накрывая ими же губы Чимина.       Мин осторожничает, вкладывая лишь трепет этой сцены. А стоило ли? Пак Чимин пьян, ему на этот трепет, быть может, срать с высокой колокольни хотелось. Юнги располагает своё колено между ног младшего, чуть надавливая.       Перед глазами разноцветные пятна, в ушах грохочет сердце Мина, а глаза ну просто не могут насладиться, ведь эта близость желанная с тех самых пор, как они разлучились.       То, что казалось невозможным, стало возможно, пусть лишь на раз.       Охая, Пак растворяется, принимая Юнги. Плавится, как сыр на сковородке, под парнем. Отдаваясь каждый раз, играя любимой серёжкой на губе, вылизывая каждый уголок губ, каждый миллиметр, углубляясь с каждой секундой.       Так хочется показать Юнги, что, мол: «Я тоже что-то чувствую, посмотри!», но сам же понимает, что это невозможно, ибо Пак закрывается. Что за дилемма двух влюблённых…       Запустив руку в эти шикарные волосы, он путает их в пальцах, наслаждаясь мягкостью. Весь пропах этой корицей, но оно того стоит.       Юнги массирует сквозь штаны плоть Пака, чуть прижимаясь телом. Ему так хочется быть ближе, настолько, насколько это реально. Его руки останавливаются на талии, где бережно её гладит, то поднимаясь выше, то опускаясь к самым бёдрам.       Хочется больше, страстнее, жарче.       Так нежно, так кайфово, что где-то в сердце происходит едва ощутимый треск. Прямо сейчас Юнги опять себе что-то выстроил, и тут же успел разрушить суровой реальностью. Сладкая нега вперемешку с горькой правдой станут наказанием для Юнги.       Где-то в штанах просыпается возбуждение, оно тянет, нарастает и скоро будет просить о внимании, которое то вряд ли получит. — Мм, Юнги, ах, — постанывает Пак, прижимаясь ближе и дрожа. Так хорошо, что веки закрываются, а глаза закатываются.       Становится жарко, а затем холодно, а потом кидает в пот. Невыносимо. Блондин мечется по узкому дивану, не зная, куда себя деть, путаясь в чувствах, меняя местами эмоции. Пытаясь выстроить идеальную последовательность. Как будет правильно? Что делать? Чимин не уверен, что сможет остановиться. Если уже один раз подчинился, то пользуйся, Юнги, пожалуйста! Держи и не отпускай. — Принцесса, сделай что-то, умоляю, — тянет тот, прижимаясь пахом ближе к руке. Внизу всё порядком немеет, выделяется капелька смазки, трясёт. Возбуждение ещё не на пике, но уже машет рукой мозгу, говоря: «Ты нам пока не нужен, пиздуй!».       Снова припадая губами, Пак вкладывает свои мысли в действия. Пожалуйста, Юнги, возьми и расшифруй!       Мин отвечает на мокрый поцелуй, чуть позже отстраняясь и опускаясь ниже. Он стягивает штаны уже окончательно возбудившегося парня, заодно подхватывая бельё. — Ну же, Чимини, назови меня папочкой ещё раз, — ухмыляется Юнги, теряя рассудок.       Плоть Чимина реагировала именно на Юнги, а не кого-то другого — это гложило его эго. Что именно Юнги доводит Пака до такого состояния, и именно от его рук он готов кончать. Пусть Чимин тыкнет на того, кто управляет его телом точно так же, Шуга отдаст того на растерзание собакам.       Мин проводит языком по головке, оставляя мокрый поцелуй на уретре и опускаясь языком ниже, проходясь по всей длине, оставляя полоску из слюны. Он не берёт в рот, но дразнит Пака точно так же, как он это делал в том убогом туалете Голубой Лагуны.       Даже не пытаясь глушить стоны (уже просто незачем), Пак рычит, шипит и охает, когда горячий язык касается возбуждённой плоти.       Вот она, смерть Пак Чимина от любви и ласки человека, который делает того самым счастливым и несчастным одновременно.       Хватаясь за вьющиеся волосы, Пак пытается заткнуть своего внутреннего доминанта и приучится быть снизу. Это его роль, и он как никто красиво смотрится в ней рядом с Шугой. — Папочка, возьми глубже, — стонет тот, прекрасно понимая, что это финал. Спасибо, рассудок был верным другом, бывай.       Пытаясь толкаться в рот к Юнги, у того не выходит. Мелко подрагивая, Пак хочет больше. Можно больше Мина, пожалуйста? — Возьми этот чёртов член в рот, не играйся со мной! — Замолк, — рявкает негромко Юнги, чтобы никого не будить. Паково рвение указывать далеко не являлось тем, с чем Юнги готов сейчас мириться. Он сдавливает бедро блондина и несильно кусает того за головку.       Здесь имеет право так выражаться только Мин Юнги.       Брюнет берёт плоть резко и сразу же полностью, а потом так же резко выходит. Ещё толчок, быстрее и быстрее, ускоряясь, как тому возможно. Юнги берёт во всю длину, порой игнорируя дискомфорт, подступающий к горлу. — М-м, ах, блять, да, папочка-а-а! — охает Чимин, уже положив хуй… ой, каламбур. Забыв совсем, что в доме они далеко не одни, и что пиздец завтра медленно перережет Чимину горло в виде Сокджина. Но это будет завтра, а сегодня есть Юнги.       Собака, кусается, ты посмотри на него!       Брыкаясь, Чимин прогибается в спине, чтобы ещё быть ближе, глубже. Исследовать головкой весь рот, залезая в гортань. Играясь, слюнявя и задыхаясь от удовольствия.       Мелкая дрожь волнами проходит по телу, а вот член начинает пульсировать. Почему так быстро? Нужно притормозить, иначе крышу сводит. Слишком. Чересчур крышесносно. — Делай со мной, что хочешь… — выдыхает Чимин, сдавая позиции. Вот и всё. Клац, замок открылся. Пак подчинился. Маска слетела.       Хватая того за волосы, Пак поднимается на локте целуя. Почувствуй мою любовь, пожалуйста…

***

      Юнги кончают в рот, и тот смиренно проглатывает, не позволяя пролиться и капли. А потом поцелуй, и Мина бьёт током. Он такой же, как и все, но он отличается. Юнги поддаётся вперёд, держа Пака за затылок и прижимая его к себе.       Юнги не сдерживается, Юнги опять придумал. А правда ли это? Ему так не хочется узнавать правду, просто витать в этой среде, где поцелуй означал немым признанием в любви.       Сорванное дыхание, парень плохо что слышит из-за громкого биения сердца, Чимина едва видно в тусклом помещении, но глаза-полумесяцы так много говорят, или же это всё ещё плод воображения? — Я люблю тебя, Пак Чимин, — слетает с уст незапланированные слова, а чуть удивлённый взгляд всё ещё не может оторваться от глаз Пака.       Он совершил ошибку? Или всё правильно? — Боже, Юнги… нет… — пугается Чимин, отрываясь от сладких и манящих к повторению губ. — Юнги…я…я…       Боже, как тяжело. Господи, почему он такой трус?!       Понимает, что сейчас нужно это сказать что нужно взять и не разрушить момент.       «Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ», — вопит сердце, а дыхания сказать нет.       Глаза начинают печь, и блондин сам не замечает, как полились слёзы. Нет, нет, куда?       «Я люблю тебя Юнги, услышь, пожалуйста!»       «Я снял маску»       «Я подчинился»       «Пожалуйста, не бросай меня!» — Я… я… — Чимин закрывает глаза, чтобы успокоится и взять себя в руки. Ну же! Мысленно избивая себя, он сжимает волосы Юнги в кулак, злясь, подвигается ближе.       «Сука! Ну скажи это уже!»