Игра стоит свеч

      Веки едва подрагивают, Юнги сорвано дышит. Ошибка. Это было ошибкой, да? Он не хочет делать поспешных выводов, хочет подождать, пока Пак не выдавит из себя хотя бы звук, но разум, что так не вовремя включился, принялся выстраивать разные теории. Такой противный ком в горле, зачем вообще Юнги рот раскрыл? Это было так неуместно. Чимин ведь не любит его, нет. Иначе бы ответил ещё тогда, когда Мин впервые признался.       — Я…я не должен был говорить, — хрипит Шуга, когда Чимин сжимает его волосы. — Прости, кхм.       Оправдываешься. До чего же ты жалок, Мин Шуга. Чимин снова плачет. Всё повторяется… Юнги судорожно глотает. Если Пак опять сорвётся, Юнги не выдержит. Брюнет прячет взгляд, слегка отстраняется, давая Чимину хотя бы долю пространства на тесном диване, что вмиг становится клеткой.       — Нет, не извиняйся, это я дурак… — шепчет Чимин, утирая слезу с щеки, — я такой дурак, Юнги. Я столько ошибок совершил и потерял тебя…       Ему сложно, но он обязан. Хватит этих анализов и недосказанности. Руки дрожат, Пак начинает отдирать заусенцы на пальцах, волнуясь.       — Если есть в мире песня, под которую я танцевал, не думая о тебе, значит, она особенная, потому что такой просто не существует. Весь мой плейлист пропитался мелодиями, связанными с тобой. Знал бы ты сколько я притворялся, играл, убегал в танцы и голодал, только бы не думать… — разрывая палец в кровь, парень даже не поднимает голову. Сейчас он хочет говорить и говорить, не переставая. Сорвался, вот и накрыло.       Чимин боится останавливаться, боится, что снова струсит, что снова убежит, что снова и снова всё повторится. Он не хочет таких страданий, ему и так эти шрамы не дают нормально существовать и дышать.       — Этот мир такой серый, когда тебя нет рядом, Мин Юнги… Мы знакомы всего ничего, но ты был со мной рядом в ключевые моменты этого года. Я танцевал для тебя, пел для тебя, шёл на ужасные вещи для тебя… — горло саднит, Пак не выдерживает, утыкаясь в колени. Ком застрял поперёк горла, но это ещё не конец его речи, дальше только самое горькое, заставляющее, возможно, навсегда возненавидеть блондина, кинуть его и уйти, возможно даже Чимин будет отвратителен для Юнги, кто знает…       — Я так страдал всё это время… Пытался не встречаться с тобой, ибо думал, что не выдержу. Целовал ту девушку, чтобы ты меня ненавидел, а на деле так давно был по уши влюблён… Я такое ничтожество, что возненавидел Тэхёна, что трахался со всеми девушками подряд, только бы забыть одного парня, — больно, ужасно разрывает душу. Хочется утонуть в этом душевном цунами. Пак вспоминает их с Мином первый и последний поход в кафе. Что-то типа свидания, да?       «Меня зовут Пак Чимин, мне восемнадцать и, ты не поверишь, я всё ещё девственник…»       Теперь всё это неправда, это смылось водой, оставляя мокрый грязный песок, совсем как Чимин.       — Юнги, я ни на секунду не переставал думать о тебе. Бесконечно. Каждый день. Твои ромашки завяли в вазе и стояли там ещё полмесяца, потому что я слишком труслив, чтобы их выкинуть. Слишком труслив, чтобы бороться за тебя и за своё счастье, слишком труслив, чтобы подпускать ближе, закрываясь за своей плешивой оболочкой, я… — тот больше не может сдерживать свои рыдания. Пусть Юнги слышит, пусть поймёт, что Пак на самом деле чувствует. Пусть увидит слёзы. Он устал скрываться! Устал. Хватит, пожалуйста, отпустите… Поднимая красные глаза, блондин понимает, что алкоголь сегодня сыграл с ним злую шутку, потому что в иной ситуации всё это осталось бы внутри, ещё больнее нанося шрамы сердцу, а сейчас Юнги видит это. Слабое, плачущее, но любящее существо, что подняло на него свои глубокие глаза.       — Я Пак Чимин — ничтожество, которое бесконечно любит тебя, Мин Юнги.       Каждое слово, боль, что просачивается через эти слова, так больно режут сердце Юнги. Между ними было столько недосказанности, столько всего, чего не позволяли объяснить человеческие слоги. Юнги берёт руки Пака, прикладывая к своим губам. Целует кончики пальцев, те маленькие ранки, где выступала кровь, и нежно держит эти крохотные ручки в своих.       Мин Юнги — немногословен, не яркий на проявление чувств словами, но Мин Юнги — богат на внутренние эмоции и впечатления, на чувствительность. Ему легче вложить всё в поцелуй, чем описать это словами; ему лучше показать это как-нибудь, чем рассказать и поделиться.       Юнги целует парня в лоб, бережно и мягко, прикасаясь позже своим лбом о его.       — Ты поступил ужасно, Пак Чимин, — шепчет брюнет. — А я глупо и бездумно готов простить тебе это, потому что точно так же влюблён, потому что точно такое же ничтожество.       Жалеет ли Мин Юнги, что не прогнал Хосока тем ранним утром? Определённо нет.       — О, Юнги, — ноет Чимин, седлая того, как маленький ребёнок, утыкаясь носом в футболку. Этот запах такой родной. — Я так люблю тебя… И ты не ничтожество!       Он это сказал. Блять. Да! Он это сделал.       Хочется кричать! Запустите фейерверк. Пак Чимин это сделал. Ещё кучу раз можно это повторить, как же Чимин теперь счастлив…       Хватаясь ручками за футболку, тот прижимается ближе, желая раствориться в чужом любимом теле. Невероятно. Тепло. В душе тепло, понимаете?       Они сидели так молча ещё некоторое время, не разговаривая. Они уже достаточно сказали на сегодня. Чимин ещё обязательно поговорит с Юнги обо всём, но это будет потом, а сейчас солнце восходит…       Вот и настал тот день, когда Юнги будет не одинок, потому что теперь у него будет Пак Чимин — заноза в заднице номер два после Ким Тэхёна, но первая в жизни. Чимин на это надеется.

***

      — Как ты думаешь, какова вероятность того, что мы сейчас увидим потрахушки? — спрашивает Гук, подходя к деревянному домику.       Они гуляли несколько часов, предаваясь друг другу, впервые так…как пара. И, о господи, насколько же сильно Чонгук любит этого голубоволосого засранца.       — Нулевая, — отвечает вместо Тэхёна вышедший из укрытия Джин. Вытирая слёзы, он продолжает сидеть на крыльце дома, прекрасно слыша каждое слово Чимина и не веря.       Неужели его мальчик всё это время так страдал? Почему же Джин этого не замечал? Почему думал, что Пак сильный и сможет перебороть всё сам, в одиночестве? Сердце так сильно сжимается.       — Хён? — тянет в недоумении Гук. Что происходит? Неужели они ушли в лес и кого-то решили убить… да нет, бред какой-то.

***

      Юнги обнимает Пака, положив свой подбородок на его макушку. Надо же. Им всё ещё не воспринимается та реальность, что казалась суровой. Юнги имеет право на счастье? Это не та безответная любовь, это не те разрушающие чувства, что дарят только несчастье и всепоглощающую тоску. Это совершенно другое, новое.       Мину нравится любить и нравится быть любимым.

***

      Тэхён, пребывая на седьмом небе от счастья, держит Чонгука за руку так крепко, словно отпусти — и тот исчезнет. Его улыбка сверкает в темноте, освещая им путь на прогулке. Они молчат, порой перебрасываясь короткими фразами. О, как ему нравится эта тишина, в которой чувствуется родная душа. Тэхён так любит Чонгука, что готов посвятить тому песню: написать лирику либо сложить стихи.       — Джин-хён? — Тэ удивлённо смотрит на старшего, сразу же задавая первый, самый главный вопрос: — Почему ты не спишь?       — Вышел дать пиздюлей, ибо Чимин стонал, — коротко и лаконично бросает Джин, вытирая последние слёзы и успокаиваясь. Нужно привести себя в порядок.       «Возьми себя в руки, тряпка»       Челюсть Чонгука встречается с полом, в то время как Тэ кажется довольным собой.       — Ну, в общем, как давно вы заметили, что эти два долбоёба настолько сильно страдают друг по другу?       — С самого начала зарождения их чувств, — поднимает руку Тэ. — Что касаемо Юнги-хёна, — уже позже добавил младший, поджимая губы. Его поступок всё ещё съедала собственная совесть, потому что нельзя было так делать.       Он побитым щенком смотрит на Чонгука, понимая, что тот был прав. А Тэхён просто последний идиот, который всё портил.       Не желая встречаться с взглядом Чона, он тут же отворачивается, смотря на Сокджина.       — После вечеринки у нас была пара по танцам. Была импровизация. Задание — под любую песню придумать танец. Одна только песня уже говорила о многом. Мы с Хосоком сразу поняли. Друзья лучшие всё-таки. Движения под «Losing game»* были… уже наводящими на мысли. Не думаю, что тогда было всё настолько серьезно, но… — Гук многозначительно затихает, отводя взгляд. Знал. Конечно знал. Такие они…танцоры. И он такой… И Хосок…       — Ясно. Ваши голубые дебри, блять, — выдыхает Джин, — чешите спать, завтра уезжать с утра.       Гук, хватая Тэ за руку, уводит того в дом, оставляя Джина одного со своими мыслями.       Хотелось курить, хотя Ким не из этих.       Так любит… значит… Это переворачивает сознание. Тяжело принять. Примет ли вообще?       Одно знает точно: пиздюлей даст за стоны, а вот мешать уже не станет. Хватит боли с них.       Тэхён бежит за Чонгуком, едва поспевая.       — Прости меня, я такой идиот, — шепчет Тэ, чтобы Чон услышал, — не прислушался к тебе, из-за меня страдали…       Он не собирается плакать, потому что достаточно слёз уже пролил. За каждое слово, что не стоило бы говорить, за каждое движение и решение, что было неправильным, Тэхён пролил десятки слёз в своей комнате, где когда-то чувствовал себя как дома.

***

      До самого рассвета Юнги не спит, он укладывает заснувшего Чимина, а сам мирно лёг рядом. Он думал обо всём, о словах Чимина. Он страдал… А он ничего не может с этим сделать. Как ему заживить те раны, созданы из-за Минового самого существования?       С такими мыслями он уснул, обнимая тёплое тело рядом.

***

      — Так вы гомосексуалисты? — шепчет Джин, чтобы никого не разбудить. Все ещё спят, а Мин рядом и не отпускает с цепких лап тело Чимина. Джин прибежал к ним на рассвете, когда Пак только открыл глаза. — Только он, а мне просто нравится член в жопе, — также тихо отвечает Пак, ухмыляясь. Настроение вернулось, безрассудство тоже. Почему безрассудство? А всё потому, что это Ким Сокджин, и ему всё равно что блондин его друг. «По ебалу он раздаёт всем бесплатно!».       Джин и не лёг в кровать, всю ночь шатаясь и думая, пытаясь принять друга, пытаясь придумать оправдание, почему тот хочет уйти из его жизни. Или не уйти? Или принять? Он так запутался… Его душевные терзания и привели к узкому дивану, где спали эти двое. Присев рядом, они стали разговаривать, обсуждать и Пак правда всем сердцем понимает Джина и его аргументы против, но больше Юнги он не оставит. Хватит.       — Ты так сильно любишь его?       — Да, хён. Как ты Намджуна, только в разы больше.

***

      Это засело в сердце. Любит? Ну почему это ему говорят абсолютно все? Ким правда не понимал этого, а ещё не мог понять и простить предательское сердце, что норовило выскочить из груди сразу же, как только те оказались наедине в комнате.       Полностью погружённый в свой спектр эмоций и переживаний, тот даже не заметил спящих на полу детей, случайно задевая голубую макушку, ударяя того ногой.       — Доброе утро, свити пай! — кинул Джин, срываясь на быстрый шаг, чтобы не попасть под горячую руку с утреца.       Залетая в комнату, он ложится на кровать возле горячего тела. Намджун спит. Спит ведь?       Принюхиваясь к его запаху, тот почти что мурлычет от удовольствия, быстро проваливаясь в сон.

***

      Юнги хмурит брови от посторонних голосов. Его сны грозят резко оборваться. Уже потом брюнет начинает бурчать что-то вроде: «завалите хлеборезки», «спать мешаете», а следом морщится и утыкается лицом в подушку, с надеждой, что они вернуться и тот снова укатит на луну к кексам.       Ну что за люди, хоть доля понимания есть? Он всю ночь глаз не сомкнул, дайте ему хотя бы пару дополнительных часиков.       Брюнет нащупывает чью-то талию. О, её он не спутает ни с кем. Прижимая к себе, Юнги утаскивает Чимина и призывает лежать смирно, не рыпаться.       — Гуд морнинг, падлы! Молодожёны и просто гомо, но не сапиенс! — кричит Джин, от чьего крика буквально дрожат стены, толкая ногой Чонгука в бок.       Тот морщится, но открывает глаза, перед которыми ещё остался липкий слой от морковок во сне. Ну зачем так рано? ЁЛЫ ПАЛЫ!       Верещать и противиться нет сил, потому тот повинуется хёну, целуя Тэхёна в щёку и что-то шепча ему на ушко, тем самым вызывая рвотные позывы у старшего.       Пак упорхал в ванную ещё минут двадцать назад, и Джин даже думать не желает, что там, мать его, происходит.       Двигаясь лавиной к Юнги, тот хлопает ладошками по щекам, напевая: «Просыпайся, сладкий, а то Чиминка тебе член откусит своей жопой».       — Подъём, собаки, кому сказал!       Вот и вернулись мы в реальность, где Джин — надзиратель в камере, а его лучший друг уже собран и давно прогревает машину, ожидая пленников. Едем в Азкабан, да?       Юнги раскрывает глаза, встречаясь с миром ясным. Да таким ясным, что он обратно их закрыл.       — Тебе и в радость, больше никто твоего дружка трахать не будет, — хрипит брюнет, закрывая лицо локтём. Какое время вообще? Какой год?       Тэхён недовольно воет, ухватываясь за руку Чонгука и не позволяя тому уйти. Нет! Дайте ему ещё понежиться с любимым парнем. Он тянет того на себя, заключая в объятия и тихо хныкая, обзывая хёна последним чмом за то, что так жестоко с ними обходится.       Утро не встретило ясно никого, кроме старших сатанистов.       — О, вы ещё не встали, — итожит Чимин, видя эту картину. Кидает скорое после душа полотенце на плечо и улыбается.       Никогда жизнь не была ему такой сладкой.       — Ну хоть кто-то из детей меня радует! — Продолжает верещать Джин, целуя Пака в макушку. — Чтобы когда я пришёл, вы уже все загрузились в машину! — строго наказывает тот, вальяжно уходя за поворот. Хоть бы не въебался, честное слово.       — Вытрахал бы его Намджун-хён уже скорее, а то… это пиздец, — ставит финалочку Гук, прежде чем встать, кидая на своего парня взгляд.       «Солнце проснулось, почему же ты ещё спишь?»       Паку слегка неловко подходить к Юнги. Он не знает, что тому сказать, как следует себя вести, а что вообще? А как? Блин, сложно.       Он был пьян, но прекрасно всё помнил, и сегодня уже не страшно открывать свои чувства перед Юнги. Но… блин. Он почему-то продолжает стопориться возле чужой постели, вместо того, чтобы нежится в своей с любимым.       Юнги приоткрывает глаза, уставившись на Пака.       — И чего ты встал? — хмыкает старший, растягиваясь в улыбке. Он потягивается всем телом, зевает, но не встаёт. — Падай.       Тэхён смотрит через спинку, фыркая. Телячьи нежности… Он тоже хочет!       Поднимаясь, голубоволосый скачет к Чонгуку. Дарит тому утренний поцелуй, после чего скрывается в ванной.       Скорее бы домой, ух. А где натуральная парочка, кстати?       — Привет, — шепчет парень, ложась рядом с Юнги и обнимая его. И с каких пор мы такие, блять, робкие? Невероятно! Вот и приручил, называется, свою строптивую сучку.       Хочется подольше так полежать, нюхать запах корицы и дерева, утопать и уплывать к воздушным замкам, подальше отсюда. От ворчливого Сокджина, например.       — Нет, ну вы только посмотрите! Алло! — заход номер два. Сука, да когда ж ты уже успокоишься, истеричка любимая?! — ХОСОК!

***

      Пак боится не то что спрашивать, даже заикаться о том, где они взяли машину. Себе дороже, честное слово.       Попросив выкинуть его возле своего дома, чтобы переодеться и сделать очень важные дела, которых на самом деле нет, тот выпрыгивает из машины.       Кинув всем на прощание «пока-пока», тот скрывается за дверью парадного.       Меньше минуты, и запыхавшийся Пак влетает домой. Родные края. Родные стены. Убежище.       Кто бы знал, что поход на день рождения затянется на целых три дня!       Сползая по двери, Чимин улыбается. Он улыбается от счастья, искренне. Кажется, впервые в своей жизни.

***

      Общий чат молчал. Все, по всей видимости, отсыпались. Все, кроме двоих друзей, что всю историю делят несчастный ящик с вискарём, поспорив однажды возле клуба на человеческие судьбы. Кто же знал, что это выльется в такую драму?       Личный чат верещал, оповещая о новом входящем сообщении. Чонгук, хмыкая, зачёсывает голубые волосы спящего рядом парня. Хосок Они ещё не сказали, что встречаются?

Нет.

Хосок Значит, ты ещё не выиграл.

Мне уже плевать, давай выпьем вместе.

Хосок Поддерживаю, ящик пополам.

Идёт. Слушай, может мы уже сведём Намджуна и Джина?

Хосок И что ты предлагаешь? А гей ли он вообще?

А то ты не видишь… Я не знаю. Спроси у Дженни. Если вы ничего не придумаете, то я вызову тяжёлую артиллерию.

Хосок Ким Тэхёна?

Ким Тэхёна.

***

      Юнги вылетает с машины один из первых, даря компании больше пространства.       Парень врывается в дом, вдыхая во все лёгкие свежесть своей квартирки. Как же долго он этого ждал! Целых три дня! Юнги стаскивает с себя одежду, заваливаясь на кровать. Прекрасный день, чтобы спать.

***

      Кто-то настойчиво стучит в дверь, обрывая всю связь со сладкими снами. Его сладости под ночным небом вернулись, и, о, Боже, как он безгранично этому рад…       Спотыкаясь по дороге об ноги Костика, Юнги в полёте делает огромный шаг, чтобы не встретиться лицом с полом. Какой день? Сколько он спал, что всё ещё не выспался?       — Доброе утро, Юнги-хён! — доносится радостный возглас до барабанных перепонок старшего, и он раскрывает глаза побольше. Тэхён стоит у порога, хлопая веками, и глупо улыбается. В руках какой-то маленький тортик, а с уст слетает следующее: — я с гостинцем!       Юнги пропускает Кима в дом, окидывая того взглядом. Всё ещё непривычно видеть эту макушку ярко-голубой, и он подвисает на секунды, не понимая, как это, это Тэхён?       — Если ты не знал, то спал ты добрых двое суток, — улыбается довольно голубоволосый, проталкиваясь на кухню. — А ещё, я тут подумал…       Юнги бредёт за младшим, почёсывая свои волосы.       — Мы устраивали вечеринки почти у всех дома, ты на очереди! — улыбается он. — Я подумал, через три недельки нам стоит опять сойтись, отдохнуть. А до этого дня восстанавливай свою печень, и никакого алкоголя! Потому что эта вечеринка будет грандиозной, — ухмыляется Тэхён, распечатывая торт. Он делает кофе, ставит чашки на стол и усаживается.       Юнги мысленно перекрестился, потому что «грандиозное», ещё и у него дома… Капут его квартире. Соседи скоро презирать его начнут.        — А пока скоро должна прийти Дженни с Чонгуком, и, возможно Хосоком, позавтракаем вместе, — улыбается Тэ. — Дженни заодно выберет татуировки, которые так сильно хотела сделать с Хосоком.       Юнги недовольно цокает языком, потому что ну ни единого дня без этих людей.       Брюнет включает телефон, заходя в общий чат. Листает чуть вверх, проверяя переписки, а перед тем, как выключить обратно, он ставит новую аватарку, где два натуральных не гея лежат в обнимку. Один широкоплечий полицейский и его голый преступник.       «Доброе утро».

***

      Чимин проснулся, когда уже солнышко скрылось за горизонтом. Потянувшись как кошка, Пак перевернулся на другую сторону кровати, смотря в потолок. С лица не хотела сползать эта ухмылка, а анализатор впервые успокоился и больше не обдумывает тысячи вопросов в секунду.       Телефон пиликает, оповещая о новом сообщении в общем чате. На разблокировку телефона уходит три секунды, пару нажатий на сенсорный экран и фотография. Мин Юнги изменил аватар беседы.       Чимин прыскает, а где-то вдалеке кричит один Сокджин.       — СУКА!       А нет, невдалеке, буквально за дверью его квартиры. Чисто вместо звонка, как вам такой дин-дон?       Лениво поднявшись с кровати, Пак шурует через гостиную к порогу. Ещё момент, и дверь открыта, а на него смотрит злой Сокджин с пакетами продуктов в руках.       — Ты мне вот скажи, я на гея похож?

***

      Готовка идёт полным ходом. Джин даже не в своей квартире умудряется быстро разнюхать территорию и в какой раз обуздать плитку. Отлично.       Готовя какое-то рагу, они с блондином вели беседу ни о чём и обо всём. Типо: «Если хлеб — всему голова, то можно ли назвать тех, кто режет хлеб, головорезами?»       Так вот вечер перекочевал в поздний, а ужин оказался и правда совершенством. Чимин решил похвастаться остальным и отправил в общий чат их фотографию с надписью: «А вас хён не приходит кормить».       Откинув телефон в сторону, Чимин слегка хмурится. Юнги так и не написал. А должен вообще?       Так, нельзя начинать думать, иначе всё снова утратит смысл. Можно ли ему хотя бы пару дней побыть счастливым? Порадоваться? Побыть кем-то любимым? Без драмы, истерик и стёкла в жизни, что застревают в глотке.       Первым он писать, конечно же, не будет, поэтому кидается с Джином смотреть очередное аниме, забывая о существовании такого персонажа, как Мин Юнги.

***

      Юнги смачно хлопает папкой по столу перед Дженни. Она поджимает губы, сдерживая восхищённый писк. Она так хотела эту несчастную парную татуировку, что не унималась всё это время, пока не пришла в дом к Юнги.       — Вообще, я бы не советовал так рано бить парные тату, — брюнет отводит взгляд, потирая пальцем у носа.       — Почему? — Дженни глупо хлопает веками.       — Ну, сама подумай, — тот садится на стул, поджимая под себя одно колено. — Вдруг ссора какая, расставания, вы знакомы не так давно, а уже хотите что-то, что вас будет связывать. Это татуировка, Дженни. Она с тобой на всю жизнь, — Юнги приподнимает бровь.       Дженни хмурится.       — Юнги-хён, твоё дело набить, а не отговаривать клиента, — плюётся та, опуская взгляд в эскизы.       Брюнет вздыхает, закатывая глаза. Он всего лишь предупреждает, так как знает, что такое безрассудно бить татуировки. Тэхён фыркает, отворачиваясь к окну.

***

      Чимин наворачивает круги по дому. Нет, не смог насладиться счастьем. Тупая истеричка в голове сидит и бросает взгляды на телефон. Почему он уже второй день ничего не пишет? Не звонит? Не даёт даже о себе знать.       Что не так? Чимин что-то не то сказал? Сделал?       Может не стоило открываться так рано… может зря он признался? Показал своё слабое место, открылся, а теперь чувство того, что он уязвлён, не отпускает душу, впиваясь грязными когтями.       Вылетая из такси, тот врывается в тату-салон, надеясь там как бы случайно встретить его.       — Ой, привет, не знал, что ты придёшь. Я тут помираю со скуки, — кидает Джин, снимая чёрные резиновые перчатки.       Растерянный взгляд Чимина и быстро натянутая маска безразличия. У него выходной, понятно.       — Мне скучно дома стало.       — Хочешь пробить что-то? — играя бровями, Ким садится на кожаное кресло.       — Язык, — кидает Чимин, широко улыбаясь.       В помещении пахнет антисептиком, от запаха которого можно уже опьянеть.       «Интересно, потому Сокджин здесь так много тусуется?», — смеётся в голове Пак, вскидывая бровь и глотая слюну.       — Как твои дела? Ты это сделал? — Хмурится Джин, доставая длинную иглу, разрывая новую упаковку. Кладя на стол парочку ватных бафиков и щипцы, тот поправляет свою голубую толстовку с надписью «Мои друзья гомо-, но не сапиенс».       — То, о чём мы с тобой говорили? — молчание и только спрей антисептика на руки, как подтверждение слов. — Вчера пришёл ответ, они берут меня в академию на лето.       — У-у, да это же замечательно! Юнги уже сказал? — визжит Джин, хлопая перчатками, натягивая новую пару.       Чимин поджимает губы. Что сказать Джину? «Я с ним даже ещё не говорил! Он забил на меня хер? Прошло два дня, а человек даже не подумал спросить у меня, как дела?», — не лучшее.       Открыв рот, тот просто игнорирует вопрос, отдавая один из лучших своих органов на растерзание любимому хёну. Вот так сюрприз.

***

      Юнги провожает ребят, что так настойчиво кочевали у парня, и когда тот остался один, совсем не заметил, как вновь провалился в сон.       «Привет. Как ты?» — отправил Шуга одному блондину, когда вдоволь выспался.       Ему понадобилось столько времени, чтобы почувствовать себя бодрым, невероятно.       «Я завтра иду на работу, придёшь?» — следом отправляет Мин и выключает телефон. Холодильник пустовал, а желудок молил о еде. Тяжёлый вздох и понимающее хлопанье по животу.       — Не сегодня, дружок, — успокаивает того брюнет.       На часах 15:37, Юнги впервые носится по дому без дела. Дом чистый, он даже на столе убрал, писать — никто не пишет, у всех дела. Чимин не отвечает, но брюнет и не напирает. У Намджуна дела, Тэхён с Чонгуком устроили себе праздник. Одиночество — оно классное, но, кажется, Юнги словил передоз и нуждается в общении и внимании.

***

      «Классно, что ты написал, конечно, но, как всегда, не вовремя», — дуется Пак, слушая вполуха Джина, что теперь не замолкает в икс-два. Пак говорить не может и не заговорит адекватно ещё дня два минимум.       Есть нельзя, только водичку, и то без газов. В целом, обычная жизнь для Пак Чимина, ничего нового.       Они носятся по магазинам вот уже второй час, и блондин подумывал повеситься на сраном трико, только бы это закончилось. Джин, оказывается, тот ещё шопоголик, что кинул тату-салон, предварительно поставив на сигнализацию, и отправился с Чимином за покупками, ибо, цитирую: «Тебе в академии нужно будет блистать, а ты вечно в своих поношенных футболках».       Закатывая глаза и кивая, Пак и не представлял, какой пиздец его ждёт. Просто невероятно. За что? Почему?       «Я подумаю», — отправляя напоследок, игнорируя весь остальной текст, Чимин с уколом обиды идёт следом за Джином, подчиняясь и рассматривая новые джинсы для шатена. Эта модель недоделанная с идеальной задницей просто невыносима и потрепала нервы уже не только Чимину, но и консультанту, ибо его излюбленная фраза «я не похож на ваших собратьев?» вводила в ступор каждый раз. Типа, что? Джин, ты серьёзно?       — Джинсы не делают тебя геем, — кидает Пак, останавливаясь и фоткая парня в одних боксерках, что сменял уже, наверное, десятую пару скинни в дырках. Фоточка летит в общий чат, а довольная мстительная ухмылочка даже и близко не походит на раскаяние.

***

      Юнги хмыкает, глядя на экран. Подумает… ну, раз так, то остаётся надеяться на лучше.       Парень берёт наушники, телефон, свой любимый рюкзак, с которым тот, казалось бы, никогда не расстанется и идёт на улицу. Скукоту развеет прогулкой, почему нет?       Плейлист, заслушанный до дыр в ушах включается по новой. Юнги покупает себе бутылку воды, чтобы усесться в парке и немного отдохнуть, подышать свежим воздухом. Погода чудесная: солнце сияет пуще прежнего, на небе ни облачка. Порой дует лёгкий ветерок, охлаждая. Юнги вдыхает, заполняя лёгкие, покупает себе пиццу и усаживается у дерева.       В ноутбуке открывает работы, заданные на лето. Пальцы быстро начинают стучать по клавиатуре, а зубы покусывать пирсинг на губе.       Так лучше, чем сидеть дома.

***

      Домой Пак вернулся без сил. Казалось, что ещё немного, и у того отвалятся руки от количества пакетов и взорвётся голова от тысячи и тысячи вон, потраченных на шмотки.       Джин не остановился на одних джинсах и повёл блондина в кругосветное путешествие по торговому центру, заходя буквально в каждый (!) магазин. Даже в «Victoria’s Secret», поднимая стринги со словами: «Ты такое носишь?». Видимо, мозг Сокджина испытывает сильнейший стресс, ибо есть такое ощущение, что тот попутал пол с ориентацией и теперь думал, что Чимин превратился в девушку. Становилось неловко, но Пак не ленился и весь день вдалбливал Джину, что с появлением Юнги член его не отвалился (даже наоборот, но об этом говорить лучше не стоит).       «Я соскучился», — печатает Пак, преодолевая свою гордость. Всё-таки чувства победили, кинув её на лопатки.       Весь день Чимин ходил и мучался отвечая на разные вопросы и раздумывая о том, как там Юнги, с ним всё хорошо? А чем он занят? Эх, эта влюблённая душа, что не может просто написать и спросить, ибо «я выше этого».       Даже не удосужившись сходить в душ, перенеся это дело на завтрашнее утро, Пак заворачивается в одеяло, мечтая о сне, который и настигает его спустя семь минут.       «Я тоже, солнце», — Юнги ставит грустный смайлик, ещё какое-то время таращась в экран. Так странно. Они признались друг другу, на душе легко, но между ними всё ещё стоит какая-то преграда. Или это Юнги просто накручивает себя?       Он поджимает губы, не дожидаясь ответа, и выключает телефон. Юнги будет ждать его завтра.       Хлопая ноутбуком, Юнги поднимается на ноги, отряхивая себя от возможной грязи.       Кладёт технику к себе в рюкзак, поднимает опустевшую коробку от пиццы с бутылкой и выбрасывает в ближайшую урну.       Как там Пак? Отдыхает, наверное. Юнги легко улыбается этой мысли, закидывая рюкзак на плечо.       Он закончил сегодня со всей работой, заданной ему на лето. Там ещё мелочи остались, и всё. Мин официально и без проблем может доживать последние месяцы лета, возвращаясь в круг ада. Препод с практики уже намылил свои руки, чтобы причитать Мина за каждый косяк.       Жуткий холодок пробежался по спине брюнета, заставляя не думать об этом тиране.

***

      Пак кидает взгляд на календарь.       Двадцать второе июля. Осталось три дня, и начинается практика в академии. Естественно, тот никому ничего не сказал, и, естественно, даже Чонгук и Хосок обзавидуются, что его взяли. Это невероятно крутая хореографическая школа искусств в Сеуле, которая находится на другом конце города. Ехать туда примерно часа два, но оно того стоит. Определенно.       Эгоист? Ага.       Понимал ли Пак, что делает своим молчанием? Да, понимал. Будет ли Пак переезжать в общежитие, что тому выдали в академии? Он не знает. Это серьезный шаг, который может оставить его без друзей, без Юнги…       Кажется, что мелочь, да? Но два часа туда, два сюда — итого только четыре часа потратится на дорогу. Кому нужны такие неудобства? Правильно. Это резонно, но похоже на правду. Как только тот отправится в академию и переедет, то поставит крест на всём, кроме Джина.       От этого так грустно. Так сильно топится в пучине несчастья, что не замечает, как кофе давно остыло, а на телефон звонит в третий раз.       — Да, — произносит Чимин, ожидая ответа от абонента на том конце линии. Говорит пока шепеляво, но за пару дней должен уже привыкнуть. Штанга, к счастью, не натирает. Благо пить можно уже всё, что горит и не тухнет (условно).       — Ты сказал ему?       — Пока, Джин-хён.