Игра стоит свеч

      Короче, есть такой прикол, и начинается он так: «Встретились как-то два гомофоба…»       Ладно, это не прикол. Это реальная история.       Два гомофоба херачат белое сухое (ненавистное Чимином) вино и смеются над шуточками про геев. Отрада, да?       Ухлестав пятый бокал, Сокджин понимает, что уже поздно, но отпускать Намджуна не хотелось. Всё-таки эта обитель нуждается в тепле, да и трёхкомнатная квартира — слишком большое пространство для одного красавчика Джина.       — Я в ванную, если хочешь остаться на ночь, то любая комната и поверхность в твоём распоряжении. Меня не жди, — оповещает Джин, прежде чем хватается за полотенце, что предварительно вынул со шкафа. Банное махровое полотенце мятного оттенка невероятно мягкое и дорогое, приятно пахнущее ополаскивателем. Ноги подгибаются.       В глазах прямо сияла табличка, как тот хочет искупаться и снять напряжение, что даже вино до конца не смогло снять.       Намджун под градусом совершенно не думает, вы знали?       Он осматривает дом, а потом, недолго думая, приоткрывает двери в ванную. Джин лежит, распластавшись в воде. Намджун поджимает губы, тяжко выдыхая через нос.       — Джин-а, ты превосходен, — выдавливает Ким, глядя на Сокджина с выхода.       Мозг плавится, мыслить так тяжело. Вино было определённо лишним в этот день.       Щёки покраснели непонятно от чего. Причины три: вино, горячая вода или парень, что сидит в соседней комнате. О последнем Джин предпочитает не думать.       «Какого хуя?» — хочется верещать внутреннему гомофобу.       — Ты это… — заикаясь, начинает робеть Джун. Ему неловко, и, о господи, хочется огреть Намджуна сковородкой. Шо за блядство?! — Отойди на три шага назад.       Намджун поджимает губы, глядя в глаза Сокджина. Ему нет оправдания, ему нет прощения. Но позвольте ему хотя бы насладиться этими пухлыми губами, что не так давно начали манить к себе, словно магнит.       Блондин уверен, что того жестоко отвергнут, но… Лучше сделать и пожалеть, чем не сделать нихера и потом жалеть, правильно? Жалость ведь в любом случае будет присутствовать, чего ему терять.       Он неуверенно подходит под аккомпанемент вопля широкоплечего, скользит взглядом по его обнажённому телу и, опустившись на колени припадает к губам.       Вот так просто. Словно они муж и… муж. Да. В животе вспорхнули сотни бабочек, а мозг покрылся густым туманом. В глазах звёзды, или это маленькие Сокджины? Плевать.       Стон в губы слетает со рта Джина. Что, серьёзно? Вот так просто? Ярый гомофоб так просто сдастся перед этими ямочками? Перед этими яркими глазами? Перед этим мужчиной?       Хочется оттолкнуть его, ударить кулаком в ебальник и плюнуть в лицо со словами «Пошёл отсюда, гомосек ёбаный!»       Да. Хочется. Но почему тогда тот хватается за волосы блондина, забываясь в очередном поцелуе, медленно вылизывая каждый шрамик, царапинку и шершавость чужих губ.       Тут дело не в страсти, тут играет нежность. Какое-то внутреннее спокойствие. Чувство правильности. Как будто пришёл домой, в тепло. Как будто его жена целый день ждала его дома с детьми. Но только лучше.       Почему тело так реагирует? Истеричка в голове скандалит и вешается со словами: «Он очередной латентный гей, Динь-Дон, очнись, придурок!»       Не отпускает.       Намджун утягивает того, прижимает к себе, кладя руки на талию. Сорвано выдыхает и просто кончается как человек.       Дожил, блять. Тэхён растёт под крылом юных пидорасов, и если Намджун должен был выдержать эту пытку, как Хосок… то Намджун не вытерпел эту пытку, как Хосок. Его взяли в заложники эти пухлые губы и очаровательные глаза; эти милые щёчки и дерзкий характер той ещё мамочки. Намджун тонул, Намджун достиг точки невозврата, и дорога ему только вперёд, где укрыто голубыми зарослями и клещами, что зовутся «мужские попки».       Джин противоречит сам себе. И пока его мозг бунтует, тело отзывается дрожью.       Сокджина подменили. Парня, которого, сука, все бесили своими телячьими нежностями, которого вымораживали голубые лавины от этих… этих.       А что сейчас? Вся работа, что была проделана для защиты своей задницы, пошла под откос. Зря! Всё зря!       Прерывая поцелуй, Джин пытается отдышаться. Набрать кислорода в мозг, иначе всё даёт сбой. Принципы Джина дают сбой!       Спуская слив в ванной, тот молча встаёт и, забив хер на это мятное полотенце, в нагом виде становится прямо перед Намджуном.       Вот тебе и провокация. «Ты хотел? Теперь смотри на мою задницу».       Намджун медленно опускает свой взор, челюсть едва ли не отпадает, а мозг тормозит. Сокджин так красив, как боженька; прародитель красоты, у Джуна отключает разум, как и натурала в сердце.       — Джин… — шепчет Намджун, пробуя слово на вкус…       Блондин хочет прикоснуться к нему, он тянет руки к талии, опускаясь к бёдрам, лаская.       Сердце грохочет под рёбрами, не позволяя дышать. Лёгкие давно забыли, что такое воздух.       Ему так хорошо, что рациональность, ущемлённая пьяным Джуном, и писка не издаёт.       «Я не трахался больше полугода, вот мозг и дурит», — убеждает сам себя Джин, опуская взгляд на свой полувставший член.       Хватая блондина за руку, он ведёт того в свою спальню. Ну, допустим, на поговорить.       В доме смазки нет, кстати. Но у какого уважающего себя босса тату-салона не имеется в доме вазелин?       Приказывая Намджуну ложиться в кровать, Джин возвращается на кухню. Все ещё мокрый от воды, капельки которой играют, бегая по прессу, парень начинает рыться в пакетах, доставая баночку. На всякий случай.       Если кто-то подумал, что всё слишком просто, то не бывал в голове у Джина, который проклял трижды себя за то, что не может смириться.       «Один раз ничего не будет».       «Это просто побочка».       «Завтра отпустит».       «Просто попробовать».       «Сексуальный опыт важен…»       Убеждая себя непонятно в чём, тот и не заметил, как застыл перед окном, смотря вдаль. Тринадцатый этаж открывает прекрасный вид на ночной Сеул. Вечно неутихающий город, где однажды Джин и встретил на просторах этого парнишку, что сейчас остался ждать в спальне.       «Твою мать, что я творю», — пытается отмахнуться шатен, давая себе воображаемые пощёчины.       Это всё влияние друзей. Это не он. Но тело не обманешь. Оно реагирует так… странно…       В доме тихо. Казалось, что даже вдохи слышны соседям, так громко. Скрипнула дверь, и шатен кошачьей походкой приблизился к огромной кровати.       Вот и атласные зелёные простыни больше не холодные, а ночь он проведёт далеко не читая детектив.       Намджун поднимается на локтях, наблюдая за Сокджином.       Блондин тянет Кима за запястье на себя, позволяя тому сесть ему на бёдра. За талию подтягивает к себе, целуя в губы повторно. Руки блуждают по телу, ухватываясь за ягодицы. Он едва сжимает их, и от этого хочется выть. Такая мягкость, звёзды в голове.       Мысли путаются, как и язык, что сплетается с языком широкоплечего. Он изучает рот Сокджина, пытаясь запечатлеть каждое мгновение у себя в голове.       Вот они, не геи.       Веки подрагивают от удовольствия, что должно было казаться омерзительными.       Матушка его не простит.       Блуждая руками по чужому телу, Джин и не заметил, как возбуждение подступило. Оно сразу связалось огромным узлом, заставляя того постанывать тихонько. Слишком громко для этого дома. Оглушающе для не геев.       Отдаваясь в поцелуях, шатен и не заметил, как рефлекторно стал тереться о чужие штаны, а футболка улетает в сторону, визжа от ужаса сей ситуации.       Отрываясь от губ, тот припадёт к груди. Исследуя, сцеловывая каждый сантиметр, глубоко вдыхая запах тела. Дурманящий и головокружащий, выделяющий феромоны, что подрывают сознание.       Оставляя мокрую дорожку, тот ставит небольшие засосы, зализывая их, добирается до сосков, чмокая то один, то второй. Джин потерял голову, потерял самого себя и кажется, что ему это даже начинает нравиться.       Намджун судорожно выдыхает, вздымая грудь и едва выгибается. «Ах, блять…», — вырвалось из уст Джуна, что, казалось, видит тот свет.       Возбуждение давно зафиксировалось внизу живота, прося о своём внимании. Сокджиново трение добивает Кима, казалось, окончательно.       Он подрывается, меняя между ними позиции. Оставляет засос на ключице, опускаясь ниже к животу.       — Есть смазка, или что-то вроде?.. — у уха шепчет Намджун.       — Угу, — вместо ответа. Рука тянется к баночке, передавая младшему.       Горячее тело трётся о другое. Ноги потряхивает от волнения, а глаза закрываются, пытаясь самозащититься. Рефлексы совсем не понимают реальную ситуацию. Совсем не то, что должно происходить дальше.       Поворачиваясь на бок, Джин планирует сделать их первый раз самым безболезненным в мире, пробуя позу ложки.       Слишком тяжело дышать, слишком становится жарко, а по спине бегает холодок. Ким Сокджин, всегда уверенный в себе парень, впервые нервничает так сильно, давая кому-то другому властвовать над собой. Кому-то другому, а именно — Ким Намджуну.       Намджун кусает мочку уха, проводя языком и отстраняясь. Откручивает баночку и опускает туда два пальца, зачерпывая немного вазелина.       — Я надеюсь, ты готов, — шепчет блондин. Он едва ощутимо прикасается к колечку широкоплечего, охлаждая того холодной мазью.       Надавливает, пропуская палец наполовину. Голову несёт похлеще, чем от алкоголя, Намджун прижимается к телу Сокджина, целуя тому шею, параллельно проталкивая палец внутрь.       «Окей, Сокджин, вот и приплыли… теперь тебе мужики пальцы в жопу суют», — думает тот, когда со рта срывается первый полноценный стон.       Печёт. Адски, сука.       Нужно расслабиться, но как тут расслабишься, когда что-то инородное вторгается внутрь тебя? По виску течёт капелька пота, но Джин пытается успокоиться, считая про себя, пытаясь не реагировать на небольшую боль, когда первый палец полностью входит, останавливаясь и давая время привыкнуть. Глубоко дышит, так, что голова начинает кружиться, а внутри взрываются петарды.       Ещё фаланга и ещё стон. Шипя проклятья, тот сжимает в руках простыни, пытаясь привыкнуть не только с ощущениями, но и со всей ситуации.       Мозг блокируется, не давая почувствовать кайф, закрывается. Тело напрягается, а боль продолжает поступать. Не выходит. Сука.       Джин, расслабься.       Намджун вытаскивает, проталкивает повторно. Медленно, ища ту самую точку.       — Потерпи ещё немного, сладкий, — шепчет Намджун в ухо, опаляя горячим дыханием шатена.       Аккуратный, нежный толчок, и блондин задевает тот комок нервов, едва сам не кончая от этого.       Невероятно. Это. Сука. Невероятно.       Сокджин так робок и невинен, когда лежит вот так, позволяя трогать его и владеть. От этого внутренний Намджун скулит и пищит, потому что это — нечто.       Боль отпускает, а взамен приходит наслаждение. При очередном толчке Джин откидывает голову на плечо блондину и ловит кайф. Разноцветные кружки перед глазами.       «Ещё…»       И Намджун, как телепат, читает мысли, вторгается пальцами, крутит, растягивает, и, о Боже, Джин уже едва не кончает.       Член налился свинцом, тянет, аж становится больно. Скорее бы разрядка.       Но парень слишком горд, чтобы просить большего. Слишком неловко. Не гей, не станет просить другому парню вставить себе.

***

      Спустя определённое время растяжки, когда Сокджин был явно готов, Намджун стаскивает с себя одежду и бельё.       В ушах гудит, а глаза видят только Сокджина. Остальное — темнота. Блондин, больше не имея терпения, приставляет набухшую головку члена к анусу.       Он медленно проталкивает член внутрь примерно на четверть, давая парню адаптироваться к новому размеру.       «Ух ты ж блять», — вот и всё, что про себя завопил Джин. Всё потому, что говорить с Намджуном было очень неловко… Да, ему присунули, а говорить неловко. Логика ушла вслед за мозгом.       Зад пульсирует, сука-а-а. Как бы там не было, но вазелин — это не смазка, и до неё будет далеко, а значит, Джин завтра будет на ногах, не имея возможности присесть. Великолепно.       Через секунд тридцать, когда внутри всё успокоилось, Джин сам пробует насадиться, пытаясь причинить меньший дискомфорт.       Получается на мгновение, прежде чем захлестнёт новой порцией боли.       Вскрикнув, Джин сжимается, делая больно всем. Чувствуя, как Намджун шипит, ибо тот давит изнутри, шатен пробует расслабиться, что получается далеко не сразу.       Отпускает. Ещё движение и член проезжается по простате, даря стон.       Ну, наконец-то.       Намджун судорожно вздыхает, проталкиваясь в Сокджина. Он набирает с темпом скорость, принося каждому удовлетворения.       Ох, невероятное чувство. Мог ли Намджун мечтать о таком раньше? Конечно нет. Думал ли Намджун, что он ляжет в постель с Сокджином? И в мыслях не было. Солжёт ли он, сказав, что заниматься гомосятиной с ним — фу? Несомненно.       Намджун не выдерживает, выстанывая что-то нечленораздельное, неясное, незапланированное…       — Мм…ах… Джин-а, в тебе так… узко… — шепчет блондин.       Тело трясёт, а внутри всё пульсирует. Господи, как же хорошо.       Сжимая в руке простынь, Джин закатывает глаза, растекаясь, как лужица.       — Пожалуйста, ещё, Намджун-и… — выстанывает тот, прерываясь. Дыхания не хватает, всё перебивается стоном. Каждое движение бёдрами, каждый вход и выход из него дарит невероятное ощущение.       Нега, что накатывает волной. Теплота в сердце и жар в лёгких. Жарко. Ужасно душно.       Хочется кончить так, что пальцы поджимаются.       — Быстрее… — а нужно ли так при первом разе? Тому плевать. У него мозг вылетает каждый раз, когда член ударяется об комок с нервами, даря сладостную пытку.       Он на грани. Хочется скулить, что тот и делает, зарываясь лицом в подушку, заглушая всхлипы. Он не заплачет, нет. Как бы не было хорошо…       Намджун поджимает губы, закатывая глаза и прижимая парня к себе.       Пальцы немеют, а дыхание перехватывает, когда разрядка близится к пику. Он чуть замедляется, а потом обратно восстанавливает темп.       Последний толчок, и Нам выталкивается из широкоплечего, кончая на простыню, а шатен за ним.       Всё смыло волной, обращаясь в усталость. Джун обессиленно валится на кровать, пытаясь восстановить дыхание. И сердце, что всё ещё не успокаивались.       Их невинности пришёл конец.

***

      Слов больше не нужно. Никакие слова не смоют этого. Стыд? Будет завтра. Усталость? Есть сейчас.       Перепачканные простыни уже не волнуют Джина, он стягивает её, выкидывая на пол, ложась обратно.       Кажется, что этот чертёнок убрал свои колючки, превращаясь в маленького милого котёнка, что мурчит под боком.       Джин не ложится на грудь, как это обычно бывает, он падает под рукой, стараясь больше не прикасаться. Так легче смириться.       Двойная усталость быстро сморила тело, как только веки закрылись, а сердцебиение пришло в норму.

***

      Юнги провожает взглядом двух парней, мысленно выпуская своего гомика-амура, чтобы тот сделал своё дело.       Обнимая Чимина за плечо и прижимая к себе, он отворачивается, переключая своё внимание на Пака.       — Ну что, мистер Пак? — шепчет Юнги, расплываясь в улыбке чеширского кота.— Позволите мне ещё немного побыть с вами, пока ваша туша не уехала в академию для балерин?       Мин смотрит на телефон, где часы показывают несчастные семь вечера. До одиннадцати точно он будет кочевать у Пака. Даже если через силу.       — Ты останешься со мной до понедельника, и мне всё равно на твои планы. Я тебя не отпущу, — шепчет блондин Юнги на ушко, а потом с довольной рожей целует в щеку.       Настроение прекрасное, и жизнь прекрасна. Чимину хочется танцевать. Петь. Кричать. Чтобы весь мир услышал о его любви к Мин Юнги. И как же он боится признаться, что сгинет, если мир ответит ему страданиями.       — И кстати, я не балерина, не понимаешь ты ничего.       Юнги хмыкает, облизывая верхнюю губу.       — Тогда я внимательно послушаю тебя, — добавляет брюнет, идя по тропе к остановке. — И твои стоны.

***

      Чиминов дом, казалось бы, совершенно не изменился с последнего его визита. Всё так же уютно и пропитано запахом блондина.       Юнги стягивает обувь, оставляет рюкзак у выхода и проталкивается в гостиную, где на удивление царил порядок.       Он следит за паковыми копошением, ожидая, когда тот наконец-то успокоится и умостится возле Юнги.       Диван напоминал татуировку, тюбик и…       — Ты проиграл, Пак. Он уже едет.       — Давай сбежим?       Юнги улыбается, потому что эти воспоминания — одни из самых ярких в их числе.       Дом приветствует ненавидящей Чимином тишиной. Правда, теперь он не один, Юнги сможет изменить это ужасное чувство. Одиночество больше не должно его беспокоить. Блондин правда это думал, веря словам Мина.       Падая на диван, тот прижался ближе к парню, пытаясь согреться. Тело не промёрзло, было холодно душе.       Откинув голову, тот внимательно и серьёзно смотрит на Юнги. Как будто не верит происходящему и ждёт, что тот исчезнет. Но он всё ещё здесь, рядом.       В голову ворвались их старые воспоминания. Добрые и душевные, плохие и отвратительные. Как сейчас Чимин помнит вкус солёного попкорна на губах, дуновение ветра возле океана и как россыпь песка прилипала к ногам, шум музыки, картинки в джакузи. Всё быстро менялось, так сумбурно и не хронологически, но дарило неописуемые чувства.       Человек живёт, чтобы чувствовать. Пак Чимин живёт, чтобы тепло внутри не угасало. Воспоминания. Прекрасно. И так жаль их забывать.       В детстве тот даже вёл личный дневник, писал туда свои детские переживания и мысли. Жаль, что потом он забил, ибо стало некогда из-за старших классов, но всё же… Они до сих пор хранятся на чердаке, и Чимин сто процентно к ним когда-нибудь вернётся, перечитать и посмеяться. Наивное дитя, что так свято веровало в добро, кое осуждает сейчас. Дитя не носило маски и было собой, лишь общество его испоганило, сменив ценности на грешности.       Ни одна вера не стоит того, чтобы в неё свято верить. Людям так проще жить.       А Пак Чимин перестал верить. Перестал показывать себя настоящего другим, чтобы снова не раниться и не наступить на те иголки, что разбросали его псевдо-товарищи, которые в итоге не имеют и гроша.       — Что произошло третьего июля?       «Давай попробуем по новой. Вот теперь ты мне откроешься, Юнги, что утверждает о любви?»