Игра стоит свеч

Юнги чуть хмурится, исследуя столик взглядом. Да, он знал, что этот разговор наступит, но всё равно какая-то мрачность зарождалась в сердце, когда речь заходила о прошлом. Вроде и свыкся, но не на все сто. Он ещё раз мысленно проживает каждое мгновение, ощущая всё так, будто впервые. Юнги ведь в любом случае должен открыться, должен показаться Паку с другой стороны? Иначе для чего это всё? — Третье июля… ровно девять лет с момента, когда умер последний член моей семьи, и ровно пять — с того дня, когда первая, безответная любовь скончалась у меня на глазах, — с хрипотцой шепчет Юнги, а потом слышит громкое «тудум», от которого, казалось, сердце вот-вот перестанет биться. Чимин молчит. Ничего не говорит. У брюнета мурашки бегут по коже, и ожидание даётся до боли тяжело. Каждая секунда растягивается в часы, в бесконечность, а терпение Юнги рассыпается на миллионы. Если он вдастся в подробности своей глупой юности — не отвергнет ли его Пак Чимин? Чимин молчит, переваривая момент. Не хотелось портить такой прекрасный вечер, правда, но именно это и приходит в голову, когда начинаешь вспоминать о Юнги. Это приходит в голову, когда видишь Тэхёна. Да они чуть не разорвали друг друга из-за тайн. Подлезть ближе и обнять — будет ли это правильно? Нужно ли? Сделает ли это легче? Нет. Чимин в прострации. Как потерял? Одиночество и Мин Юнги — это словно синонимы. Факт, который Пак не принимал по сей день, смотря и не видя очевидного.Вместо объятий Чимин поджимает губы, берёт любимого за руку и переплетает пальцы в поддерживающем жесте. — Ты можешь мне довериться… Это не будет легко, но им стоит это преодолеть. И так грустно смотреть в эти глаза и видеть, как огоньки гаснут, затуманенные мрачными воспоминаниями. Хотелось бы Чимину это забрать. Но он понимает: это часть Юнги, и ему придётся полюбить её тоже. Иначе если любят не целиком, то это уже не любовь. Юнги переводит взгляд на их пальцы, языком надавливая на щёку изнутри. Может… это ведь так, да? Они ведь любят друг друга, а потому всё должно быть в порядке. Чимин не отвернётся, узнав часть Мина. — Родился в большой, дружной семье, — Юнги хмыкнул, глупо улыбаясь воспоминаниям. — Умер дедушка, умер отец, прабабка, бабка, мать и ещё последняя бабушка. Их отбирали у меня медленно, мучительно медленно. Каждый в семье умер из-за болезни, в итоге парализуясь и уходя на тот свет. Только мать моего отца спилась, — шепчет Юнги. Он не спешит, растягивая каждое слово. — В детский дом я попал в десять лет. Мелкий был, глупый, любил геройствовать, добиваясь справедливости. Заступался за девочек, получая ссадины и синяки. Так и познакомился с Суа. Она была на два года старше, умнее. Вечно причитала, просила больше не лезть в драки, беспокоилась и просто заботилась, а я глупо влюбился, впервые познав такие яркие чувства. Безответно — к счастью или к сожалению. Вечно сбегал и устраивал взбучку воспитателям, потому что, опять же, играло чувство несправедливости, за что получал хороший нагоняй. Я обещал Суа, что мы сбежим вместе, — Юнги прикрывает глаза. — Но когда я вернулся после очередного наказания, её не было. Я обрыл всё, пока не наткнулся на её обездвиженное тело в подвале. У неё было слабое сердце, я не уточнил, — голос начинает хрипеть, а от улыбки не остаётся и следа. — Её в очередной раз избили, а я не успел. Не защитил… Кричал долго, моля о помощи, пока тело Суа стремительно холодело у меня в руках. «Я стану твоими крыльями, Юнги-я». Сердце сдавило болью. Юнги взглянул на запястье, где была выгравирована эта фраза — без имени, без подписи. Я стану твоими крыльями. — Через год меня нашла крёстная с дядей, взяли под опеку, и я жил там до окончания школы. Ни любви тебе, ни заботы — сплошная обязанность дать крышу над головой до совершеннолетия, — Мин скучающе протягивает фразу. — Нашёл утешение в наркотиках, алкоголе и сексе без обязательств. Знаешь, как в слащавых дорамах про плохих парней? Я бежал от реальности… А потом совершенно случайно столкнулся с Тэхёном. Он болтливый парень и быстро привязался ко мне. Уже через три месяца он вынюхал обо мне едва ли не всё на свете. Он шут с добрым кошельком и большим сердцем. Таскал меня по психологам, психиатрам и прочим врачам, где надо мной начали активную работу. Я два года восстанавливался от зависимости и остальных вредных привычек — естественно, под пристальным взглядом Тэхёна. В этом году меня отпустили, я вроде как вышел из того состояния. Учился, связался с Сокджином и пошёл на работу, чтобы меньше забываться. Так и тебя повстречал, — Юнги облегчённо выдыхает. — Я Тэхёну, считай, обязан по жизни. Как бы он после этого головой не поехал… Юнги поджимает губы, сжимая свободную руку. Как Чимин на это ответит? Что он решит для себя и какие последствия это может повлечь? Казалось, что блондин всё это время не дышал, вбирая в себя и прочувствовав каждую букву в слове. И как ему теперь оставить его на целый месяц? Не хочется отпускать вообще никогда — защитить от этого мира, укрыть тёплым пледом и самому стать вместо него в борьбе с монстрами. Глаза блестят от подступающих слёз, но сейчас не время. Нужно держаться. Проглотив ком, казавшийся размером с кулак, Пак опускает голову. Он не станет жалеть Юнги — он знает, что тот сильный, а жалость сделает его никчёмным, обесценив все труды. Чимин сопереживает, поддерживает, но не жалеет. Ибо Юнги не жалкий. Он невероятный. Сильная личность, пережившая множество бед, смертей и травм, оставивших отпечаток, который даже серной кислотой не смыть. Они сделали его таким — и, возможно, надломали внутри. Пак не может дать гарантий тупым словам «всё будет хорошо», не хочет кидаться «навсегда». Он просто будет рядом столько, сколько сможет, и постарается забрать эту боль, заменяя её улыбками. Он постарается. Потому что ценит доверие. Потому что Юнги открылся. И каким же Пак был дураком, что тогда не захотел слушать Тэхёна. Пытался сбежать третьего июля, когда бежать нужно было не ему. Всё должно быть взаимно, да? Показать, что ты тоже доверяешь. Переступить через себя. Возможно скомкано, но нужно рассказать и свою историю. Достать её из чёрного ящика и бросить: «Смотри. Любуйся на неидеального меня». — Я не жил с отцом. Но это не значит, что я не знаю, кто он. Мать скрывала, как могла, но… — он сглатывает, стискивая руки Юнги. Взгляд цепляется за тумбочку под телевизором. Там неровность — нужно будет посмотреть позже, что стряслось. — Мать изнасиловал её же муж. Наркоман. Так родился я. Нежеланный, но, кажется, любим. В любом случае, мать старалась это показывать. Мы были настолько бедны, Юнги, что у нас не было денег даже на овсянку. А потом что-то случилось. Я не знаю что, но есть идея, что мать кого-то грохнула, — он хмыкает, когда внутри всё болит. Вот она — защитная реакция — улыбка. — Деньги появились, работа стала приносить доход, я начал подрабатывать и помогать, и уже через год мы купили этот дом. Мне тогда было пятнадцать. После этого, казалось, я должен был стать счастливым. Возможно. Но деньги — не всё. Всю жизнь я живу с мыслью, что ничтожен. Что никому не нужен. Что я обуза. Что должен вечно прыгать выше головы, лишь бы мама это заметила и сказала, что гордится мной. Потому-то я и съехал — стало тяжело жить под одним крылом. К счастью, Джин-хён тоже переезжал и забрал меня в Сеул. Кстати, ты, наверное, не знаешь, но мы знакомы уже чёртовых семь лет. Моя мама работала с матерью хёна. Думаю, потому он и заботится обо мне. Возможно… Я напутал слова, сбился, начал нести какой-то бред. Понял ли его Юнги вообще? Слишком волнуется. Никто не знал правды — не было нужды снимать маску. Пака всё устраивало. А теперь… Стало ли легче? Пока непонятно. Хочется верить. Но Чимин правда благодарен матери за то, как она пахала ради него. Жаль лишь, что она никогда этого не поймёт. Юнги смотрит на их пальцы, внимательно слушая Пака. Его детство тоже не было сказкой. Чимин пережил нищету, осознание собственной нежеланности, но выдержал. Не сломался. Стал тем, кем является сейчас. Юнги хочет сделать его счастливым. Хочет больше никогда и ни за что не подпускать к Паку ничего ужасного — даже на миллиметр. Видеть его искреннюю улыбку, слышать заливистый смех, подколы и те игры, от которых Чимин получает удовольствие. Юнги не жаль Пака. Он просто не хочет, чтобы тот когда-нибудь снова был сломлен. — Я рядом, Чимин… — шепчет Мин, потому что ему больше нечего сказать, и приобнимает блондина. Этот разговор был нужен им обоим. Нет ничего более сближающего, чем общее горе, чем доверие тайн и открытие ящика Пандоры. Человек, переживший несчастье, всегда поймёт такого, как Мин Юнги. Всё довольно просто. Психология, детка. Посидев так ещё немного и болтая обо всём на свете, Чимин и не заметил, как часы пробили двенадцать. Карете пора было превращаться в тыкву. Принцессе — спать. Блондину, кстати, тоже. — Мин Юнги, ты издеваешься? Как ты мог не смотреть это аниме? — верещит Чимин на следующее утро, попивая кофе. Воскресенье. Меньше суток до отъезда Чимина. Последний момент, прежде чем он сложит чемодан и отчалит в другой конец столицы. Вчера с самого утра и до вечера они ворковали и бегали друг вокруг друга — разговаривали, смеялись, смотрели фильмы. Время — беспощадно, ибо течёт невероятно быстро. Видимо, оно решило забить на физику и сыграть Чимину назло. Какого чёрта? Почему так быстро? Сутки пролетели, будто они только час назад вышли из тату-студии. Сегодня новый день. Последний день. Или крайний? Юнги хлопает глазами, уставившись на Пака. — Ну-у… вот так? — он разводит руками, ведя бровью. Ну типа. Мин по жизни не любитель аниме, если только это не экшен или ужасы. Никогда не говори «последний», но Юнги всё равно грустно от мысли, что впереди целый месяц преград между ними. Брюнет пообещал писать каждый день — взамен на то, что Чимин тоже будет делиться тем, как у него дела. Он не просит отчётов. Ему будет достаточно даже простого: «Привет». Брюнет сидит в позе лотоса, отвлекаясь на телефон. «Хён, ты дома?» — пишет Тэ. «Нет», — тут же отвечает Шуга. Тэхён: «Я хотел прийти…» Юнги: «Завтра». — Это так странно… — мямлит Чимин, отставляя кружку в сторону. Её, конечно же, никто не помоет, и на ужас Сокджину она останется засыхать на месяц, покрываясь плесенью. День только начинается. Никакой романтики: за окном шум и гам, делать нечего, а день будто старается удивить. Если романтика к вам не приходит — создайте её сами. Правильно? — Эй, папочка… — начинает свою игру Чимин, стоя у кухонной раковины и упираясь спиной в неё. Похабная улыбка, ни одной цензурной мысли. «Возьми меня». Юнги откладывает телефон и подходит вплотную. Чимин слишком притягателен — даже когда просто молчит. А когда смотрит вот так… Руки на автомате ложатся на талию блондина, пока взгляд жадно пожирает его глаза. Не оторваться. Он облизывает пересохшие губы и припадает к устам Пака. Словно в первый раз, Юнги изучает его рот, властвует, вовлекает в танец языков. Голова кружится, но от этого только сильнее дурманит. Юнги прижимается вплотную, слегка напирая и опираясь рукой о кухонную тумбу. — Что же ты делаешь со мной, Пак Чимин… — в дурмане скулит Юнги, чувствуя, как эта страсть зажигает в нём всё до последней искры. Танцору уже хочется стонать в губы, хватаясь за любимые волосы. Такие мягкие. А запах… пьянящий, удушающий любовью. Прижимаясь ближе, но всё ещё не сливаясь полностью, Пак отдаётся поцелую, говоря между строк: «Я тебя люблю. Я тебе доверяю». Голова кружится вдвойне, когда задница опускается на столешницу, а руки начинают скользить по телу в поисках правильного места. Ноги сразу обхватывают пояс, сжимая. Дыхание сбивается, сердце колотится, давление скачет. Тело требует разрядки, а страсть лишь усиливается, туже затягивая узел возбуждения. «Хочу ещё. Хочу больше», — рычит внутри зверь. Постанывая нечленораздельные звуки, Чимин хватается за плечи Юнги, разрывая поцелуй. Руки тянутся к ремню, а сознание уже в спальне — смирившееся и жадное. — Папочка, я хорошо себя вёл? Юнги утыкается в шею Пака, выцеловывая каждый изгиб. Его так накрыло, что хотелось разложить блондина прямо здесь и вбиваться без остановки. Ухмылка расцветает на губах, не прерывая череды мокрых поцелуев. — Хорошо, сладкий, — шепчет Юнги, утыкаясь носом. — И тебя стоит наградить за послушание. Не так ли? Он оставляет несколько отметин — алые розы расцветают на коже Пака. В глазах мутнеет, возбуждение накрывает мгновенно, скапливаясь внизу живота и истерично требуя внимания. — Конечно, — хмыкает Пак, перехватывая инициативу. Грубо хватает за шею, сдавливает, притягивая ближе. Кислорода не хватает, но так даже лучше. Выцеловывая губы, играясь с кольцом на нижней, обжигая горячей слюной, Чимин сходит с ума и растворяется в этом. Вылизывает язык, посасывает кончик. Мин мурлычет? Серьёзно? Не показалось. Чёртово эго взлетает, сметая остатки рационализма. Одно «папочка» — и человек сгорает. Резко развернувшись спиной, Чимин оказывается прижат к столешнице. Сердце колотится, будто пытается вырваться, пока он извивается под телом сверху, стоня имя — сладкое, легко срывающееся с губ. — Пожалуйста, — шепчет он, прижимаясь пятой точкой к паху, водя из стороны в сторону. — Трахни меня, папочка. Хочется часами выцеловывать тело Юнги, изучать каждую точку, сводящую с ума. Он бы отдал всё, чтобы провести ещё несколько дней вот так — узнавая друг друга. Но времени нет. И потому Пак хочет свой первый раз здесь и сразу. Хватит терять время. — Смазка в комнате. Там же и презервативы. В тумбе. Перед глазами — звёздочки. Быстрее.