Игра стоит свеч

Гудки, что разбивают сердце. Слова, что ранят душу. И вот снова, снова он чувствует это. Боль. Понимает, что поступил просто ужасно, и нет ему прощения, но… чёрт. «Мудак. Идиот. Шлюха. Ненавижу тебя, Пак Чимин», — воет сознание, когда Юнги бросает трубку. Что делать? Куда идти? Как всё исправить? Ещё некоторое время Пак стоит голым посреди комнаты, прижав телефон к уху и ожидая оттуда чуда. Но оно не происходит. Есть только Пак Чимин и боль внутри него. Апатичное состояние после наркотиков не даёт ему эмоционировать, да и плакать тот не может — просто терпит, стиснув зубы и сжимая веки. Хочется умереть. В теле слабость, а на душе — пиздец. Сердце обливается кровью, и вновь шрам, что лишь затянулся, снова кровоточит. Буквы, что на нём вырезаны, вопят о спасении. Передозировка. Дрожащими ногами тот перебирается к кровати. Не хочется ни говорить, ни что-либо делать. Ужасно. «Я должен исправить эту ситуацию, но как?» — начинает заторможенно думать тот, хватая в руки джинсы и совсем не обращая внимания на особу рядом. Он не винит Тэён, да и даже не догадывается, что это она его накачала до такого состояния. Сейчас Пак благородно возложил всю вину на себя и, что бы ни случилось, даже если будет разгибаться об стенку, он должен вымолить прощение у Юнги, иначе умрёт и сам. Просто не выдержит. Тэён наблюдает за Паком, который и слова не проронил. — Что-то случилось? — девушка подминает под себя одеяло, прикрывая наготу. Студент выглядел странно после разговора, что настораживало Тэён. — Кто это был? — Человек, которого я люблю и которого предал, — начинает Чимин, паникуя внутри, но упорно не показывая этого девушке, — и доверие которого я никогда больше не верну. Мне пора. Он уходит, оставив брюнетку ни с чем. Никакого тебе завтрака в постель и любовных посланий. Чимин не даёт шанса. Вроде бы ситуация сказала сама за себя, то бишь читай между строк: «этого больше не повторится». Быстро забегая в душ, Пак давит внутри себя начинающийся ураган. Слёзы всё так же не идут, а тело еле двигается. Бомба может взорваться в любой момент, и как бы Чимину ни хотелось, чтобы это произошло сейчас, когда он один, — по закону жизни этого не происходит. Хиросима не взорвалась. Отсчитывайте минуты.

***

Эти два часа в метро давили на Чимина мучением и адской пыткой на седьмом кругу «Божественной комедии» Данте*. Солнцезащитные очки и кепка не помогают избавиться от раздражения и яркого света. Люди косо поглядывали на то, как Пак развалился на сиденье, натягивая маску повыше и скрывая лицо полностью. Не хотелось существовать. Всё это время тот провёл во внутреннем селфхарме, обзывая себя ужасными словами и придумывая хоть один вменяемый аргумент, который скажет Юнги в оправдание — ничего не вышло. Состояние апатии, постоянной сонливости и сильной усталости наблюдалось за Паком с самого пробуждения. И стало прекрасными соседями в душонке блондина. Через боль и слёзы (слегка утрировано), но Чимин добрался до квартиры Юнги, забив хер на существование такого прикола, как «такси». Котелок вообще не варит. На улице самый пик лета, час дня, солнце стоит в самом лучшем положении, смотря прямо на Сеул и насмехаясь над блондином, который ловит отходняки. Такое чувство, что прямо кричит: «Так тебе и надо! Это за Юнги!» Звонок в дверь трелью разлетается по тишине, глуша чувствительное сознание. Поправив очки на переносице, Чимин задерживает дыхание, перебирая пальцами футболку и пытаясь угомонить рвущееся к любимому сердце. «Голову выше, ты никому ничего не должен». «Но я предал его». Или история о том, как Пак хватанул биполярку. Юнги отставляет чашку, закатывая глаза. Как-то слишком рано Намджун, он говорил, что будет позже. Шлёпая ластами по кафелю, Шуга всё ещё мыслями мечет молнии и мебель в доме, пытаясь унять агрессию. Что будет дальше? Это всё, конец? Их роман закончился, так и не начавшись, что ли? Счастье Юнги продержалось не так долго, как тот ожидал. Отпирая дверь, тот мрачный, как туча. Не видя, кто за дверью, старший уверен, что это Намджун. — Джун, какого… — сердце ухнуло в пятки, а губы так и не сомкнулись, оставляя ругательства незавершёнными. Ну здрасьте. — Прости меня, Юнги, — шепчет Чимин, не решаясь снять очки, чтобы не сдать с потрохами своё еле плывущее по жизни состояние. Юнги, прошедший реабилитацию, без труда поймёт, что к чему, и, возможно, это шанс, что простит, но Пак не хочет прибегать к этому и давить на жалость. Как побитый котёнок, тот топчется на пороге, не решаясь даже поднять взгляд, упрямо смотрит на грудную клетку Юнги. Стыдно. Страшно. Как маленький мальчик. Да он и маленький — ему всего-то восемнадцать. Тут матушка-правила не спасёт. «Прости, мам, что вырастила сына-дебила, который свой пестик суёт в тычинки без осознания». Сердце вырывается прямо из глотки, начинает тошнить и слегка потряхивать. Зря он не сказал Юнги, что собирается пойти на вечеринку. Проблем было бы меньше, и нервишки бы так не шалили. Снова ложь — и сегодня обманул. С каких пор он так много врёт? Человек, который всегда принципиально стоял за честность и осуждал врунов. Вот же ирония судьбы. Академия портит людей. А может, это сам Чимин такой. Может, всё-таки прав был Тэхён, и нужно съебаться подальше от Юнги, чтобы не делать тому больно просто своим существованием. Ведь в нём нет абсолютно ничего хорошего и… «Приплыли, снова та же песня». Юнги, услышав очередные слова, без капли эмоций захлопывает дверь, потупленно переведя взгляд себе под ноги. Галюны? Шиза? С каких пор ему мерещатся всякие Чимины, которые должны быть в академии? Пак припёрся к нему из другого конца города, как мило. Но Юнги этим не проймёшь. Если младший отчаянно надеялся, что это так работает, то — нет. Юнги думал, что простит тому всё на свете. Он и сейчас так думает, но обида всё ещё лежит осадком, да такая огромная, что застилает и заставляет забыть о тех словах. Юнги хочет простить, но если и делать это, то уж точно не сейчас, не сегодня. Чимин закрывает глаза, сжимая веки до красных полос. Глаза пекут невероятно. Хлопок дверью — и вот сердце снова замерзает без внимания. Кровь стынет в жилах, а ноги подкашиваются. Это было не зря — он приехал сюда не зря. Подлетая ближе к двери, тот снова жмёт на звонок, но ответа не последовало, а злосчастная трель делает лишь шум, который никому не нужен. — Юнги-я, пожалуйста! Давай просто поговорим, — ломается Пак, подавая голос с надеждой, что Мин его услышит. Сиплые нотки, голосовые связки желают оставлять лучшего. Прокашлявшись, блондин вновь повторяет свою просьбу, ударяя кулаком по деревянной двери. Тишина. Душащая внутренности и затягивающая в узлы. Молчание, что дарит лишь яд. Чимин набирается сил неизвестно из какого источника, ибо на восстановление должно уйти сутки — минимум, тот колотит в дверь кулаками снова и снова, надеясь, что это спасёт ситуацию. — Мин Юнги, если ты не откроешь эту ебучую дверь, то я её выломаю! — уже переходя на крик, начинает Чимин, механически закусывая губу в конце, так как плакать всё ещё нет сил. — Открывай, блять! — Молодой человек, прекратите, белый день на дворе! — на лестничную клетку вышла аджосси, соседка, что сразу же начала причитать. Как типично, всё как в драматическом фильме. Статная женщина начинает что-то кричать в ответ, но Чимину плевать, он ударяет ногой по двери и закипает в ярости. Первые эмоции апатического состояния — успех. — Дамочка, идите домой, — кидает Чимин, снова нажимая на звонок. Он готов бороться до конца, выкурить любыми силами Юнги из дома и поговорить. — Да как ты смеешь так со мной разговаривать! Я сейчас полицию вызову! — начинает та в ответ. Отлично. Невероятно. Просто прекрасно. Юнги слышит дополнительные крики. Настойчивый Чимин под аккомпанемент бабки. Дуэт, что он заслужил в этой жизни. Отпирая дверь, тот хмурится пуще прежнего, обводя взглядом аджосси, что от одного лишь взгляда пискнула и захлопнула дверь в свою квартиру, а после стрельнул и в Чимина. — Не о чем нам с тобой говорить, можешь ехать обратно, — злость, что так сдерживал Юнги, вновь всплыла. Подавлять тяжело, но это лучше, чем начать бить морды. Кровь в жилах закипает, а сердце сходит с ума, не зная, что он больше хочет: убить Чимина или смиренно простить. — Нет, послушай меня, — верещит Пак, найдя в себе смелость, толкая Юнги в квартиру и, пользуясь моментом, пролетает сам, захлопнув дверь. А что он должен ему сказать? Пак ещё не решил, с чего начать, делает всё по интуиции. Строго хватаясь за любую надежду побыть рядом, хотя не должен. Даже дышать одним воздухом. Но тот давится, жадно вдыхая запах любимой корицы, ощущая тепло квартиры. Не должен, но, падла, наслаждается. Юнги делает шаг назад, давясь отбором оскорблений. Это вообще как понимать? Обнаглевший студент. Остановившись, старший скрещивает руки, опираясь спиной о стену. — Я слушаю тебя, — испепеляющим взглядом смотрит тому в глаза Юнги. — Я с ней не трахался, — начинает Чимин, давясь воздухом, — нет, точнее, я трахался, но я не хотел этого… Как же жалобно звучит, господи. Чимину хочется хватануть нож и перерезать себе глотку. Поправив очки на переносице и сняв кепку, тот смотрит в пол, пытаясь лихорадочно подобрать слова. — Я… эм… и… я соврал тебе. Прости меня, — апатия не отпускает, но как же объяснить Юнги, что внутри него извергаются вулканы, даже если лицо не выражает ничего. Юнги фыркает, разражаясь тихим смехом. Соврал? То есть эта измена — ещё не весь спектакль? Ух ты. — Не можешь сказать ничего конструктивного? Завали ебальник, — выплёвывает давно знакомые слова Юнги. Брюнет пытается фильтровать слова, и фильтрует по максимуму, иначе сейчас бы нагнал настолько ужасные формулировки, после которых мог бы героично вешаться в своей крохотной ванне. — Все совершают ошибки! — начинает раздражаться Пак, не понимая причины. Ему так жаль, он так старается, но почему Юнги такой? Всё, конечно, правильно — он зол, и Пак дохуя понимающий, но, блять… Доля эгоизма прямо так и кричит: «Закрой ебальник ты и послушай меня!» — Я не сказал тебе, что пойду на вечеринку. Не хотел расстраивать! Я заботился о тебе! Хотя сначала я вообще не хотел никуда идти, меня потащили. Я уже сказал тебе несколько раз, повторю снова. Прости! Юнги ведёт языком по внутренней стороне щеки, вновь приобретая холодный вид. — А чем бы ты нагрешил, сказав, что идёшь на вечеринку? Я бы в обморок упал или инсульт хватанул? — Юнги бесила эта причина: «Ну, не хотел идти — ну, пошёл. Ну, не хотел трахаться — ну, потрахался. А ты прости меня». Не хотелось ни чёрта слышать уже. Достаточно ему сказали, он понял. — Выметайся, Пак Чимин, — зло говорит старший. — Иначе полетишь отсюда пинком. — Да, блять, хватит меня выпихивать! Ты сказал, что любишь меня! Так послушай! — начинает откровенно орать Чимин, требуя. Он не имеет права этого делать, но ставит свои условия, подавляя превосходство Юнги над ним и блокируя свои же чувства, поступая эгоистично. А что ты хочешь сказать, Чимин? Он не знает, но ему до смерти нужно как-то утихомирить эти леденящие глаза, что совсем недавно были наполнены чувствами и теплом. «Не бросай меня, Юнги», — внутренняя истеричка вопит, паникуя и рыдая. В горле резко перехватывает воздух. Подавляя рвотный позыв, тот переводит взгляд на кухню. Воды. Срочно. Пулей подбегая к столешнице, тот выпивает залпом недопитый, видимо Мином, чай, надеясь, что это его взбодрит и прочистит горло от комков, что липнут и давят изнутри. Болтушка гадостная, но другого выбора сейчас нет, да и вкус тот почти не чувствует. — Юнги, не прогоняй меня. Я не хотел. Я ничего из этого, блять, не хотел! — А я не хочу, чтобы ты находился здесь, что непонятного?! — рявкает Юнги. «Ты тоже сказал, что любишь меня. Но если тебя одна шлюха уломала в постель, то уломает и вторая!» — кричит во всю внутренний холерик, что сидит в обезьяннике под замком. Руки уже пробивало мелкой дрожью. О, как они чесались, чтобы почистить Паку лицо. Кто бы знал. Пройдя на кухню, он следит за Чимином, что стоит не так далеко. «Не хочу тебя видеть, уходи, прошу», — рыдает сознание, когда снаружи он — камень. Ой, то есть мрамор. Итальянский. — Юнги, я люблю тебя. Хватит, — начинает тот новую песню. Почему он не может прямо сказать, что накурился травы? Да потому что это заденет Мина и вернёт в прошлое, а Паку не хочется стать его очередным разочарованием в жизни. Жаль только, что мозг не подаёт сигналов, крича, что становится им — просто в другой области. — Я не знал, как ты отреагируешь, и побоялся, думая, что никуда не пойду. Но так получилось! Я не смог себя контролировать. Но я этого не хотел, прошу, пойми меня. — Чимин злится. Он безбожно сжимает фарфоровую чашку, даже не замечая, что та еле дышит. Его откровенно трясёт, а подступающая ломка даёт о себе знать. Юнги правда пытается понять, но не может. Как в адекватном состоянии можно увести себя трахать чужой зад? Увольте. «Люблю тебя». Брюнет боится сомневаться в этих словах. — Да пошёл ты, — шипит Юнги, сорвавшись и двинув кулаком по чужому лицу. В эту же секунду сердце остановилось, а слёзы собрали отряд, который, к счастью Юнги, подавил. Отстой. Пак хватается за скулу. Губа пульсирует, на губах что-то горячее, но он едва чувствует это. Больно, но всё притуплённо. Он заслужил, знает это. Но не ожидал такого от Юнги. Любимый человек поднял руку — можно уже садиться и писать статью о насилии в семье? Чашка вылетает из рук, с грохотом разбиваясь, а дорогой фарфор, за который Сокджин потом убьёт, разлетается по сторонам. Туда же улетают и солнцезащитные очки. Чимин хмурится, закрывает глаза, тяжело дыша. В голове гудит, а тело вновь наливается свинцом. Меньше движений — и всё будет зашибись. Три. — Юнги, мать твою! — задыхается Пак, даже не пытаясь открыть глаза. Два. — Я никуда не уйду, пока ты меня не простишь. Один. Взрыв. — Хоть убей здесь, я тебя не оставлю, как это сделали они, — выплёвывает он, резко открывая глаза и теряясь в этих омутах. Всё печёт, слизистая глаза покраснела и изнывает. Вот что больно по-настоящему. Юнги не нужно долго думать, чтобы понять, о ком говорит Чимин, а тот вовремя этим пользуется. Собрав все силы, он впечатывает Юнги в стену, замахиваясь и ударяя прямо в бровь, надеясь, что это приведёт его в чувства. Кровью и потом будет вымаливать прощение. Юнги смотрит в чиминовы глаза, слышит его. Он не успевает отреагировать должным образом, как ему прилетает, и тот шипит, хватаясь одной рукой за место удара, а второй отпихивая Пака. — Отойди, блять, — рявкает опять Мин. Вещества? — Ты принимал вчера что-то?! — не перестаёт кипеть он, надвигаясь на блондина. Юнги больше всего не хотел, чтобы Чимин погряз в этом. В наркоте, что никогда не приводит ни к чему хорошему. — Сука, Чимин, чего я ещё не знаю?! — он хватает его за ворот, притягивая ближе. — Не трогай, — начинает Чимин, хватаясь за запястья. Ему не хочется, чтобы Мин его касался, иначе это обжигает кожу. Он не контролирует себя и надеется, что сможет себя удержать, чтобы не навредить. Уже и так руки распустил один раз. — Я ударю, Юнги, — шипит он, не переставая смотреть прямо в чужие, родные глаза. Чимин молчит, признавая своё поражение. Юнги узнал — и всё быстро, очень даже. Снова жизнь толкает на умную мысль: «Вранью быть здесь не место». Он не должен был узнать о травке. Ни о чём. Вообще. Голова сводит. Господи. Вытирая с губы кровь, тот опускает взгляд вниз. — Ебать, я же тебе уже сказал, что не контролировал себя! — очередная волна негодования вперемешку с саморазочарованием. Так боялся опуститься в глазах Юнги, что сам не заметил, как своими же руками всё разрушил. Опять. Снова. Под ногами крошится фарфор, а внутри Чимина — сердце. — Видимо, ты вообще нихуя не знаешь обо мне. Как можно любить человека, о котором ты ничего не знаешь? — враньё. И Пак это знает. Но думать поздно. Он сначала делает, забывая, что слова могут ранить, думая лишь о себе и о моральной боли, что ноет и вызывает шторм. Будь Чимин в сознании, он бы не поступил так с Юнги. Подумал бы о его чувствах, забывая о себе. Как делает изо дня в день. Пак уже десять раз пожалел, что пошёл на ту вечеринку, но поймёт ли это Юнги? Простит ли? Поверит ли? Это, видимо, уже не важно, раз Чимин решил усугубить ситуацию, перекидывая камень в соседний огород и нападая на Мина. Делая оскорблённый вид, он и правда забывается в горе. Сделаем из мухи — слона. Режим истерички — включён. Казалось, последние адекватные клетки мозга дали сбой. Чего Юнги точно не знал о Чимине — так это того, что он может сказать такое. Что, оказывается, пока брюнет открывал все двери, Пак был абсолютно закрытым, что ли? Или это очередная ложь, что ножом вместо иголки пронизывает и так раненое сердце. — Не знаю, говоришь? Так а что ж ты, блять, не рассказываешь? — в тон ему рычит старший, не отпуская ворот и лишь порой тряся. — Лживый… отброс, — выплёвывает он. «Бей же, давай», — вопит внутренний боец, уже вставший в боевую позу. Обида росла не по часам, а по секундам, разрастаясь в огромное чудовище, что блуждает по подсознанию брюнета и наталкивает его на жестокие порывы. Чтобы не ранить морально, Юнги бьёт физически, но хер один — тому больно. От этого и Мину больно. Тому Мину, что сейчас сидит калачиком в углу своей головы, ущемлённый тем самым чудовищем. — Как ты меня обозвал? Ты серьёзно, Юнги? — парня задело, эго кричит, а самооценка резко рушится. Кто угодно пусть кричит Паку о том, какое он дерьмо — всё стерпит. Но только не Юнги. Не тот человек, которому Чимин впервые открылся и доверился полностью. Подчинился, сука. Стоя около столешницы, тот и не замечает, как полудохлое тело вошло в режим киборга-убийцы и снесло к чертям собачьим всю посуду, что стояла и высыхала, ожидая, когда Мин Юнги удосужится её разложить по полкам. Больше не нужно себя утруждать — собирай теперь её по полу. — Отброс, значит? Отлично! Заебись. Конченый ты ублюдок, Мин Юнги, ненавижу тебя, и лучше бы я не беспокоился о твоём существовании, а действительно трахался с той шлюхой. Да она даже трахается лучше тебя! — выплёвывает он, жалея уже сейчас о каждом слове, что не смог сконтролировать, что прозвучали слишком громко для этого дома, оглушая, казалось, даже тараканов в подвале минус первого этажа. Крича, Пак не собирается успокаиваться и топчется по стеклу вперемешку с камнем. Нет больше посуды — есть лишь ошмётки. Такие же, как и внутри Чимина. Нет сердца — осталась чернота. С глаз готовы вырваться слёзы, и без того обжигая красные глаза. Слёзы не печали. Нет. Ярости. На весь мир и на чёртового парня, шатена, которого он обожает до хруста суставов. Пак Чимин безнадёжно утопает в этом человеке, и если Тэ и был прав насчёт Юнги, то только в одном — он ошибся, кто кого погубит. Юнги криво хмурится, с омерзением глядя на Пака. Ненавидит. Ублюдок. Лучше бы. Шея покрывается пятнами от злости, вены выступают на висках. Посуда разбивается о пол, а Юнги не спускает ужасающего взгляда с Пака. Полного злости и разочарования. — Связался на свою голову с лживым придурком. Завались, тошнит от тебя и твоих слов! — фразы, которые не являются правдой, но спонсируются истеричкой номер два. Замахнувшись, он попадает в челюсть во второй раз, всё ещё останавливая себя бить в живот. А надо ли? Он же ублюдок. Конченный, чьё существование бессмысленно, и беспокоиться о нём — не стоит. Оскорблённый словами Чимина, Мину хотелось наговорить о блондине столько гадостей, чтобы тот захлопнул дверь и больше не являлся. — Раз она трахается лучше, то дверь там! — берёт того сзади за шею, напирает, и Пак делает несколько поспешных шагов к двери, едва ли не падая на осколки. Отпускает. Сплёвывает. Чимин отбивается от лап любимого, который за мгновение стал ночным кошмаром, монстром под кроватью. Под действием отходняков Пак не сразу реагирует на Юнги и валится прямо на пол, раня и терзая себе ладони с коленями. Джинсы были с прорезями на коленках, и Чимину хочется выть от того, как стекло дырявит маленькими осколками кожу. Но плевать. Шипя, похер на кровь, он снова поднимается, вытирая руки о футболку и оставляя на белом полотне кровавые разводы. Отлично. Заебись. — Блять, да зачем я вообще распинаюсь перед тобой, если ты даже не желаешь меня слушать, простить? Я стараюсь, а ты чёртов эгоист! И даже если я сейчас и не прав, я всё равно переступил через себя и припёрся к тебе, бегаю тут за тобой, а тебе это не сдалось ни разу. Да иди ты нахуй, Мин Юнги. Удачи в личной, сука, жизни! Ноги дрожат, а губа безжалостно закушена, чтобы подавить рвущийся наружу крик. Глубокий и гортанный, что на некоторое время сорвёт связки и подарит боль в горле. Это и то лучше, чем чувствовать то, что испытывает Чимин сейчас. Не оставляй меня, Юнги. Я люблю тебя. На любителя. Принцесса. «Ты был всем для меня за этот короткий срок, и я готов был сломать любые замки, только бы ты доверился мне. В итоге сам же всё сломал. Моя жизнь, мой человек, мой Мин Юнги и очередное моё разочарование. Порой я просыпался, чтобы увидеть только твою улыбку, продолжал бороться за нас, ибо ты на меня смотрел так, как люди смотрят на волшебство. Сейчас ты смотришь на меня, как на проклятье. И это убивает меня, потрошит внутренности, заставляя содрогаться изнутри. Ты стал моей зависимостью, похлеще того наркотика, что сейчас во мне. Жаль, ты этого не понимаешь и теряешь тот момент, когда я на грани. Моё любимое недоразумение».