Встань у реки

…Так встань у реки, смотри как течет река; Ее не поймать ни в сеть, ни рукой. Она безымянна, ведь имя есть лишь у ее берегов; Прими свое имя и стань рекой.  — Б. Гребенщиков

Мише было десять лет, когда он лишился отца. Он помнил тот день в холодном марте. Зима не собиралась сдавать позиции, ей было всё равно, что наступил весенний месяц, по-прежнему на стёклах мороз выводил причудливые узоры, на широком дворе всё ещё лежали глубокие сугробы, дворник всё ещё не по разу в день вычищал подъездные дорожки и крыльцо, а матушка куталась в вязаную шаль. Промёрзший до основания дом был наполнен тягостным ожиданием неминуемой страшной развязки. Вот уже две недели Александр Федосеевич безуспешно боролся с болезнью, простыл по дороге из деревни, в которую наведывался, чтобы проверить недавно построенную школу. Простуда развивалась стремительно, несмотря на всё лечение, и переросла в пневмонию. Все лекарства, припарки, остальные медицинские манипуляции не приносили больному облегчения. Миша тоже чувствовал сгустившееся напряжение, но, как и всякий ребёнок, был уверен, что отец встанет на ноги. По-другому и быть не могло, Миша не сомневался. Ему, наоборот, в то холодное утро двадцатого марта казалось, что отец вот-вот зайдёт в столовую, как всегда, гладко выбритый, с аккуратно уложенными волосами. Однако на завтрак, проходивший в скорбном молчании, он так и не вышел, а к обеду уже отдал Богу душу. Никогда прежде Миша не видел, не слышал, не ощущал такого горя. Он был в ужасе, его мир не просто перевернулся, рассыпался прямо у него на глазах. Впервые он видел, как плакали мать, старшие братья и сёстры, прислуга. Даже Петя с Павликом, хотя были, по мнению Миши, слишком малы, чтобы понять весь ужас происходящего, лили горькие слёзы. Сам Миша не плакал, оцепенел от ужаса. Он ясно видел, что дом развалился на части, что теперь вся семья его разобщена без главного её члена, и что как прежде больше никогда не будет. Ему хотелось убежать далеко-далеко, чтобы не слышать причитаний, не видеть развалин семейного гнезда, не думать о том, что добрый всепонимающий отец, который выказывал всем детям всяческое благоволение, больше никогда не посмотрит на них. Он выбежал, быстро перебирая длинными тонкими ногами, из комнаты, в которой оплакивали отца, в свою комнату, которую делил с младшими братьями. Наспех оделся, сбежал по ступеням на первый этаж. Сейчас он пустовал, все были наверху, даже прислуга. Миша, незамеченный никем, очутился сначала на дворе, а потом и вовсе за оградой дома. Холод кусал его за щёки и нос, сердце стучало в груди набатом. Миша бежал, задыхаясь, не помня себя, шарахался от проезжающих мимо бричек, часто моргал слезящимися глазами. Позади остался осиротевший дом, оживлённая улица. Ноги Миши сами понесли его по берегу, к самой Неве, крепко спящей подо льдом. Там Миша вдруг споткнулся, кубарем покатился вниз, ухнул в сугроб и, наконец, не заплакал даже, завыл горестно. Не помнил себя, отдавался этому крику самозабвенно, не сразу почувствовал, как кто-то трясёт его за плечо. Повернул мокрое лицо, увидел перед собой большие серые глаза, как бы светящиеся изнутри озорством и добротой. — Ты кто? — сипло спросил Миша. — Антон. — А что ты здесь делаешь? — Миша, стерев слёзы со щёк, сел, рассматривая мальчика, его открытое ласковое лицо, покрасневший нос и шрамик над верхней губой, который мало того, что никак не портил его, а ещё и придавал какую-то особенную симпатичность. — Тебя успокаиваю, вот, что делаю. Горе ты луковое, вчерашний день потерял, сегодняшнего не видал. Ты сам-то чего так кричишь? — Отец умер. Весёлая улыбка быстро сошла с лица, русые брови Антона сострадательно приподнялись. — Бедный. Миша протяжно вздохнул, шмыгнул носом. Было холодно и очень пусто внутри. Его тулупчик промок и теперь совсем не грел. — Ты теперь совсем один? — спросил Антон. Миша покачал головой. — У меня есть мать. А ещё старшие братья и сёстры. — Тогда почему ты здесь? Лучше поплачь рядом с ними, так будет легче. Антон поднялся, протянул Мише руку. Тот, уцепившись за голую прохладную ладонь, поднялся. У него самого руки сильно замёрзли, впопыхах он не надел рукавиц, теперь пальцы были синими и холодными, как ледышки. — Тебе не холодно? — спросил Миша, отряхиваясь от снега. Антон принялся ему помогать, прямо голыми руками. — Я закаляюсь, — отозвался он. — Хочу быть моряком, а они не какие-то там неженки. — И я хочу быть моряком, — сказал Миша. Они поднялись по пологому берегу, вышли на ровную дорогу, пошли рядом. Мише казалось, что он превратился в кусочек льда и позвякивал при каждом шаге. — Меня отец привёз сегодня, хотел отдать в Морской кадетский корпус, — поделился Антон, — да вот только сказали, что я годом не вышел. Надо ещё ждать. А мы из самого Тихвина ехали, вот, как. Миша только кивал, ничего не говорил, потому что всё в нём онемело от холода. Еле доплёлся до дома, который уже стоял вверх дном, все искали пропавшего Мишеньку. И он, едва оказавшись там, где его родные снова собрались в единое целое, сплочённые новой бедой, позабыл спросить у Антона, не хотел бы он, чтобы они были друзьями. Но его серые глаза он помнил очень хорошо. И через два года, когда поступил, как мечтал, в Морской кадетский корпус, столкнулся с Антоном, когда всех новобранцев согнали в большую залу, где происходило распределение по ротам. Миша его узнал сразу, с изумлением и восторгом выдохнул, в несколько широких шагов преодолел разделяющее их расстояние. — Антон! — радостно, по-мальчишечьи, совсем забыв, что он теперь взрослый, воскликнул Миша. Тот поглядел на него, сначала с непониманием, а после засиял, как начищенный до блеска якорь. — Миша, ты здесь, вот хорошо! А я тебя и не признал сразу. Мачта ты корабельная. Михаил и в самом деле за прошедшие годы вытянулся, и, кажется, рост его не собирался останавливаться. Мише и самому было не очень удобно и приятно, но замечание Антона никак его не обидело, потому что было сказано совсем беззлобно, даже с любовью. Их определили в одну роту, и с этого момента они стали неразлучны. В классах сидели рядом, рядом же стояли их койки в казармах, ходили в учебные плавания на одних кораблях. Бегали наперегонки по фальшборту, бесстрашно бродили под парусами, не расставались почти никогда, только на каникулах. И то, в последний год обучения, Антон пригласил Мишу в дом своих родителей. У Антона была большая семья, отец, мать, а ещё четыре брата и пять сестёр. Земли у них было много, домов тоже, старшие братья Антона уже женились и жили вместе со своими жёнами. Антон сказал, что строили дома сами, помогая друг другу. Хотя места было предостаточно, Антон всё равно предпочитал проводить больше времени на свежем воздухе, а, если точнее, заходить в дом только чтобы поесть. Всё остальное время они с Мишей шатались по лесу, бродили по полям, купались в реке и ловили рыбу, а засыпали на сеновале. В первую ночь Миша долго ворочался, не мог уснуть. Сено казалось слишком колючим, под дощатым полом скреблись мыши и вообще, было ужасно непривычно. А ещё Антон лежал совсем рядом, и это было немного волнительно. Миша ощущал что-то странно-волнительное, это было как волнение перед плаванием, предвкушение будущих открытий. Миша, стараясь не шуметь сильно, придвинулся поближе к Антону, напряг зрение, присматриваясь к фигуре Антона. Судя по тому, каким расслабленным было лицо друга, как спокойно и размеренно вздымалась и опускалась его голая грудь (было душно, поэтому оба легли спать только в просторных штанах), Антон уже давно и крепко спал. Миша, робея от собственной наглости, придвинулся ещё ближе, прижался носом к загорелому крепкому плечу Арбузова, и тот вдруг стремительно распахнул глаза и, резко развернувшись, прижал правой рукой Мишу к себе. Когда тот от неожиданности ойкнул, расхохотался. — Ты чего не спишь, полуночник? — отсмеявшись, спросил он. — Да я…не могу, — промямлил Миша. Это было так глупо, ему, семнадцатилетнему, смущаться, но Миша отчаянно заливался краской, как гимназистка, которую впервые пригласили на танец. И от Антона не смогли укрыться красные щёки, потому что он вдруг так проникновенно посмотрел Мише в глаза, что у него чуть сердце не растаяло от нежности. И когда Антон вдруг так особенно позвал его по имени, Миша сам вдруг потянулся к нему и прижался губами к губам, которые вечно кривились в лихой усмешке. И как раз на том самом сеновале, вкусно пахнущем сухоцветом и прогретой солнцем пылью, как раз в этом месте произошло нечто удивительное и, вместе с тем, логичное и, если так можно выразиться, естественное. Влажные поцелуи; пальцы с въевшейся в них морской солью, между разведённых бёдер; клятва «навсегда» — с этого самого момента, до смерти и дальше, если дальше что-то есть. Эти воспоминания Миша бережно хранил, пронося их через долгие годы, которые они с Антоном провели бок о бок. Они вместе выпустились и успешно, хотя Антон ходил в море, а Миша служил на суше. Однако это совершенно не мешало им встречаться, а после вместе вступить в революционное общество. В ледяном декабре они встретились в последний раз. Антон остро улыбался, серые глаза торжествующе сверкали, Миша смотрел серьёзно и уверенно. Если бы он только знал, что дальше последуют десятилетия разлуки, без возможности увидеть, услышать, даже написать письмо — прямо там, перед всем честным народом, прижался губами к этой прекрасной в своей удалой ярости улыбке… Он вспоминал её в душном конце июня, когда умирал один, в чужой Москве.