Том. Том Реддл.

Тишина. Ужасающая тишина, не предвещающая ничего хорошего. Говорят, когда в детской становится слишком тихо, значит произошло что-то плохое для взрослых и слишком веселое для детей. В тот самый момент она чувствовала себя строгим взрослым, а молчаливого собеседника напротив — резвым ребёнком.       — Что-то случилось? Молча поворачивает головой в знак несогласия, неосознанно вызывая раздражение. Оно настойчиво стучит в дверь, просясь войти. Стук нарастает с каждой секундой и уже нет сил протестовать, но она держится. Пока что.       — Ты огорчён чем-то? Пожимает плечами и молчит. Молчит и смотрит куда-то в пустоту, до конца не осознавая, для чего.       — Я не собираюсь клещами вытаскивать из тебя слова. — встаёт с дивана, туша сигарету. — Не хочешь говорить — не надо. Медленно поворачивается, обводя безразличным взглядом.       — Что тебе от меня нужно, Дженис? Она останавливается, ничего не понимая. Стоит, не в силах подобрать слова. Не может даже моргнуть или послать его куда подальше со своими резкими переменами настроения, которые её изрядно вымотали. А он смотрит своими серыми глазами, не моргая.       — Почему ты такой…       — Какой? Сложный? Странный? Давай, скажи это ещё раз. Скажи, какой я плохой.       — Я тебя не понимаю. Чистая правда. Она никогда не понимала его до конца. Не понимала его действий, вызывающих улыбку и умиление. Не понимала слов, которыми всегда спасал. Не понимала улыбок, позволяющим открыться только при ней. Она надеялась, что настал тот самый миг, когда она может наконец кому-то открыться и рассказать обо всём на свете, но…       — Я хочу побыть один, Дженис. Медленно встаёт и уходит, раня очень глубоко. Прямо в сердце. А она продолжает стоять, не в силах пошевелиться. Тело начинает дрожать, а к глазам подступают слёзы. Сознание хочет увидеть новые порезы на руках, а всему виноваты слова. Неосознанные и глупые слова.

***

      — Привет. — улыбается. — Как самочувствие?       — Здравствуй, Эдриан. Если честно, — выдавливает улыбку, больше проходящую на кривой оскал. — не очень. А впереди ещё Трансфигурация и сдвоенный урок с Гриффиндором. — обреченно вздыхает, закрыв лицо руками.       — А это откуда? — кивает в её сторону.       — Лицо? Да знаешь, с рождения…       — Дурака не валяй. Я про царапины. — она молчала. — Это ты где так? Как объяснить человеку, возможно, не знающему, что такое боль и разочарование в самом себе, что эти царапины сделаны своими же руками? Никак, наверное, не объяснишь.       — По лесу ходила и ветку не заметила. А она такая колючая, падла. Уже все учителя знают, что ученики часто пробираются в лес. — смотрит на собеседника, усердно сдерживающего смех. Поверил. — Так почему же не сделать его чуть безопасней? Тропинку протоптать, что ли…       — Ну ты даёшь. — уже в открытую хохочет он. — В следующий раз будь аккуратнее. «Обязательно.»

***

Сигареты, обжигающий дым и холод — всё что нужно для веселого времяпровождения в одиночестве. Вивьен хотелось выкурить все горькие сигареты, что у неё были, чтобы наконец заглушить эту боль от новой, ещё кровоточащей, раны. Было обидно. За всё. За любовь, что она давала; ласку и заботу. За глупые шутки, которые при нем было не стыдно рассказывать. За тёплое отношение к нему и за всё остальное. Она раздраженно вздыхает, прокашлявшись. Дым неприятно обжигал горло, а пятая сигарета вызывала тошноту. Но она докурит. Докурит и начнёт следующую.       — Ты с ума сошла? — резко произносит знакомый голос, заставляя обернуться на источник звука. — Это был риторический вопрос, но на следующий, будь добра, ответь.       — Откуда этот властный тон? — усмехается, делая очередную затяжку.       — Ты придурошная совсем? — огрызается он, выхватывая сигарету из рук. — Какая по счету?       — Будто тебя это тревожит. — прыская от смеха, протягивает она. Он раздраженно вздыхает, пересчитывая истлевшие бычки в пепельнице. Насчитав пять сигарет, он яростно смотрит на неё, пытаясь что-то найти в этих зелёных глазах.       — Идиотка. Ты и так очень слаба, словно новорожденный котёнок. Погубить себя решила?       — Даже если и так, — цедит сквозь зубы. — какое тебе дело?       — Да никакого! — кричит, забывая о всех рамках приличия. — Это же не я спасал тебя от плохих воспоминаний и не я заботился о твоём состоянии чёртову неделю! Не я согласился быть твоим лже-парнем, только бы не портить твою репутацию и не выставлять тебя лгуньей, и не я…       — А я просила? Он резко замирает, останавливаясь на полуслове. В сознание медленно пробирается кошка, выцарапывая одну простую вещь: она ни о чём никогда не просила. Никогда не просила быть с ней вежливым, не просила искренности, и, тем более, не просила спасать её от проблем.       — Знаешь…       — Опять расстаёмся? На сколько тебя хватит, Реддл? На неделю, месяц? Я устала от твоей непостоянности. Он просто хотел извиниться.       — Без тебя я не смогу прожить и дня. — тихо шепчет, выходя из комнаты. Вивьен обреченно падает на диван, раскрывая старые царапины на лице. Она не услышала его жалкий шёпот и от этого становилось только больнее.

***

Прошла неделя. Они продолжали делать вид, что всё хорошо, несмотря на появляющуюся мерзость при виде друг друга. Они скрепляли пальцы, находясь у всех на виду, и улыбались. Но когда их никто не видел — прожигали друг друга опечаленными взглядами и уходили в разные стороны, не сказав друг другу ни слова.       — Привет, Джордж. — присаживаясь за стол не своего факультета, здоровается она. — Как дела?       — Привет. — расплывается в счастливой улыбке. — Всё хорошо, не считая проблемы с одним дурацким зельем. Вивьен перестала помогать близнецам в работе с магазином. Она давала какие-то маленькие советы, но больше не притрагивалась к котлу самостоятельно. Это было очень глупо, ведь Джордж не виноват в проблемных тараканах в голове брата, но младший Уизли воспринял уход Вивьен спокойно. Он знал, что ей нужно время.       — Совсем ничего не получается?       — Совсем. Я варю его уже в пятый раз и всё насмарку.       — Я могла бы помочь… — заговорщически улыбается она, протягивая слова, будто пробуя их на вкус.       — Я не хочу заставлять тебя, Вивьен. — серьезно говорит юноша, накалывая на вилку макаронину. — Если не хочешь, то не нужно, правда. Она улыбается ещё шире, растрогаясь теплотой друга и молча кивает. Он понимает её без слов и также улыбается. Они обедают в тишине, изредка обмениваясь парой фраз. И этого вполне хватает, чтобы насладиться компанией друг друга.       — Уже придумала, как будешь отмечать Рождество?       — Это секрет. — пережевывая пищу, отвечает она. — А ты?       — Всё как обычно: соберёмся дома всей семьей и отпразднуем как следует. Билл обещал приехать.       — Это здорово.

***

Этим же вечером Вивьен варила зелье, которое так возненавидел Джордж за несколько неудачных попыток. Это было увлекательно, учитывая, что никаких дел на завтра у неё не было. Красная жижа должна была простоять около двух дней, чтобы полностью быть готовой. Вивьен накрыла котёл простыней и оставила на нижней полке Выручай-комнаты. Дальше она держала путь в теплицы, где её ждал Филипп. Маленький, беззащитный цветок, который был совсем один в этой ужасной теплице. Сердце ужасно болела из-за одного только воспоминания о нём, и она очень жалела, что совместный проект нельзя было оставить у себя в комнате. Она навещала растение по три раза на дню, если повезёт. У неё совсем не оставалось времени на что-то ещё, кроме самокопания и переживаний. Что-то внутри кричало, что пора, наконец, взять себя в руки и вдохнуть полной грудью, но она не могла. Он стал её кислородом. Она бесшумно вошла в теплицу и застыла на одном месте от увиденного.       — Мне тоже её не хватает. — шептал знакомый голос. Фред Уизли ласково натирал листочки растения мазью, которую ему когда-то давно вручила Вивьен. Он грустно улыбался, смотря на увядающую Асфодель. Внутри девушки разгорался пожар из-за нарастающей злости. «Совесть замучила? Или просто скучно стало?» — вертелось у неё в голове. Вдруг Филипп оживлённо шевельнулся, почувствовав присутствие двоих людей, которые ему были необходимы в последнее время. Фред опешил, разглядывая цветок, а затем резко повернулся в сторону только что вошедшей девушки. Они смотрели друг на друга несколько бесконечно долгих секунд, не решаясь сказать что-то друг другу. Они так привыкли делать вид, будто всё нормально, что совсем отвыкли от простых разговоров.       — Привет, Вивьен. — он отмер первым, нарушая громкую тишину.       — Здравствуй, Фред.       — Я, пожалуй, пойду…       — Останься. Юноша вновь замер, не веря своим ушам.       — Зачем? Ему нужна ты.       — Ты действительно думаешь, что я сюда ни разу не приходила? — прошептала она, наигранно улыбаясь. — Мы нужны ему оба. Так написано в книге.       — Ну раз в книге так написано… — Уизли улыбнулся, присаживаясь обратно на стул. Они сидели в тишине долгие десять минут. Фред что-то трепетно вырисовывал в своём альбоме, а Вивьен рассматривала творения других учеников. Когда девушка остановилась на работе Анджелины Джонсон и Маркуса Белби, улыбка не могла пройти мимо и, не сдержавшись, коснулась лица когтевранки: ростки даже не взошли.       — Увидела что-то смешное? — спросил Фред, оторвавшись от альбома.       — Нет. — честно ответила Вивьен. — Просто злорадствую.       — Ты не считаешь это низким?       — Мой рост не достигает двух метров. — улыбнулась она уголками губ. — Так что, да, считаю. Уизли прыснул от смеха, вновь утыкаясь носом в листки бумаги. Вивьен осторожно присела напротив него, взяв мазь в руки. Уже никуда не убежать, не раствориться в воздухе, не послать куда подальше. Этого и не нужно. Они долго молчат, не решаясь взглянуть друг на друга. Уже насмотрелись. Но сидеть в тишине — растянуть тяжелый момент. Нужно было чем-то занять друг друга и она нашла выход.       — Не хочешь поиграть?       — Во что? — он вздрогнул. — В прятки? — улыбнулся, скрывая волнение.       — «Две правды и одна ложь». — уголки губ чуть приподнимаются. — Я начну. — заметив едва понятный кивок, заговорила первой. — Я хочу собаку. Не большую, но и не маленькую. Может, бультерьера, или бигля. Афганская борзая тоже хороша, но столько шерсти… — Фред прыснул со смеху, прерывая небольшой рассказ. — Второе — вчера у меня порвалась струна на гитаре. Играла в своё удовольствие и…бац! Представляешь? И третье — меня заебала непостоянность Реддла. — продолжает под удивленный взгляд собеседника. — Где здесь ложь, Фред Уизли? — переманивает привычку Эдриана заканчивать фразу именем и фамилией. Только почему-то именно этому собеседнику не нравится такое обращение. Это звучит, будто напоминание о том, что всё это лишь для того, чтобы спасти их совместный проект.       — Второе. — просто отвечает он, переводя взгляд на альбом для рисования. Вивьен тяжело вздыхает. Они начали ломать стены, возведённые вокруг друг друга, но всё закончилось полным крахом, стоило лишь чуть ошибиться.       — Почему поругались с Томом? — невинно спрашивает он, замечая её грустный взгляд на себе. — Извини, если лезу не в своё дело.       — Он резко перестал со мной разговаривать. — пожимает плечами.       — Странно. — чуть хмурится он, поднимая глаза. — Вчера вы неплохо проводили время за завтраком.       — Образ. — продолжает, наблюдая за спокойным лицом. — Никто не хочет, чтобы его жалели. Вот и весь смысл.       — Глупые. — вновь отводит взгляд. — Вы оба. Дрожь идёт откуда-то изнутри, видимо, оттуда, где её плотина терпит бедствие, идя трещинами и отбрасывая осколки, и чувства рвутся вперёд, прикрывая кислород и заполняя грудную клетку.       — По правилам игры сейчас должна быть твоя очередь. — старается улыбнуться как можно естественнее, но выходит, мягко говоря, не очень.       — Первое — я перегорел. Полностью и без остатка. Хочется смеяться до боли в животе, но чего-то не хватает. Точнее, кого-то. — не смотрит на неё, боясь встретиться с этими ласковыми глазами апрельской листвы. — Второе — хочу есть. Просто и без подробностей. — всё-таки смотрит и замечает лёгкую улыбку. — Третье…даже не знаю. — мнётся, боится. — Никогда не влюблялся. Вот.       — Третье. — сухо отвечает она. — Помню, как ты бегал за соседской девчонкой до потери сознания. — тепло улыбается, невольно вспоминая прошлое.       — Не было такого! — прыскает от смеха, немного смущаясь. И вновь всё по старому: совместное прошлое сближает, несмотря на сильные обиды. Хочешь — не хочешь, но в память врезаются хорошие воспоминания, заставляя улыбнуться. И в эти моменты тебе совершенно не хочется думать, что это лишь прошлое. Такого уже не будет, ведь когда-то вы уже порезались, а залечивать раны — бессмысленно — заживут сами. Время летит незаметно быстро, растворяя в себе смех и радость, доносящиеся от двух подростков, которые, кажется, совершенно забыли о внешнем мире. Они слушали друг друга, пытаясь навсегда запомнить эти слова. Казалось: выйдешь из теплицы и всё пропадёт. Встанет на свои прежние места: улыбка обернётся тонкой линией, счастливые глаза превратятся в унылые пятна под бровями, а радость… просто растворится. Часы бьют девять. Ровно час до отбоя, из которого можно выжать ещё чуть-чуть веселья, смешанного с счастливой улыбкой на лице. Но…       — Мне пора. — шепчет, не веря самой себе. — Предлагаю встретиться завтра. Здесь же.       — После обеда. — тонет, пытаясь выглядеть неуязвимым.       — Пока? — дергает дверь ручки, не решаясь выйти в реальный мир.       — Пока… — и разбивается о скалы. Она резко выходит, даже не успевая вздохнуть. Хочется выть, бить стены, возведённые вокруг них, прижаться к тёплому телу и услышать биение сердца… И даже последнее, казалось бы, такое простое и легкое желание, невозможно выполнить. Потому что… не к кому бежать и некому рассказывать о своих проблемах. Единственное, что она услышит в ответ — ужасающая тишина.

***

Часы бьют полночь. Кто-то видит десятый сон, сладко посапывая носом, а кто-то битый час смотрит в потолок. Идти некуда, а будить никого не хочется. Так и остаётся лежать в кровати, не роняя взгляда. Ещё через несколько минут всё надоедает. Особенно раздражает навязчивая мысль выкурить десяток сигарет и раствориться в дыме. Осторожно встаёт на цыпочки, намереваясь покинуть комнату. Выглядит это немного пугающе: полусогнутая фигура в кромешной тьме крадётся к двери, неестественно согнув руки. Сейчас бы очень подошёл костюм вампира. А через несколько мгновений из груди вырывается облегчённый выдох. Она осторожно поднимается на восьмой этаж, прячась в тенях замка, словно призрак, и замирает. Вновь смотрит на дверь, будто боясь спугнуть дикого зверя, засевшего в клетке. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Дверь резко открывается и она входит, нет, влетает в помещение. Юноша внутри дергается и несколько секунд смотрит на девушку, а затем отворачивается, не произнося ни слова. А она не забывает своей цели и просто достаёт сигарету из пачки. Вынимает спички из кармана и поджигает желанный бумажный свёрток. Затягивается, наслаждаясь обжигающим дымом. Примыкает губами вновь, не успев выдохнуть старую порцию дыма, и вновь затягивается. Сигаретный дым не отрезвляет, но помогает отмести лишние мысли. Курит ровно и не спеша. Красиво. Изящно. Скручивает сигарету о пепельницу и достаёт ещё одну. А затем ещё и…       — Ты не понимаешь, что шагаешь в гроб? Уверенно так, блять, как на параде. Усмехается. Они пошли ко дну, утягивая друг друга за собой. И непонятно, кто играет роль камня на шее.       — Понимаю. Только вот… — она облизывает губы и мерзко щурится. — Тебя каким местом это ебет? Она чувствует, какими бешеными глазами он смотрит на неё, пытаясь уловить хоть одну эмоцию, которую можно свести на глупую шутку. Но находит лишь серьезность и подрагивающие пальцы. Он вздыхает, жмурится, выбрасывает сигарету, промахнувшись мимо пепельницы, и запускает пальцы в волосы, пытаясь понять, почему сердце опять начинает отбивать что-то азбукой Морзе. А затем срывается с цепи.       — Блять, что ты вообще себе позволяешь? Что у тебя в голове, скажи мне, что? Как же я от этого устал… — обреченно вздыхает. — Как можно переплюнуть меня в моей жесткости? Это ко мне все боятся подходить, меня остерегаются, про меня говорят, что я сделаю больно. Обо мне распускают сплетни, безнадёжно влюбляются и хотят оказаться рядом. Так почему я чувствую себя так с тобой? — сердце пропускает один удар. — Мальчишкой, школьником, боящимся с тобой заговорить. Ты скалишь зубы, отстраняешься и ведёшь себя, как последняя стерва. Я выплёвываю из себя каждый твой взгляд, чтобы, сука, не было так больно. — второй. — Но ничего не меняется. Ты приходишь, когда хочешь, и уходишь, когда вздумается, говоришь всё, что придёт в голову и совершенно не фильтруешь свои мысли, ставя меня в ступор своими вопросами. А мне приходится разгребать всё это. Я устал пытаться держаться от тебя подальше, так почему ты не устаёшь меня отталкивать? Третий удар ощущается куда острее предыдущих. Осознание — как лезвием по коже и кислотой на языке. Тянет блевать, но она сдерживается, до синевы сцепляя пальцы домиком и прижимаясь к ним подбородком. А в следующий миг её губы накрывают родные чужие. Сердце начинает биться ещё быстрее, чем причиняет ещё больший дискомфорт. Дышать практически невозможно. Он целует мягко, с нежностью, с любовью, ласково поддевает то нижнюю, то верхнюю губу, не пытается сделать поцелуй жёстким или властным. Он уже не может остановиться: скользит ладонями по её волосам, шее, плечам, спине, очерчивает лопатки и позвонки, мнет футболку, цепляется за складки и жадно вдыхает запах, ставший практически наваждением. Она знает, что завтра она этого не вспомнит, поэтому закрывает глаза и растворяется в этом моменте без остатка.

***

Утро. Больничная палата. Опять. Из груди вырывается рваный выдох. Раздражённый. В голове крутятся варианты случившегося: сердце не выдержало такой нагрузки, ноги подкосились, а голова ударилась о бетонный пол… А затем взгляд цепляется за небольшой клочок бумаги около тумбы. Руки сами тянутся и она уже хочет рассмеяться, но пробегается глазами по тексту и замирает.

«Я ни в чем не виноват.»

Она перечитывает строчку вновь и вновь, пытаясь прочитать что-то новое для себя, но не может. Опять читает и снова ничего не понимает. Вспышка. Третья сигарета. Вспышка. Озлобленный тон. Вспышка. Его губы. Вспышка. Поцелуй. И больше ничего. Только осознание, что она помнит. Помнит нежные прикосновения, помнит мягкие губы, помнит его лицо, полное наслаждение, а потом всё обрывается. Но она не помнит, чтобы напивалась до потери пульса, и от этого становится страшно. Чуть приподнимается, игнорируя острую боль в виске. Она смотрит на себя в зеркало и пугается того, как выглядит: бледно-зеленая кожа, круги под глазами, сухие, искусанные губы, лихорадочный блеск в глазах. Та еще красавица, конечно. Она усмехается и проводит рукой по спутанным волосам.       — Что-то ты зачастила к нам. — нервно усмехается мадам Помфри, подбегая к пациенту. — Как себя чувствуешь? Болит что-то?       — Голова кружится. — честно отвечает она.       — В твоем случае — это нормально. — внимательно изучает непонимающий взгляд, а затем всё-таки выносит приговор. — У тебя аритмия, Вивьен. И обычными снадобьями и заклинаниями её не вылечить. Девушка забывает, как дышать. Вердикт действительно страшен. Особенно в её возрасте. Ещё один цветок в и так огромном букете проблем и болячек.       — Я умру?       — При отсутствии курса восстановления — возможно. — оптимистично. И выть не хочется. Совсем. — Лечение сердечной аритмии несложное, если его своевременно начать и соблюдать все требования специалистов. В противном случае, при игнорировании заболевания, развиваются серьезные патологии, которые приводят даже к летальному исходу. Спросишь: где, собственно говоря, проходить лечение? Боюсь, тебе и твоим родителям придётся посещать магловские больницы. — сердце вновь начинает биться чаще. — Но это не страшно: там есть хорошие специалисты и добрые врачи. — говорит таким голосом, будто пытается успокоить саму себя. — Я знаю одну очень хорошую больницу и…       — Я не буду проходить лечение. Слова вылетают, словно пули. Больше самой себя Вивьен ненавидела больницы. Она не доверяла врачам, которые «делают всё возможное», по личным причинам. Её родителей могли спасти, но лишь пожали плечами, сказав, что случай слишком запущенный. Она могла жить нормальной жизнью, окружённая заботой и любовью родных людей. Могла радоваться мелочам, зная, что дома всегда поддержат и поймут. Могла плакать, утыкаясь носом в отцовскую грудь. Могла бродить по ночному городу вместе с друзьями, смеясь со всякой ерунды. Но что вместо этого?       — Вивьен…       — При всем уважении, мадам Помфри, но вы не можете меня заставить. Мой случай слишком запущен?       — Нет, но…       — Я могу жить? Она прожигает женщину безжалостным взглядом, ясно давая понять, что переубедить не получится. Целительнице остаётся лишь обреченно кивнуть, потому что сделать что-то ещё — не в силах, и одарить девушку сочувствием, которое ей совсем не нужно.       — Я выпущу тебя завтра вечером. — тяжко вздыхает и уходит прочь, но на середине пути останавливается, не оборачиваясь. — Твои друзья очень волнуются за тебя. Подумай хотя бы о них. — и продолжает идти, что-то шепча себе под нос. А Вивьен всё равно. На друзей, на своё здоровье и проблемы. В её голове лишь мягкие губы, чей обладатель медленно входит в Больничное крыло.       — Привет. — грустно улыбается ей, окидывая тёплым взглядом. — Как самочувствие?       — Никак. — медленно переворачивается, чтобы получше разглядеть его. — Мы снова разговариваем?       — После вчерашнего было бы очень глупо вновь закрыть рот. Я такое не люблю. — нежно усмехается, накрывая её щеку своей ладонью. — Ты вчера меня очень напугала. — честно признаётся, обнимая больное сердце.       — Прости. — утыкается носом в тёплую ладонь. — Почему ты не стёр мне память?       — Не смог. — подносит губы к её лбу. — Уже вынесли приговор? И она спорит с самой собой, прекрасно понимая, что правда не сможет вырваться из плена. Мысленно бьет её в живот, заставляя замолчать, и нежно произносит:       — Обычный обморок. — обыденно пожимает плечами. — Кто-то вчера перекрыл весь кислород. — заглядывает в серые омуты, без лишних раздумий прыгая в бездну.       — Теперь всё по-настоящему? — слабо щипает за нос, вызывая улыбку.       — А может быть иначе? — и он счастливо улыбается, отвечая на вопрос. А следом заходят ещё несколько людей, наполняя больничное крыло разговорами и приятными рассказами.