О технике безопасности при работе с атомной бомбой

Когда истерика прошла, Брук, конечно, осознала, что просто так не соскочит: кто ж ей позволит? Кэп и Вдова вытрясут душу за сломанную золотую девочку, Пирс парой слов и одним взглядом даст понять, что она рушит дело их жизней из глупого каприза. Да она и сама начнет так думать, когда успокоится, это только свежий псих дает ей темную отдушину капризной тяги к свободе. Но Брук знала и еще одно: любая ложь рано или поздно трескается, если в ней нет хотя бы доли правды. А лучшие лгуны — те, кто умеет заставить себя верить в то, что говорят, хотя бы пока звучат слова. И если она не будет хоть немного интересоваться девчонкой, ничего не выйдет, а тогда вместо верной сильной союзницы они получат осознавшую предательство девочку-атомную-бомбу. Но чтобы всерьез интересоваться, Брук должна чувствовать человека, а не жаждущую забыться куклу. И значит, девчонке нужно дать второй шанс — научиться быть такой, какая нужна Брук. А вот если она провалит и его — тогда Брук поставит на всей этой истории крест, и никто не убедит ее в том, что это не лучший вариант. Но прежде чем нырнуть во все это снова, хотелось окончательно остыть и выдохнуть, а потому Брук просто перевернулась на спину и умиротворенно позволила течению нести ее в нужную сторону: сама она плыть в ближайшее время никуда не собиралась. К тому же, было интересно, как все повернется: решится ли девчонка или кто-то из умученного окружения придет восстанавливать их руины. Пришла Романофф. — Рамлоу… — в своей самой пошлой манере роковой соблазнительницы промурлыкала она, заявившись к Брук в кабинет, и Брук выдохнула, закрыла окошко со спецификацией нового тепловизора на экране и, вежливо сложив руки на стол перед собой, с готовностью уставилась на гостью. От собственной покладистости затошнило, но Брук настраивалась на разговор уже давно и даже слегка забеспокоилась задержкой, а само событие было настолько неизбежно, что тратить время и силы, изображая свободную мину при игре по давно утвержденному сценарию, не было никакого смысла. Заявись Романофф в самом начале, Брук, возможно, и покочевряжилась бы, вырабатывая скопившиеся эмоции, но за прошедшее время вся энергия злости рассеялась, так что хотелось просто разобраться с проблемой побыстрее и попроще. Пожалуй, Брук даже согласилась бы по-быстрому обменяться репликами вроде: «Ну, типа поговорили?» — «Поговорили», — и уточнить, где ее будет ждать печальная страдалица. Но по-быстрому с Романофф можно было только в моменты непосредственной угрозы жизни. Да и вымоталась та, утешая страдающую подругу, кажется, по полной программе — что Брук, в общем-то, понимала, — так что решила отомстить виновнице, чем смогла. И это Брук тоже понимала, пусть и не одобряла. — Романофф, — покладисто кивнула она. — Чай? Кофе? Выпить? Но та, внезапно сбросив маску, тяжело плюхнулась на диванчик у стены и устало потерла лоб. — Поговорить и закончить всю эту хрень. Иначе я сдохну сама и тебя прихвачу. И это не угроза, а констатация. Кажется, Брук ее переоценила: печально-трагическая, как осенние тучи, Ведьма под боком, заволакивающая все вокруг своей серой апатией, довела умеющую только играть эмоции Вдову не до желания мстить, а до ручки, выпив до донышка все силы утешать и терпеть. И как же Брук ее понимала! Она такое презирала. Единственными эмоциями, бесконтрольное выражение которых Брук допускала и уважала, были те, что разорвут на части, если их не выкричать вовне — такие, от которых воешь, увидев смерть кого-то из своих, или рычишь, скалясь тому, с кем не сможешь ходить по одной земле, или вопишь живой, обнимаясь с такими же оставшимися живыми. Все остальное — это вот серое или розовое, растушеванное, пастельное, расползающееся, как плесень, без четких границ и резкой чистоты — вызывало в лучшем случае терпеливое и молчаливое презрение. А ведь Романофф не просто должна была на все это смотреть — ей даже рявкнуть «Сколько можно ныть?!» не позволялось. Потому что вряд ли дурочка ныла. Скорее молчала — но так, что все вокруг заливало серым, Брук видела мельком. Даже забавно: столько жила с болью по брату — и никто не видел ничего, кроме ровной отстраненности, а на ссоре в любовницей сломалась так, что едва держит лицо. Хотя — кого Брук обманывала — не забавно, а более чем понятно, если знать детали. Брук знала — Пирс объяснил. Как-то между делом спросил: — Хочешь знать, чем так ее зацепила? Имя не прозвучало, но было и так ясно, о ком речь. А еще — что есть выбор, а значит, возможно, лучше не знать. Любой практик понимает: не стоит чинить то, что работает, а сознание — не всегда лучший советчик. Но Брук было слишком интересно. Пирс протянул ей папку — пластиковую офисную, внутри которой лежала другая: потертая, из серого толстого картона со шнурками-завязками и заголовком на каком-то из явно славянских языков. А уже внутри нее — толстая пачка листов, тоже старых, коричневатых, с машинописным текстом и одной-единственной фотографией: женщина лет сорока смотрела прямо в объектив с раздраженной серьезностью в слишком южных для Заковии глазах. И даже зернистость и блёклость черно-белого старого фото не мешала видеть явное сходство. Пожалуй, наложи на фотографию с пропуска из кармана Брук нужные фильтры, получилось бы почти такое же. В середине листа глаз выхватил знакомую фамилию. — Опекун? Пирс кивнул: — Вроде того. Наша, как ты понимаешь. Воспитывала их обоих до 13 лет. Жесткая была дама, судя по тому, что осталось. Восстанавливать особенно нечего — на бумаге такое не пишут, а больше материалов нет, но судя по личному делу и рапортам, держала всех в ежовых рукавицах. Формально замужем, но муж всегда служил где-то у черта на куличках, а она жила с медсестрой. Формально — для удобства наблюдения за объектами. Брук усмехнулась тому, как все красиво и логично выходило. — А потом? — Погибла, — Пирс пожал плечами. — Случайность: стояла у окна, стекло разбилось, она от неожиданности дернулась, поскользнулась и упала шеей за крупный осколок. Кажется глаза Брук округлились очень выразительно, потому что Пирс насмешливо хмыкнул: — Да. А знаешь, как разбилось стекло? Военная часть, мимо маршировал взвод солдат и случился резонанс. Так написано в заключении дознавателя. Дело закрыли. Несчастный случай. Объяснять надо? Брук помотала головой. Что ж тут объяснять, она и сама так умеет. — Кто-то из них? — Или оба. Резвились и не рассчитали силы. А может, кто-то помог. Штрукер тогда очень интересовался медикаментозными способами воздействия на особые способности, а, насколько можно понять из того, что осталось, эта милая дама категорически не хотела отдавать близнецов никому и имела достаточно веса, чтобы получать желаемое. Так что Брук не просто зацепила — она всей собой идеально вошла в пазы, оставленные как будто именно для нее и не заживающие, пока не будут заполнены. А потом выдралась из этих пазов — с начавшей нарастать свежей кожей и снова до кровящих ран. Неудивительно, что девчонка буквально разваливалась. Удивительно, что это так убило вполне устойчивую Романофф. Хотя Брук не поручилась бы, что ей самой хватило бы сил терпеть молчаливую серую гниль рядом с собой. Днями. Наверное, как-то так и для Романофф, и для нее выглядел ад. Так что, внезапно проникнувшись солидарностью, Брук тоже решила упростить. — Мне нужно донести до нее одну очень важную мысль. Она объяснила суть? Романофф фыркнула чуть бодрее, чем начала: — Молчит. Но я догадываюсь. — А раз догадываешься, тогда понимаешь — если я не решу с ней эту проблему сейчас, как угодно, через год тебе придется прятать два трупа, ее и мой, потому что она даст себя зарезать или чего хуже, а ты потом пристрелишь меня. Предпочла бы обойтись без такого финала. — Я тоже. Поговори с ней. Теперь фыркнула Брук: — Не уверена, что поможет. Но Романофф посмотрела неожиданно серьезно: — Попробуй. Ты ее недооцениваешь. И Брук, пожав плечами, кивнула: — Хорошо, — ведь все равно придется, и они обе это уже поняли, так зачем что-то изображать. — Скажи ей, что я напишу и позову.