La Fere. Адвокат Дьявола.

II

«Внимание, пожалуйста! Начинается регистрация билетов и оформление багажа на рейс №313, авиакомпании British Airways, следующего в Лондон. Пассажиров бизнес-класса просим пройти на регистрацию к стойкам G и H. Эконом-класса - J и K. Спасибо!» - Я надеялась, что ты передумаешь… Укоризненный взгляд Лавендер, последовавший за глубоким поцелуем, Том не хотел видеть. Ему стало неуютно ещё тогда, когда знакомый изумрудный плащ мелькнул в конце зала ожидания, и он понял, что сцены прощания избежать не удастся. Они помирились на следующее же утро, то есть вчера, но Лавендер осталась у родителей, сославшись на плохое самочувствие и бессмысленность проживания в пустой квартире одной. Они встретились вчера вечером после работы, посидели в кафе, прогулялись вдоль залива, но когда, таким образом, дошли до дома, Лав поступила вполне по-женски – после долгих объятий и поцелуев на крыльце попросила вызвать ей такси. Уехала, чтобы воспитать. Показать, что такое обманутые чувства. Том это понял. Но первое раздражение, усиливавшееся крепким стояком в штанах, довольно быстро прошло, а взамен пришло острое желание побыстрее оказаться в Англии и взяться за работу. - Том, ты меня вообще слышишь? – горячие губы коснулись мочки уха, а затем подбородка, и Том вздрогнул – он слишком ушёл в свои мысли. - Лав, я обещаю тебе, - перехватывая её губы, он заговорил тихо и спокойно, - Как только вернусь – а это всего через две недели, - мы сразу же вылетаем в Рейкьявик, поняла? Сразу. Билеты я уже забронировал. А после этого в Таиланд, как ты и хотела. И у нас будет целых три медовых месяца, Лавендер, три. - И ты побреешься? – хихикнула шатенка, прижимаясь крепче. - Даже побреюсь. - Чёрт, я уже тебя хочу, - жарко выдохнула Лавендер и отстранилась. - Нечего было строить недотрогу вечером, - победоносно усмехнувшись, Том незаметно провёл рукой по её груди, - Зато точно скучать будешь. - Я люблю тебя, Томми. Пауза затянулась. Эллиот посмотрел на толпящихся у стоек регистрации пассажиров, а затем в сторону уборных. Лав перехватила этот взгляд, и не говоря ни слова, сама потянула его в сторону мужского туалета. Тормоза отказывали, будто оба вернулись на десять лет назад.

*

Шёл четвёртый час полёта. Монотонный гул двигателей, кондиционеров, голоса пассажиров и стюардесс сливались, образовывая привычную для самолёта какофонию. Том провалился в сон как только они взлетели, и проспал первые три часа. Перемены давления никогда не проходили бесследно, и первое, что он сделал, проснувшись – попросил стюарда принести аспирин. Когда голова немного попустила, Том приоткрыл иллюминатор: молочная пелена застилала пространство внизу и казалась бесконечной. Она была больше похожа не на облака, а на занесенную снегом землю – степь без границ, в которой иногда попадались одинокие деревья, такие же заснеженные, как и поле, в котором стояли. Одним из таких деревьев – одиноким и несуществующим на самом деле, чувствовал себя сейчас Том. На душе было тоскливо, хотя прощание с Лавендер прошло более чем горячо: быстрым отсосом в кабинке дело не закончилось, и в итоге получилось почти классическое соитие, если не учитывать, где оно происходило. Желание дикое, и плевать, что заметят. Лавендер непрестанно повторяла, что любит безумно, шептала что-то о его волосах, в которых путались её пальцы, о его руках, губах, о том, что он самый красивый на свете, и что ей всё равно, сколько у них будет времени, и что согласна она на всё, только бы быть с ним... А на душе всё равно было гадко. И не потому, что обматерил офигевший мужик у писсуара, едва не обмочившийся, когда они вышли из кабинки. Не потому, что секс был в туалете, как у подростков без личной жилплощади. Всё не потому. Хотелось поскорее забыть, что происходило за последние полгода. Авария, так странно случившаяся без него, была для него. Предупреждением. Не та жизнь. Не то, что должно было быть. Чёрная ворона не давала покоя, но до сих пор казалось игрой воображения.

*

Работа отвлечь не смогла; Макбук на откидном столике задержался ненадолго. Обедать не хотелось. Скучая, Том достал из кармашка переднего кресла свежий выпуск The Seattle Times, и внимание его сразу же привлёк один из заголовков: «Авария на пересечении Пятой и Пайк была подстроена: федералы». Том перечитал статью несколько раз, швырнул на пол, вновь поднял и стал перечитывать. Мысли путались между строчек, не было единой нити, которой бы следовала логика, и мысли эти были странными: пострадали только те, кто остался на тротуаре, а все, кто вышел на «зебру» оказались беззащитны в чьей-то большой игре. Как пешки. Кем был Том? Он не собирался оставаться на тротуаре, должен был перейти, но не смог. Не смог сделать и пары шагов! Где он должен быть сейчас на самом деле? Его попросту быть не должно. Нигде.

*

Хитроу встретил лайнер привычным туманом. На другое Томас не надеялся, к тому же, он любил эту погоду, и хотел поскорее покинуть искусственный вакуум, чтобы вдохнуть влажную плотность её воздуха, совсем не такую, как у залива в Сиэтле. Пока службы аэропорта подгоняли трубу, Эллиот причесался и собрал волосы в хвост, достал с полки свитер, и стал ждать, пока другие пассажиры пройдут к выходу. Его взгляд привлекла женщина, сидящая у окна через пару рядов. Мусульманка сидела одна и задумчиво смотрела в окошко, впрочем, кроме ярко подведенных глаз и тонкой переносицы ничего не было видно – остальное было спрятано под чёрным хиджабом, но если оно было таким же красивым, как её глаза и брови… Том не заметил, что незнакомка смотрит на него сама, и, судя по сузившимся уголкам глаз, улыбается. Эллиот смутился, и стал оглядываться, полагая, что где-то рядом может быть её муж, но по близости не было ни одного араба, а когда вновь обернулся, её уже не было.

*

За окном мелькают деревья, ещё не жёлтые, но такие осенние всем своим духом, они словно зазывают ветвями в свой мир, но так и остаются неуслышанными. Прохладно. Ветер из открытого окна машины просачивается в волосы, развивая их, и лаская лицо холодными языками. Том не хочет закрывать окно, хотя таксист стал недовольно поглядывать, и наслаждается ещё не наступившей осенью. Мысли мечутся от пятой Авеню к артефактам, а от них, к Лавендер, а потом вновь возвращаются к перекрёстку, вороне, и так по кругу. Том не знает, чем мучится больше: тем, что не позвонил Лав по прибытии в Лондон, как обещал, или в кончиках пальцев покалывает от волнения оттого, что искомая разгадка замаячила на горизонте. Последние три года Эллиот уже и сам не знал, что он ищет. Началось всё очень просто – с вопроса преподавателя истории в университете: «Кто такой, в вашем понимании, Джордж Вильерс?» Томас понял тогда, что не может ответить на этот вопрос точно так же, как не может объяснить себе самому, кем был Гитлер для мира? Чёрно-белое мышление заставляет говорить о великом нацисте, как о первородном зле. Это естественно для любого здравомыслящего человека. Но иногда, как в случае Эллиота, что-то не даёт покоя: разве есть сила, более могущественная в этом мире, чем сила божья? И эта высшая Сила так просто позволила бы маньяку-садисту геноцид, не будь это жестокой машиной справедливости? Гитлер имел гораздо большее влияние на историю, чем тот же Бэкингем, и, тем не менее, персона последнего не давала Тому покоя. В ходе поднятия его переписок с Яковом I постоянно всплывали новые имена и факты, и когда нашлось подтверждение тому, что Вильерс действительно переписывался с некой женщиной, втайне от стареющего короля, и что она же играла особую роль в разжигании вражды католиков и протестантов во Франции, дикое желание расставить точки над „і“ толкнуло молодого историка на новые поиски.

*

В гостиницу, где для него был забронирован номер, Эллиот не поехал, а остановился в доме своих дальних родственников. У Бакли была огромная библиотека, в которой восемнадцать лет назад маленький Том решил для себя, что станет историком, и поведает миру обо всём, чего до сих пор не знают современники: о короле Артуре, о тайнах Маргариты Наваррской, о злодеяниях Миледи, и тех местах, которые - Том был в этом уверен, - не успел описать Жюль Верн. Мистер и миссис Бакли встретили молодого человека очень тепло, и пока жена накрывала стол, Эрнст Бакли увёл Тома в ту самую библиотеку, где стал расспрашивать о работе и новых проектах, попутно показывая раритетные издания, которые ему удалось раздобыть за последний год. Эллиот блуждал взглядом по полкам, на которых хранились книги, некогда поразившие его детское воображение. На своём месте стояли Диккенс с Коперником, Дефо и Купер, Джек Лондон, Уилки Коллинз и многие другие, которые взрастили Тома на своих страницах. Оригиналы и переводы русских классиков, и, конечно же, Дюма, творчество которого будоражило юношеское воображение несколько лет назад, заставляя почти поверить в то, что всё написанное в его романах – правда, и не иначе. Эллиот перелистывал новые экземпляры коллекции Бакли, лаская страницы. Море неизданных переписок, альтернативных глав, или рассказов, за авторские права на которые до сих пор идёт борьба. Блаженство.

*

За ужином разговор перетёк в бытовое русло, но когда речь зашла о Лавендер, Том плавно перевёл тему. Сейчас, здесь, где всё располагало к работе, и казалось, что домыслы и предположения вот-вот выведут на верный путь, он чувствовал себя свободным. Всё остальное вносит диссонанс. - Но почему ты не взял её с собой? Не в гостинице же жить… тем более, так досадно вышло с медовым месяцем… - всё не унималась миссис Бакли, - Но ты знай, Том, что всегда можешь рассчитывать на наше гостеприимство. - Спасибо большое, Полин, - пытаясь изобразить улыбку, Эллиот мысленно ругал себя за то, что не испытывает должных чувств, - я вам очень признателен. - Пустяки, Том! – ощущая повисшее напряжение, Эрнст вмешался в невяжущийся разговор, - Если ещё не хочешь спать, пойдём, я покажу тебе ещё кое-что. Полин, принеси нам кофе в библиотеку, пожалуйста. Миссис Бакли хотела ответить что-то наподобие: «Милый, Том наверняка очень устал после перелёта!», или «Ах, эти ваши скучные разговоры!», но взглянув на мужа, промолчала. Это было очень заметно. Поднимаясь по скрипучей лестнице, оба молчали. Каждый о своём, но мысли их были похожи. Том думал о том, что если за столько лет жизни с Эрнстом, Полин не стала понимать его увлечений, хотя, к её чести, не мешала им, то… Лавендер будет точно такой же через лет десять-пятнадцать – будет любить своего мужа, беречь домашний очаг, производить впечатление на гостей, и жить в полной уверенности, что счастье это обоюдно. - Жена, разумеется, не в восторге от твоих приоритетов? – Эрнст первым нарушил задумчивость, проходя в библиотеку, - Или мне показалось? - Нет-нет, она поддерживает меня, - словно на автомате выпалил Том, но по тому, как хмыкнул в ответ родственник, стало ясно, что сказано было впустую. - Ясно. Так может, действительно уже пойдёшь спать? – испытующе глядя на Эллиота, Бакли закурил трубку, - Уже не куришь? - Курю, - вновь соврал Том: он бросил, когда сделал предложение Лавендер – это было её условием. Раньше, с одиннадцати вечера до семи утра, возле ноутбука могла собраться полная пепельница. – Так ты обещал мне что-то показать. - И поэтому у тебя нет сигарет, - как бы невзначай заметил Эрнст, и, подвинув пару рядов книг, достал с полки что-то обёрнутое тканью. Сердце забилось чаще. Том сделал глубокий вдох и осторожно достал несколько пожелтевших листков бумаги, которую оценил сразу: - Не меньше двухсот лет. Эрнст, пуская дым, довольно наблюдал за взглядом Тома, который скользил по строчкам так же бережно, как тонкие пальцы перебирали ветхие странички. Эллиот не изменился, и это было главным. На щеках его бушевал тот самый румянец, который Бакли хорошо знал, и который появлялся тогда, когда на Тома снисходило озарение. Именно этот румянец и блеск в глазах горели тогда, когда ещё совсем юный Эллиот написал свой очерк, попавший на первые страницы ведущих научных изданий. И рождался этот очерк именно здесь, в Хайгейт, за этим самым столом. - Где ты нашёл их? - Это не оригинал, сам понимаешь. Но переписано с оригинала, и это сто процентов. Забирай. Для тебя старался, знал, что оценишь, - улыбнулся Эрнст, в ответ на кричащий в глазах Тома восторг. - Значит, она была. - Как видишь. Бакли отложил трубку, и в этот момент на пороге библиотеки возникла его жена с подносом в руках. Комнату заполнил терпкий аромат, который, смешавшись с табачным дымом, всегда оказывал на Тома убийственный эффект, когда не остаётся ничего, кроме бешеного желания писать. - Томас, твоя постель готова, если всё-таки решишь отдохнуть, - с некоторым укором сказала Полин, - Спокойной ночи. Щелчок двери и отверстие в коконе библиотеки вновь затянулось. Ничто не мешает. - Я иногда думаю, что это – болезнь, - заталкивая в трубку новую порцию табака, сказал Эрнст, - тебе не кажется? Том не ответил. Кофе запёк на языке, но он мало обращал на это внимание. Он продолжал перекладывать листки свободной рукой. В таких потрёпанных, коричневатых бумажках заключается его жизнь, и он этим счастлив. Прошлое? Прошлое. И оно неумолимо забирает его всё дальше от реальности настоящего времени. - Я о прошлом, Том, - вновь нарушил тишину Эрнст, ещё раз подтверждая, что они думают об одном и том же, - а ведь его лучше не ворошить, говорят. - От тебя ли слышу? – смакуя кофейную горечь, усмехнулся Том, - Это не мистика, а факты. В мистику я не верю. Он откинулся на спинку кресла и зажмурился. Мысли уравновешивались с каждым тиком больших напольных часов, стоявших в библиотеке с тех пор, как был построен дом Бакли, а это добрых девяносто лет. Вот оно, на циферблате – прошлое, настоящее, будущее. По кругу идёт всё, повторяются дни, недели и месяцы, превращаясь в годы. И всё это на одном и том же циферблате. Когда календарные дни разделяет всего лишь стрелка на отметке до «12» и после. Не условность ли время?