La Fere. Адвокат Дьявола.

VI

Вечерний загул всё ещё отдавался гулом и болью в голове при каждом шаге, но отлёживаться не хотелось, и Эллиот, прихватив бутылку минералки, направился на кладбище, будучи уверенным, что о его попойке начальству давно доложили. Нельзя сказать, что это его сильно волновало: по сути, у него даже не было нормальных выходных. А сумбурными рассуждениями он просто старался оправдать свои мысли об Уильяме-информаторе. Уильям? Билл. Странный парень крепко засел в голову, и называть его иначе Том уже не мог. Только вчера днём, копошась в выцветших переплётах, он вдруг спохватился, осознав, что мысленно беседует с Биллом. * Арка хайгейтского кладбища встретила Тома величественным унынием, а начинающие желтеть деревья навалились сверху всей своей туманной массой, забивая нос запахом сырости и мха. Стайка ворон перелетала с ветки на ветку, громко каркая и хлопая крыльями. Тома передёрнуло. Поёжившись, он вспомнил свой недавний кошмар. Этой неполноценной ночью ему вновь снился Пайк-стрит кросс, размазанная по асфальту человеческая плоть, и собственный труп, окружённый стаей дерущихся за лакомый кусок ворон. Холодный пот и испуганные глаза Эрнста напротив, начали сегодняшнее утро и новую неделю, за которую Томас надеялся разобраться с манускриптами, а ещё дописать очередную главу, в которой планировал кратко изложить суть переписки милорда Бэкингема и личности, скрывавшейся под именем леди Хей. Стараясь уйти подальше от проклятого карканья, Том скользнул к аллее, где под раскидистыми ясенями стояло несколько каменных скамеек. Не парк, но посидеть и собраться с мыслями вполне реально. За предыдущие разы Эллиот обошёл больше половины территории, записывая имена и даты, которые совпадали со временем жизни интересовавших его людей. Могила дворецкого была далеко не единственным ориентиром, к тому же, зайдя в местную часовню, Эллиот узнал от пастора, что далеко не все Прескотты почили в фамильных склепах, и установить местонахождение потомков теперь проблематично: в 1865 году старая часовня горела, и пожар уничтожил половину церковных записей. * Прошёл час. Том всё так же сидел один. Поднявшийся ветер теребил поднятый воротник и спутывал тёмные волосы, постепенно рассеивая туман и тихий уют аллеи, на которой за это время не появилось ни души. Не появился и Уильям. Всё так же каркали вороны, скача с ветки на ветку; всё так же монотонно, каждые пятнадцать минут, где-то отбивали часы. Всё так же, будто невидимая рука раскрыла мозг и сменила микрочип, Том думал о Билле, а не о своей книге. Всё меньше волновал его Бэкингем – всё дальше заходили мысли о таинственной женщине. Если раньше, мысленно прорабатывая целые главы и небольшие абзацы, Эллиот полностью погружался в процесс, независимо от того, находился он в домашней тишине, на улице в час пик, или в грохочущем зале клуба, то сейчас мысли не шли обычным путём, всё чаще спотыкаясь о непонятно откуда взявшееся «Не то и не там». Прошёл ещё час. Уильям не появился. * Всю дорогу до дома Бакли, продрогший и голодный, Эллиот чувствовал себя эдаким персонажем вроде Мистера Бина, поскольку теперь видел со стороны всю комичность ситуации: чего он ожидал? Что Уильям будет на кладбище постоянно? Какой нормальный человек будет просто так, без дела, ошиваться там каждый день? Как бы неформально ни выглядел Билл, это не означало, что у него нет дома или семьи. Вот тут Эллиот и поймал себя на мысли, что ни разу не задумывался всерьёз, как и с кем живёт Уильям. Именно сейчас, после знакомства, отбросив предрассудки, навеянные внешностью. И стало жутко: о чём же можно думать, вспоминая Билла, если до элементарного мыли не дошли? Уход в бездну. Том шёл и посмеивался над самим собой. Получалось, что Билл для него – какой-то кладбищенский призрак, а не живой человек. И всё же, досада терзала. Захотелось срочно поговорить с Эрнстом. Но этот день Тома словно заколдовали, и он не мог встретиться ни с кем, кого хотел видеть: обнаружив, что в гостиной погашен свет, он собрался набрать хозяина дома, но обнаружил, что сотовый разрядился. Подключив его, он увидел три неотвеченных вызова от Эрнста и смску: тот сообщал, что вместе с Полин поехал навестить её мать. Этот факт вызвал усмешку. Эрнст очень хотел быть независимым, столько всего было сказано вчера, столько всего обещано себе самому… Он запутывался вновь, становясь похожим на марионетку в руках умелого кукловода – своей жены. Эллиот мысленно поблагодарил Лавендер за то, что она никогда не делала его жертвенным агнцем для своей мамы и прочих родственников. Необходимость ей позвонить моментально подскочила с отметки 0 до 100. Тому даже показалось, что необходимость эта уже не отдавала привкусом вины и долга. Хотелось просто получить ту привычную долю ласки, к которой он привык. Услышать голос, в котором будет всё: нежность, тоска, лёгкая обида, томные нотки нетерпения. Но вдруг, очень некстати, Тому вспомнились эпизоды прошедшей ночи, из которых стало ясно, что если бы не маленький пожар, неизвестно, чем закончилось бы их с Эрнстом «общение» с прекрасным полом, и чувство вины водворилось на прежнее место, а совесть тут же шепнула своё заветное: «Ты должен». * Порой, слишком скорые заключения могут обернуться опрометчивыми и заранее неверными выводами. После разговора с женой, Эллиот почувствовал именно то, что и должен был чувствовать счастливый в браке человек. В голосе Лавендер не было ни капли упрёка. Скорее, была обречённость, похожая на ту, что сквозит в каждом слове и жесте смертельно больных, отчаянно цепляющихся за жизнь, хотя это тщетно. Прошло минут десять, как разговор закончился, а Том всё ещё гипнотизировал фото, сделанное несколькими месяцами ранее: тогда он смог выкроить себе пять дней для поездки в Мексику вместе с Лав. Они были абсолютно счастливы тогда. Теперь она смотрела на него с дисплея теми самыми глазами, которым он верил, как самому себе, а понимание того, что не готов потерять её, накатывало волнами. Потому что идеальная. Всё хорошо. Всё правильно. С ощущением полного спокойствия на душе, Том открыл ноут, и удобно устроившись в кресле, принялся за работу. * Тонкие пальцы быстро бегали по клавиатуре, периодически отвлекаясь на прядь тёмных волос, назойливо выбивавшуюся из-за уха. Глаза следовали за курсором. Мозг работал в несбиваемом ритме, облекая информацию в лаконичный текст, в котором один за другим появлялись имена и знатные фамилии. Заходил Эрнст. Эллиот прерывался на миг: ответил односложно на какой-то вопрос, распрямил спину, и вновь растворился в тексте. Это как попутный ветер. Подошёл момент, когда нужно вывести из тени прекрасную незнакомку, настоящего имени которой никто не знал: Люси Хэй, Анна де Бейль, Шарлотта Баксон, Леди Кларик, Графиня де Ла Фер… - Сахар класть? - Что? Эрнст хотел в шутку обозвать Эллиота лунатиком, так как тот явно не слышал недавнего вопроса о том, какой кофе приготовить, но взгляд Тома заставил волосы шевелиться. Бездна. Бакли ожидал увидеть всё, что угодно: рассеянность, прострацию, может быть даже раздражение, ведь писатели люди особенные. Но было слишком черно. Казалось, если продолжать смотреть в эти глаза, провалишься внутрь, где не за что уцепиться, и тебя затянет на самое дно. Эрнст зажмурился и тряхнул головой. - Сахар, Том. Сколько тебе сахара? - А… мне не надо. Прости, я увлёкся. Захлопнув Mac, Том потянулся и блаженно распластался в кресле, выдыхая с облегчением: наконец-то удалось свести две сюжетные линии в одной точке. Понятное дело, что брак с графом Хэйем был для авантюристки ничем иным, как возможностью приблизиться к Бэкингему, а тому, что брак этот имел место быть не только в воображении французского писателя, Эллиот и его команда давно нашли документальное подтверждение. Тот лишь изменил фамилию на вполне обычную «Винтер». - Как успехи? – буднично поинтересовался Бакли, стараясь унять дрожь, сковавшую нутро, - Ты просидел четыре часа. - Неважно выглядишь, - пропуская вопрос, Том взял в руки тёплую чашку, но потом, окончательно выйдя из собственной параллели, ответил, - Более-менее. Надо писать, пока идёт. Иной раз заставить себя не могу включить ноут. - То самое вдохновение? – расслабившись горячими глотками, Эрнст улыбнулся. - Надо ловить… мне кажется, что Лавендер может приехать сама, без предупреждения. Капля обречённости в голосе и неопределённый кивок Эрнста. Дальше они сидели молча, не пытаясь читать мыслей друг друга. И если Эрнст думал о Томе, Том думал о вещах, не имеющих отношения к нынешней реальности. Все мысли сейчас были заняты воссозданием облика великой аферистки из XVII века. Эллиот давно определился и знал, в каких оборотах будет писать о ней. Помнил наизусть метафоры, с помощью которых собирался передать в деталях стандартные, обобщающие характеристики: коварная, подводная, подлая, безбожная, циничная, прекрасная, обольстительная, неотразимая, развратная… * http://youtu.be/0uxhP70SrOg Apocalyptica feat. V.Valo & L. Ylönen – Bittersweet Поцелуй за поцелуем. Ладони обжигает горячий глянец, на плечах тают чужие касания, а губы отчаянно ищут друг друга. Жар, пудренный запах кожи, стоны, всхлипывания. Всё это так знакомо и долгожданно, так просто, но изысканно. Том ничего не видит в полной темноте, и ориентируется на ощупь. Да и, не нужно иначе – чем меньше достанется глазам, тем больше отдастся губам и языку. Сперва язык находит острые стрелы ключиц, а затем, скользнув по шее к подбородку, впивается в горячий рот, заманчиво приоткрывающийся ему навстречу. Ощущения бьются, как птички в клетке, мечась от груди к паху и назад, попутно ловя поцелуи там, где те мелькают: соски, рёбра, пупок, бедренные косточки. Голос тихо шепчет: «Том, Том, Том», и обладатель имени ловит вибрирующий воздух, вдыхая его. Голова начинает кружиться. Ни то от углекислого газа – ведь дышит сейчас выдохами, ни то из-за оттока крови – член колом стоит, требуя облегчения. Но торопиться совсем не хочется. Хочется этих мучительных ласк. Игра затягивается. Том сходит с ума, когда чужие руки так привычно распускают его волосы, и притягивают к себе. Бёдра плавно расходятся под ним и пропускают ближе. Собственные пальцы предупреждающе смыкаются на тонких запястьях, прижатых к простыни: не вырывайся – бесполезно. Вход. Безумные крики. Гибкость, как будто двое гимнастов демонстрируют своё искусство в паре. Одним рывком переворачивая желанное тело на живот, Эллиот хватает тонкую талию, с остервенением насаживая на член. Но и этого мало – хочется ближе, слиться не только секретами, но всей плотью. За длинные волосы легко ухватить. Том грубо дёргает, и плевать, что кому-то больно и в руке останутся вырванные клочья. Главное, ему самому сейчас до чёртиков хорошо. Такого дикого желания не было никогда, но сейчас оно естественно. Вскрик обоих. Мокрая спина оказывается прижатой к груди и животу, и чувствовать выпирающие лопатки и липнущие к ключицам чужие волосы безумно приятно. И запах вдыхать, и вылизывать потную шею. Крепко обхватить тело, в котором сейчас так туго и горячо, кажется верхом фантазий. Чьи-то тонкие пальцы лихорадочно ощупывают его бёдра, прижимая ближе, и Том больно прикусывает мочку уха, что так прохладно дразнит его губы. Отдаётся распирающему удовольствию, и ведёт ладонями от живота ожившей фантазии к груди, слишком… плоской груди. Под кончиками пальцев твердеют соски. Том оттягивает их, пощипывает, и продолжает, сквозь волосы, выцеловывать затылок. Сознание отключено, и то, что в его руках сейчас плавится не Лавендер, и не другая женщина, а мужчина, неважно. Важен комок похоти внизу живота, и то, что его безумно хотят и терпят всё. И когда сладкий спазм заставляет всадить по самые яйца, Эллиот отпускает себя: нет ничего желаннее, чем обхватить чужой скользкий член, и ласкать, пока не почувствуешь сокращения, и горячая сперма не стечёт по пальцам. * Озноб и тошнота приступами накатывали, хотя возвращать природе было решительно нечего – Эллиот не ел ничего за целый день. Проснувшись от собственного стона около шести утра, он помчался в ванную, и проторчал там не меньше часа. Хотелось отмыться. Том отчаянно тёр мочалкой и без того чувствительную кожу, расцарапывая себя до крови. Перемывал волосы шампунем раза три, но ничего не хотело избавлять от осадка, оставшегося после сна, который он даже при всём желании не мог назвать эротическим. Ему снился секс, очень бурный и слишком правдоподобный секс с парнем, стоны которого по-прежнему звучали в ушах, а привкус собственной спермы, передавшийся через поцелуй, чувствовался во рту даже после пятикратной чистки зубов. Том никогда не был гомофобом. Среди его знакомых были нетрадиционные, и факт существования между ними интима никогда его не тревожил. Но себя он в таком раскладе никак не видел, и женился, будучи уверенным в полной своей гетеросексуальности. «Это просто недотр*х. Мне просто нужен секс» - пытался Эллиот убедить себя в истинной причине ночной фантазии. Но самым идиотским для Тома во сне стало то, что кончив, он увидел, кого так смачно трах*л. Непонятно, кто и зачем включил свет, но зрение вступило в свои права. Это был Уильям. Уильям, который вдруг развернулся, и, соскочив с его члена, принялся его вылизывать. При этом он пьяно смотрел Тому в глаза, и нарочито манерно работал языком. Между ощущениями «гадко» и «сладко» беспомощно таяла разделительная линия. А затем поцелуй, с привкусом собственной спермы. И Билл. Тонкий, гибкий, с блестящей от пота кожей. Как змея. Разве это нормально? Почему приснилось это? Почему приснился именно он? Нет ничего хуже, чем осознание, что сходишь с ума. * Пока Эллиот корчился в муках морального диссонанса, с досадой понимая, что продолжить в таком состоянии писать не удастся, на обратной стороне земного шара кто-то сходил с ума от физической боли, но, превозмогая её, дописывал последний абзац. Этот человек писал от руки, поскольку компьютерные излучения ускорили бы необратимый процесс, а у него было слишком мало времени. Он и рад бы был умереть поскорее. Чем терпеть адские боли легче упокоиться в земле. Это удивительное для человека состояние, в котором он перестаёт хвататься за то, за что обычно так борется, называется просто, и даже мелодично: лейкемия. Правая кисть онемела, сжимая шариковую ручку в долгие часы письма. Пузырёк выскользнул из холодных пальцев, и таблетки рассыпались по полу. Он не смог управиться даже с горсткой лекарств. Но остановиться и не писать было для него страшнее. О прекращении и речи быть не может. Поборов приступ слабости, ещё совсем молодой мужчина на карачках дополз до тумбы, где лежали наборы для инъекций, и спустя десять минут стараний, игла плавно прошила измождённые ткани, даря временное облегчение. Не в состоянии пошелохнуться, он распростёрся на полу. В глазах его царствовала бездна. Дыхание шумное и жаркое. Оно не приносит облегчения, будто вдыхает он не утреннюю прохладу, а раскалённый воздух кузнецких мехов. Лёжа на спине, молодой человек стискивает голову руками, чтобы хоть на миг унять головокружение, и горько усмехается, когда разжав пальцы, обнаруживает в ладонях пряди мёртвых волос. Химиотерапия. Только чтобы успеть. Времени, что замкнуто в циферблате, нет. Он живёт прошлым, описывая события давно минувших дней, а будущего ему катастрофически не хватает. Настоящего тоже нет. Осталась только память, и то, чего он так и не смог в себе искоренить. To be continued...