La Fere. Адвокат Дьявола.

Есть в графском парке чёрный пруд – Там лилии... цветут. (с)

VII

Телефонный разговор с Лавендер мало, что смог изменить в настроении. Разве что Том убедился, что по-прежнему нуждается в физической близости. С особью противоположного пола. Он курил неизвестно какую по счёту сигарету, когда стук в дверь нарушил спокойствие вязкого болота апатии, в которое, за прошедший день, превратилось пространство вокруг него. - Заходи, - Том устало потёр глаза, прикрывая окно, в котором полыхал багряный закат. Эрнст. - Ты не выходишь целый день. Хоть к ужину спустишься? – открывая только что закрытую створку, Эрнст глубоко вдохнул и уставился вдаль, - Душно. - И потеплело. - Мы говорим о погоде? – голубые глаза продолжали сканировать горизонт, отражая его краски, - Ты не в себе, Том. - Ты когда-нибудь изменял Полин? – вот так, сходу, - Или… думал о таком? Помолчав с полминуты, Бакли серьёзно посмотрел на Тома: - Если ты о недавнем приключении, то мы оба надрались. Немудрено, - нервно ответил Эрнст, не отрывая взгляда от темнеющего неба. - Да нет… Том понимал, что позволяет себе слишком много, давя на совесть. - Да, думал, - читая мысли, Эрнст взглянул на него прямо, поражая холодом, скользнувшим в глазах, - И не только думал. Зависла пауза, и Эрнст потянулся за пачкой сигарет, что лежала на подоконнике. Том перехватил его руку: - Ты не любишь сигареты. - Не люблю. Всё равно, что механический секс - без любви, без страсти. Едкий дым и табак, которые разъедают лёгкие, и однажды уложат в могилу. Всё то же, но полная дрянь. - Так возьми трубку. - Оставил на чердаке. Лень подниматься, - тонкие губы растянулись в мученической улыбке, - Спускайся к ужину. Дверь тихо закрылась. Эрнст слишком красноречив для того, чтобы его речь можно было понимать буквально. Когда он «на волне» и говорит так, как сейчас, Том почему-то сразу чувствует их разницу англичанин-американец. Он так и не услышал ответа на главный вопрос, а Эрнст не уточнил, что именно считает «сигаретой». * Прошла неделя с тех пор, как безумный сон растревожил сознание, и осадок только начал выветриваться, когда Эллиот, направляясь в супермаркет, нос к носу столкнулся в стеклянных дверях с главным героем своеобразного кошмара. Он дёрнулся, как от кипятка, когда худая рука медленно прошлась по его груди. Зачем?! - Привет, - продолжая движение, Уильям даже улыбнулся. Голос мягко мазнул слух. Он одет в чёрный плащ. На шее повязан тот самый коричневый шарф. Но мрачность ему к лицу. Том не ответил, застыв на проходе, не обращая внимания на входящих и выходящих людей с тележками. Билла он не видел с тех самых пор, как они расстались на кладбище. Будто нельзя общаться в каком-то другом месте. Спустя пару мгновений Эллиот обернулся, с неопределённым ещё чувством замечая, как чёрные волосы блеснули на проглядывающем сквозь плотные облака солнце. Последующие полчаса Том потратил, гуляя среди стеллажей и пытаясь сосредоточиться на списке, написанном Полин: Эрнст заболел, а его жена не любила продуктовых отделов. Какая-то девушка показала на полку с чаем, и сказала, что вот тот, в синей жестяной коробке – самый вкусный. Эллиот вспомнил, что уже где-то видел чуть полноватую брюнетку, и что её зовут Сьюзен. Почти знакомы. В молочном отделе ухоженная, длинноногая блондинка выбирала йогурт, и обернувшись, будто знала, что именно он, Том, стоит сзади, предложила попробовать новинку. «Дейзи» - пронеслось в голове, и блондинка, словно читая мысли, подтвердила догадку: - Я – Дейзи, мы встречались на вечеринке у Альберта. Ты тогда очень быстро ушёл… Том, верно? - Привет, конечно, помню, - Эллиот обворожительно улыбается, наблюдая за типичным женским жестом – девушка улыбнулась, поправляя воображаемую шлейку на плече. - Ты всегда такой? Охристые глаза, похожи на змеиные. - Какой? И пауза. Повертев в руках бутылочку с йогуртом, Том поставил её обратно на полку, возвращая Дейзи её пристальный взгляд. - Я знаю, что ты женат, - игнорируя вопрос, блондинка дерзко смотрела в глаза, - и меня это вполне устраивает. - Я это учту. Стоп. Оставив Дейзи без лишних слов - она сама достаточно прямолинейна, - Том направился к кассам. Это было высокомерно с его стороны, и не так, как подобало бы вести себя джентльмену, но леди, перед которой бы стоило сыпать изящными манерами, он не видел. Три дня назад Эрнсту удалось вытащить его на вечеринку «для своих» в честь новоселья Альберта, бывшего одноклассника, и Том счёл этот поход своеобразным ответом мистера Бакли на вопрос о том, способна ли миссис Бакли заменить ему собой весь мир. Конечно, нет. Том привлекал внимание. Местные «принцессы» заприметили эффектного шатена с первого дня его нахождения в Хайгейт, и, встречаясь с ним случайно где-нибудь, каждая пыталась запомниться хоть чем-то. И тут – о чудо! – эта птица попала в их распоряжение. В тот вечер Эллиот не спешил заливаться спиртным, и провёл его на диванчике, пытаясь захотеть хотя бы одну из тех особей женского пола, что веселились там. Дейзи, как и Сьюзен, была одной из тех, которые привыкли начинать знакомство на вечеринке, сходу усаживаясь на колени понравившемуся парню. Будто воображают себя бабочками, перепархивающими с цветка на цветок. Том не стал возражать, но и кольца с безымянного пальца, как это часто делают в таких ситуация, снимать не собирался. Пусть знают. Как и подобает в таких обстоятельствах, знакомились они с Дейзи, перекрикивая грохочущую музыку, и не особо вникая в смысл произносимых слов. Тогда пати закончилась тем, что он так и не захотел воспользоваться ничьей «дружелюбностью», зато теперь пришло время собирать «урожай». Рассчитываясь, Эллиот обратил внимание на шум снаружи, и, прихватив пакеты, поспешил к выходу. Жизнь вдали от мегаполиса слишком спокойна, и человеку, привыкшему к шуму большого сити, сложно находиться в такой атмосфере долгое время. Оказавшись на улице, Том увидел толпу, обступившую констебля, который записывал показания возмущённо размахивающей руками пожилой дамы. «Что ещё тут могло случиться? Украли кошелёк» - усмехнулся сам себе Эллиот, и свернул в переулок. До дома Бакли было не более десяти минут, и решив, что этого для прогулки слишком мало, Том быстро занёс пакеты Полин, выслушал щебечущую благодарность, и, прихватив зонтик, вышел снова. Он долго шёл вдоль улицы, обходя лужи, и когда дома кончились, с удовольствием пересёк дорогу, направляясь к небольшому пруду, наполовину скрытому плакучими ивами. Погода была сырой, прохладной, и полностью соответствовала середине сентября. Только ветра не было. * Хочется побыть наедине с собой, но себя Тому впервые мало. Лавендер? Эта мысль отметается сразу же. Но до определённости далеко, а внутри постепенно, как волна, поднимается тревога. Мысли текут только в одном направлении. И кажется, что в проклятом Хайгейте нет других пернатых, кроме ворон. Эти птицы преследуют Эллиота, куда бы он ни пошёл. Пруд, наполовину заросший листьями кувшинок, отдаёт полным спокойствием. Это место могло бы казаться райским, если бы в ветвях молодого дуба, единственного среди ив, так отчаянно не каркали вороны. И то внутреннее отторжение, которое вызывают с недавних пор эти птицы, Том ничем не может объяснить. Ворона спасла его, а он чувствует к ней едва ли ни отвращение. Но когда над зеркальной гладью поднимается ветер, и длинные, тонкие ветви ив развеваются в его порывах, теряя листья, он не задумываясь кидается в холодную воду, по колено оказываясь в ней, чтобы спасти воронёнка, выпавшего из гнезда. Эти умные птицы не вьют гнёзд над водой, но малыша отнесло ветром, и теперь Том, ещё минуту назад зажимавший уши, чтобы не слышать карканья, стоит на берегу в насквозь промокших кроссовках и джинсах, и держит в ладонях мокрого, дрожащего птенца. И на губах его счастливейшая улыбка. А за спиной у него стоит Уильям. Том об этом не знает, и с толчком воздуха изнутри вырывается непонятный звук, когда он слышит вздох, а затем и тихий голос над самым ухом. - Том. И тормоза срывает. Гнев. Неконтролируемый, дикий, но отдающий беспомощностью. - Что тебе нужно от меня? какого чёрта ты ходишь за мной?! Что. Тебе. Нужно? Все эти театральные тайны… Что ты всё смотришь, как будто я тебе что-то должен? Тебе нужны деньги на дурь? Ты гей? Ну так, у тебя нет ни единого шанса, потому что я не ширяюсь! Я женат! И счастлив! Это истерика, которая рвётся наружу, и которую сдерживать невозможно. Том понимает, что несёт околесицу, но…. Потому что застопорилось всё: он не может выдавить из себя ни строчки, кроме какой-то ванильной чуши. Потому что образ Неизвестной-Люси-Миледи не получается. Потому что Кеннеди не присылает обещанных ориентиров. Потому что мысли мечутся тупо и бесцельно от Билла к воронам и обратно, будто он, Том, не нормальный человек, а недоразвитый имбецилл. Эллиот продолжает кричать, неосознанно сжимая в руках птенца, а Уильям смотрит на него обречённо, и не произносит ни слова в ответ. Если бы кто-то видел этого странного парня сейчас, а вернее, если бы Том его видел, то взгляд можно было бы сравнить только со взглядом человека, которому только сообщили, что его болезнь неизлечима. Том не может оторваться от полных боли глаз напротив, обращённых к нему, но продолжает, не обращая внимания на беспомощные трепыхания и характерный хруст. И только после слов Уильяма, он разжимает пальцы и с ужасом смотрит на бездыханную тушку в ладонях. Отпускает её. Мёртвый птенец падает на грязный песок. Мощный спазм выворачивает наизнанку, а сердце колотится в голове, в ушах, в горле. * Не помня как, и не разбирая дороги, Том добрался до дома Бакли к девяти вечера. У него не было сил даже ответить Эрнсту на простой вопрос: «Что случилось?». К чёрту всё. Всех. Каждого, кто попытается помешать ему уехать из этой треклятой Англии, он пошлёт нах*й без выяснений, и плевать на Арагон, Сандерса и Грэхема вместе взятых. Плевать на обещанный гонорар. И Бекингем вместе со своими любовниками и дворецкими пусть горит синим пламенем, а вернее, гниёт дальше. Лучше работать в захалустном издательстве тридесятым помощником какого-нибудь сран*ого редактора, а в свободное время писать в своё удовольствие, чем зависеть от чьих-то капризов, попутно сходя с ума. А в том, что крыша едет, сомнений больше нет. Хочется проснуться, но кошмар не кончается, ехидно шепча: «Теперь это - твоя жизнь, малыш». * Только когда Эллиот оказался в такси, и машина вырулила на главную дорогу, в кармане завибрировал сотовый. Впервые за неделю ему кто-то звонил, и этим кем-то оказался Уоррен, начавший разговор, как всегда, не со стандартного приветствия, а сразу перешёл к делу. Том слушал его внимательно, кивая в пустоту, и не отвечая, и когда друг закончил свою тираду, монотонно произнёс: - Кеннеди, я возвращаюсь. - Куда? – рыжий завис на том конце, - Ты – что делаешь? - Возвращаюсь в Сиэтл. - Старик, ты же шутишь, верно? - Мы неправильно ищем, и не там. Никаких документов нет, никаких фактов, которые были бы весомы. Я пишу дамский розовый романчик, понимаешь? И нет никаких записей, родственников, наследников, и часовня сгорела… Я только что задушил воронёнка, Уоррен… понимаешь? Просто вот взял и свернул ему шею, когда… - Ты бл*дь, ох*ел? – после короткой паузы взрывается Кеннеди, - Нет, я тебе, бл*дь, говорю, что твой билет куплен, и ты завтра улетаешь в Эдинбург, бл*дь, а ты мне тут целку, бл*дь, строишь? Ё*аный в рот, Эллиот, тебе мозги там на*ер вы*бало, или как? - Я прилетаю и сразу пишу заявление, я… - Ты сейчас же вернёшься, понял, су*а ты недо*банная, слышишь? Том!... ТОМ? Том не слышал. Мокрая от дождя дорога извернулась, как змея. Абсолютно точно повторяя чернильную линию на бумаге. В доли секунды пространством овладела тьма, а вслед за ней тишина. Размашистый почерк, а руки болят до того, что хочется кричать. Один взмах пера и уродливая чёрная капля портит целую строчку на белом листе. Но он напишет. Он всегда пишет. * - Девчушку так жаль, так жаль! – громко причитал монах, так, чтобы его вопли были слышны окружающим, подталкивая к выходу хрупкую фигурку, - Какая умница, какая красавица! Возьмите её, Ваше сиятельство! Целомудренна, скромна, и красива, словно лилия! Но графа не нужно было убеждать. Он давно решил, что заберёт прелестное создание себе. Потому что всё, что он хотел, он получал всегда, и для него не существовало слова «невозможно». Графство досталось ему по наследству, и после смерти отца, вступив в полные права, молодой человек не считал нужным отказывать себе в том, что по праву ему принадлежит, будь то вещь, или чья-то жизнь. Как только пронёсся слух, что в одной из часовен его графства появился монах с юной сестрой, хозяину захотелось узнать, так ли прекрасна та, которую шёпотом величают воскресшей Маргаритой Наваррской, сравнивая, то с белой лебедью, то с лилией, и кого так ласково называет монах оленёнком. Не теряя времени, молодой граф отправился в южные свои владения, где в скромной келье, в пристроенном к часовне бараке, и встретил небесного ангела, с которым расстаться более не мог. Сколько было кротости в глазах «оленёнка», сколько нежности в подобных лепесткам роз устах! А голоску этого неземного существа позавидовал бы самый сладкоголосый жаворонок. Схватить этот цветок и увезти его с собой стало первым порывом графа, и он немедля заявил об этом, однако юная особа, чьи щёки залил густой румянец от одного взгляда молодого владыки, взмолилась о милости побыть в глуши ещё немного, чтобы привыкнуть к мысли о любви, в которой он поклялся так скоро. Всего три дня попросила хрупкая лебедь, и сгорающий от любви согласился на это условие, только чтобы не видеть отблеска страха в тёмном янтаре. И все эти три дня и три ночи, что разделяли графа с его любовью, он посылал в часовню слуг с вкусными кушаньями и напитками, и те, пока монах с сестрою трапезничали, подметали ветхое жилище, после чего посыпали земляной пол жасмином и фиалками, что цвели в ту прекрасную весеннюю пору. * http://youtu.be/Y7Sh_2Uy8as apocalyptica – epilogue* Всю дорогу к родовому замку, нежный ангелочек молчал, а граф сходил с ума от того трепета, что передавался ему, когда он обвивал тонкий стан новоявленной любви. Они ехали верхом на лошади вместе, и тихие, надрывные вздохи, вырывавшиеся из груди маленького «оленёнка», ласкали слух, а аромат душистых трав, что исходил от иссиня-чёрных волос, пьянил, искушая скорее напиться этим молодым вином. Кожа искрилась на солнце, и сквозь перламутровую прозрачность проступали тонкие рисунки вен. Граф смотрел на руки, что так отчаянно сжимали поводья, и таял от мысли о том, что эти тонкие, длинные пальчики будут ласкать его, а когда он сам будет целовать их прелестного обладателя – оставлять царапины. Мысли полетели стремительно. Не контролируя себя, околдованный юной прелестью, он переместил ладонь, сжимая стройное бедро сквозь пышные оборки нового пурпурного платья, которое повелел сшить для будущей графини. Ангел вздрогнул и обернулся, обратив к своему хозяину исполненный немой мольбы взор. Сахарные уста, третьего дня ставшие предметом ночных грёз, приоткрылись, но произнести ни звука не смогли. А сам граф впервые почувствовал укор совести, и сдержал порыв – поцеловать прелестную родинку, что словно пчела на розе, темнела у нижней губки сладкого наваждения. Граф уже знал, чего боится его невеста. Он узнал об этом в первый же день, и это обстоятельство стало решающим в его выборе. Он не просто так заплатил золотом человеку, называвшемся братом юной особы. И тайна эта оказалась пределом его мечтаний. * - Я, Арманд Оливье де Ла Фер, беру тебя, Гвилетту Верне, законной женой, и клянусь делить с тобою счастье и горе, богатство и бедность, болезни и здравие, и любить тебя одну, пока смерть не разлучит нас. Полупрозрачная вуаль, накинутая поверх высокой причёски невесты, подрагивала от её частого дыхания, скрывая от знатных гостей лихорадочный румянец, расползшийся по гладким щекам, и полные слёз глаза, со страхом следившие за каждым движением жениха, не влюбиться в которого было невозможным. Его миндалевидные глаза, бледная кожа и яркие, тёмные брови и благородное лицо в обрамлении длинных каштановых волос, что мягкими волнами спадали на широкие плечи, тянули к себе взоры присутствующих, так как доселе никто ещё не видел ангельского личика его невесты. Его руки, прославившиеся виртуозным владением шпагой, были изящны, а кисти и пальцы казались мраморным шедевром античного мастера. И сейчас, в этих самых ладонях трепетно удерживая нежные ручки Гвилетты, граф де Ла Фер казался воплощением красоты и мужественности. Тех самых, о которых слагают оды. Тех самых, о которых мечтают многие дворяне, но никогда их не получат. Священник затих на миг, а после обратился к невесте, которая едва держалась на ногах от волнения, веля повторять за ним клятву супружеской верности. - Я, Гвилетта Верне, вверяю вам, Арманд Оливье де Ла Фер, своё сердце и свою жизнь. Клянусь быть вам верной женой и покорной слугой, делить с вами счастье и горе, богатство и бедность, болезни и здравие, и любить вас одного… и… Мёртвая тишина накрыла зал под готическими сводами, когда невеста умолкла, не договорив последних слов брачной клятвы. Священник испуганно взглянул на графа, сердце которого пропустило удар. Ла Фер коротко сжал руки своей суженой, пытаясь разглядеть лицо, скрытое тонким шёлком, как вдруг коралловые уста шевельнулись, и он услышал шёпот: - … даже смерть не разлучит нас. Замершее сердце забилось, как голубь в клетке, и они более не слышали, и не замечали ничего вокруг: ни громогласного священника, именем Папы провозгласившего их брак законным перед Богом и людьми, ни торжественных возгласов присутствующих, ни разрешения обменяться поцелуем. Ла Фер откинул ненужную вуаль, и впился в губы, мучившие его воображение целых две недели, скрепляя священными узами то, что никогда не сможет быть ими скреплено. А когда отпустил сахарные уста, они наградили слух его сладчайшей пыткой из самых желанных слов. Впереди у новобрачных был целый вечер и никакой возможности уединиться. To be continued…