La Fere. Адвокат Дьявола.

- Ты рехнулась на Иссе, он же просто персонаж! - А если я скажу, что он более реален, чем ты? © Kayra_Li

VIII

Глядя друг другу в глаза они стоят долго, будто пытаясь распробовать друг друга этим взглядом, и у них, как ни странно, получается. И если мысли Уильяма никто не смог бы прочитать, то поток сумбура, бушующий в сознании Томаса Эллиота, прост и понятен. Он стал понятен потому, что Эллиот перестал сопротивляться всему, что с ним происходит, и убедил себя в том, что ничего мистического происходить не может. Бывают случайности и совпадения, бывает переутомление и потребность в физической близости, но не более. С этими мыслями Том и пришёл на кладбище, будучи твёрдо уверенным, что встретит Уильяма именно здесь, и ни капли не удивился, когда так и оказалось – Уильям ждал его там, где они когда-то встретились впервые. Том пришёл извиниться. И попрощаться. Прошло ровно три дня с тех пор, как они виделись у пруда за городом. В тот вечер такси, на котором Эллиот уезжал в Лондон, занесло на скользкой дороге и оно свалилось в кювет. К счастью, они с таксистом отделались лёгкими ушибами, хотя машину крутануло добрых пару раз. Так или иначе, поездку в Бирмингем, на которой настаивал Уоррен, пришлось отложить, чтобы хоть немного прийти в себя. И, что интересно, у Тома это отлично получилось. Он влился в ритм стучащего по карнизу дождя, самозабвенно клацая клавишами ноута, и прерываясь только на обед и чай. За эти три дня ему удалось вернуться в состояние, когда он способен писать непрерывно, и для него это стало глотком свежего воздуха. Первым, за последние десять месяцев. Это непередаваемое ощущение умиротворения и счастья. Он каждый день созванивался с Лавендер, которая чуть с ума не сошла накануне, когда ей позвонил Кеннеди и сказал, что слышал визг тормозов и грохот, после чего связь с Томом прервалась. Разговоры с женой не отвлекали, а наоборот – придавали сил. Том сам не мог понять, что с ним происходит, но явственно ощущал подмену всего, что было внутри. Внешнее никак не изменилось – он всё ещё был в Хайгейт, и по прежнему жил у Бакли, за окном моросил дождь, а он писал всё тот же текст. Но всё изменилось, всё стало иначе. Так чувствовал Том. Так что же он чувствует сейчас, стоя на аллее мёртвых? Он чувствует то же, что было изначально: запах наподобие ладана, но не ладан – более сладкий и тяжёлый; чувствует, что рука его странного знакомого всё так же холодна, и чувствует вину. И скомкано извиняется за сцену у пруда, и за воронёнка, но Уильям перебивает его: - Зачем тебе в Бирмингем? - Нашли то, что давно искали в его окрестностях. Я нашёл несколько интересных книг здесь, и уже выкупил их. Но… больше здесь ничего нет. - Но не в Бирмингеме же! – как-то истерично шепчет молодой человек, выдёргивая свою ледяную руку из тёплой ладони, - Выслушай меня, наконец! Том ничего не отвечает. Он смотрит исподлобья и скрещивает руки на груди. Замок. Он боится, что вот-вот способности самовнушения, которой он овладел за те три счастливых дня, наступит конец. Только вчера он узнал от Кеннеди результаты экспертизы, показавшей, что здесь, в Хайгейт, похоронен не дворецкий Вильерса, и надгробие – хорошая подделка. А Уильям сказал об этом в их первую встречу, чему Том, естественно, слишком большого значения тогда не придал. И теперь, когда странный юноша вновь начинает разговор на тему их поисков, становится страшно. - То, что ищешь ты, не находится в Бирмингеме. И у меня нет причин тебя обманывать. Ты мне не коллега, которому бы я мог ставить палки в колёса. - И где же то, что ищу я? – с вызовом Эллиот выставляет стену. Ситуация начинает попросту бесить, - Или, может быть, у тебя есть третий глаз, мистер провидец? - Ты зря тратишь время, Эллиот. Впрочем, выбор за тобой, как и всегда. Уильям выжидающе смотрит на Тома, а тот ждёт его ответа, шумно вдыхая и выдыхая затхлый, влажный воздух. Над ними проносится стая ворон, и спустя пару минут сверху начинает нарастать странный гул. Он доносится из крон деревьев, из глубины кладбища, и вскоре порыв холодного ветра овладевает пространством, в котором замкнуты все их мысли и вопросы. Свежесть, кружащие в воздухе листья, развевающиеся волосы и лучи солнца, пытающиеся дотянуться до лиц, но они не успевают, теряясь в плотных тучах, и лицо Уильяма расплывается в блаженной улыбке. Эллиот понимает, что пора уходить, но почему-то не решается сделать первый шаг назад, а неестественная улыбка его знакомого моментально сходит с лица, когда неуемный ветер приподнимает краешек старательно обмотанного вокруг шеи шарфа, и оттягивает его, открывая глазам Эллиота доступ к чему-то, что Уильям всегда скрывал. Это «что-то» выглядит кошмарно, и заставляет Тома отшатнуться и резко отвести взгляд. Он не видит испуга в глазах парня, и не видит его судорожных движений, когда он, сопротивляясь психующей природе, пытается намотать тряпку вокруг уродливой, бордово-коричневой полосы. Шея. Зажмуриться и не смотреть, зажав рот ладонью, в попытке сдержать приступ дикой дурноты. Не видеть. Забыть. А лучше не знать. - Jesus Christ… – с трудом шевеля губами, выдыхает Том и непонятно зачем тянется к изуродованной шее. Кончиками пальцев дотрагиваясь до изуродованной кожи, он понимает, что она слишком холодная. Шея должна быть горячей. - Кто же это тебя так? - Любимый человек, - как ни в чём не бывало отвечает Уильям. Ответ не укладывается в голове. * Глаза Уильяма источали пустоту. Голос дрогнул, и он прекратил попытки прикрыться. Он продолжал смотреть на Тома, чем доводил до головокружения. Лучше бы не смотрел. Отвернулся бы, или скорее закрылся, но… Том почувствовал, как вспотели ладони. Ветер исчез. Тишина. Кладбище вновь стало бездыханным. - Это было недавно? – вопрос глупый и ненужный, но Эллиот не знает, что говорить сейчас. Ещё минуту назад он хотел развернуться и уйти, но теперь это слишком. - Давно. - Ты хотя бы к врачу обращался? – сконфузился Том, подозревая по степени запущенности раны, что о медпомощи и речи не было. За этими словами последовал нервный смешок, который Том растолковал по-своему: - Боишься, что заставят идти в полицию, - понимающе кивнул Эллиот, продолжая беседу с самим собой, - Не хочешь, чтобы его посадили. Уильям был явно раздражён. Ироничный оскал застыл на лице, а Том не понимал обращённого к нему снисходительного взгляда. На него, к счастью, никогда не покушались, зато он хорошо помнил, каково ему было после аварии на Пайк-стрит кросс, когда находился на волосок от смерти. Форс-мажору заведомо невозможно противостоять, а здесь человеческий фактор. И почему-то кажется, что человеку противостоять легче, хотя здесь же всё гораздо сложнее. - А толку с них? – прерывая возникшее молчание, Уильям облокотился на серую гранитную статую, - Что сделано, того не изменить. Мне они уже ничем не помогут. - Да, тут ты, наверное, прав. Я просто пытаюсь понять тебя… понять, как ты живёшь с этим. - А я и не живу. У него безумно красивые глаза. У него чертовски притягательные, раскосые, тёмно-карие глаза, и в них сейчас блестит неясный Тому азарт, граничащий с истерикой. Наверное, это боль. «Любимый человек» - кто это? Сложно поверить, что такое могла сотворить девушка. Значит, мужчина. Взгляд Тома невольно соскальзывает на губы. Нежные. И Том не сразу понимает, что за слова слетели с них. Ещё одна пауза. - Я понимаю. Конечно, ты пережил страшный момент, и… - Я не пережил, Том. Сталь сквозит в интонации. - Ты прав, да, это действительно страшная травма, и… я просто не знаю, как реагировать на такое. С этим нужно, вернее… - Том затараторил, пытаясь на ходу подбирать нужные слова, но пристальный взгляд Билла слишком давил. Слишком неприятно было всё, о чём они говорили, вся ситуация в целом, - Мне пора. Мне очень жаль, что всё так… Я просто не знаю, каково это, и… Во-первых, такси должно приехать через час, во-вторых, слишком хреново стало самому, и заводить сейчас таких бесед не хотелось. Да, Билл одинок и, судя по всему, несчастен, но это не его, Тома, проблемы. Парень явно давил на жалость, и у него это получалось – Том не мог отвести взгляда от следа удавки. Пора. Но притуплённое обоняние очень некстати улавливает оттенки ладана, и в голове начинают мелькать сцены долбанного сна, который Эллиот ненавидел всеми фибрами, как какое-то реальное происшествие, имевшее место быть в жизни. Как следствие, взгляд метнулся от измученной шеи к подбородку с тёмной родинкой, и губам, на которых Том слишком хорошо помнил собственную сперму. От этих мыслей по спине побежали мурашки. Кусая губы, Эллиот топтался на месте, как прикованный, а Уильям, всё так же опираясь спиной о надгробие, молча следил за ним с нечитаемым выражением лица. Но когда Эллиот сделал шаг в сторону, решаясь уйти, он оторвался от камня, и схватив Тома за плечи, резко притянул к себе, с каким-то дьявольским наслаждением наблюдая, как у того округляются глаза. - А не хочешь узнать? – усмехнулся Уильям, задирая рукав, - Смотри! - он с силой ударил рукой по ограде так, что тонкое запястье насквозь прошило острой пикой могильной решётки, - Видишь? Ничего! – он ударил ещё и ещё, - Я мёртв, понимаешь? Эллиот в ужасе смотрел на то, как остриё протыкает кожу и вонзается в мышцы, и слышал мерзкий хруст рвущихся сухожилий, когда пика выходила с другой стороны. Сердце пустилось в танец с адским ритмом, в то время как по телу медленно разливалось оцепенение. Тем не менее, он попытался схватить Билла за руку, не вникая в смысл слов, но тут же сталкиваясь с тем, что вызвало ёще больший шок: основной атрибут любой раны отсутствовал. Кровь. Её попросту не было. * «Люси Хей – выдуманное для переписки имя. Миледи не было никогда. Джордж Вильерс не писал женщинам любовных писем. Этот человек не любил ни Бекингема, ни Винтера, ни де Варда - это правда. Но он любил. Всю свою жалкую жизнь любил одного единственного человека! Такого же труса, как ты!». Тошнота и головокружение потихоньку отпускали, по мере того, как Эллиот приближался к выходу. Но слова Уильяма и ужас недавней сцены по-прежнему холодил кровь, и ощущение, будто он удерживает рвущегося в небо голубя, не спешило таять. Этот псих продырявил себе руку, и с каким-то садистическим удовольствием наблюдал за реакцией единственного зрителя, явно не чувствуя боли. Это, скорее, походило на какой-то трюк, чем на реальную встречу с полтергейстом. Том не верит в такое, как не верит и тому всему, о чём говорил ему Билл. А говорил он о том, что самое страшное – это когда рушится вера, что душу убить возможно, и это запросто может сделать тот, кому отдано сердце. На прощание, когда Эллиот был уже в шагах ста от него, Билл прокричал: «Спроси у своей матери, в котором часу ты родился». Зачем? Бред. Совершеннейший бред. * Разумеется, своей поездки Эллиот не отложил, и спустя час был уже в дороге, направляясь в Хитроу, откуда вскоре вылетел в Бирмингем. Там он пробыл пять дней, почти не выходя из Центральной библиотеки, ища любые зацепки, и пытаясь, безуспешно пытаясь добиться результатов по ориентирам, которые дал Кеннеди. Но он не отступал, даже когда было ясно, что старания бесполезны. Как будто ему было всё равно, чем заниматься, лишь бы заниматься хоть чем-то. Том погрузился в работу. Так было легче. Он расписал каждый свой день так, чтобы времени хватало только на четыре-пять часов сна, душ и пару перекусов. Он встречался с разными людьми, историками и писателями, и все они, как один, разводили руками: дескать, не впервые об этом спрашивают, не впервые пытаются переиначить значение событий, но никто до сих пор не знает, что имело место быть на самом деле. Самым забавным фактом оказалось то, что Центральная библиотека Бирмингема, построенная в 1866 году, горела тринадцатью годами позже, и, соответственно, добрая половина материалов была безвозвратно утрачена. Эллиоту это действительно стало казаться забавным, поскольку куда бы он ни пошёл, он не мог добиться большего, чем у него уже было. Переписки Бекингема не хватало, и оставалось одно – связываться с подпольными коллекционерами, но не факт, что кто-то из них захочет делиться информацией. О деньгах речи не шло – пределы расходов были высоки достаточно, нужные связи также не проблема, но в Англии живёт только один такой человек. Коди Ларсен. Том хорошо помнит их первую встречу в Нью-Йорке, такое сложно забыть. Сэр Коди живёт в центре Лондона, в трёхэтажном особняке и весьма пренебрежительно относится к своему титулу, что неестественно для англичанина. Экстравагантная личность, чья коллекция – рай библиофила. Именно в библиотеке Ларсена черпал информацию, гордо называемую вдохновением, Ден Браун. Впрочем, за это «Doubleday Group» отвалили, по неофициальным данным, сумму с шестью нулями, и скорое приобретение коллекционером виллы в Каннах доказывало, что Сандерс не был дезинформирован. * Том не спит. В гостиничном номере тихо и полутьму рассеивает подсветка так называемого фасада стеклянного Radisson Blu. Стильный интерьер не имеет ничего общего со старой Англией, а окна до пола крадут уют. Эллиот впервые, после почти недельной гонки, позволяет себе расслабиться – сидит в кресле, гипнотизируя огни ночного Бирмингема не с ноутбуком, а с бокалом красного вина. В правой руке красиво блестит тонкое, рубиновое стекло, а пальцы левой кружат по горлышку стоящей у кресла бутылки. Тому неуютно здесь. И о чём он думает – тоже не секрет. Вернее, о ком. Бутылка опустошена наполовину, и кончики пальцев поочерёдно проскальзывают в узкое горлышко, голова откинута на спинку кресла, а лицо наполовину скрыто влажными волосами. После душа не было сил их сушить, и теперь футболка на плечах насквозь мокрая, и пряди липнут к щекам, но Тому совершенно всё равно, потому что он думает о нём. Думает и злится, потому что Уильям снова оказался прав – бесполезно было сюда ехать. Верить не хочется, но приходится. Писателя-историка, объехавшего полшара земного, совершенно не смущает тот факт, что его новый знакомый оказался не совсем человеком. Бокал замирает у губ, и Эллиот, прикрыв глаза, даёт волю мыслям, вспоминая свой ночной кошмар. Чувствует, как нарастает сердцебиение и учащается дыхание. Перебрал? Нет, это другое. Он встаёт и подходит к зеркалу, окидывая себя оценивающим взглядом. И нравится себе. Тени от ресниц трепещут на синеватой от подсветки коже, а цвет вина слишком ярко выделяется на губах. На бледном лице брови кажутся чернее, глаза отсвечивают в полутьме неестественным голубым оттенком. Жив ли он сам? Эллиот не узнаёт в себе себя. Это не тот он, что был ещё какой-то месяц назад. Утро на перекрёстке двух обычных улиц изменило всё, и он не уверен, что живёт в своей жизни. В тот день он точно так же стоял и смотрел на себя в зеркало, умывая исцарапанное лицо. Ворона. Теперь он смотрит в зеркало и его совершенно не тревожит то, что у него за спиной, откуда-то из темноты, возникает силуэт. Оцепенение наступает постепенно, приятно и мягко, по мере того, как приближается фигура, и спустя мгновение Том видит бледное лицо, и чувствует холодное дыхание у самого уха. - Ты так похож на него… Тому всё равно. Ему нужны глаза и губы, которые он сейчас отчётливо видит в зеркале. Нужны острые ключицы и плечи, руки, выпирающие рёбра и тощие ноги. Контролировать себя невозможно. Однако, стоит ему обернуться, как видение растворяется в воздухе. Эллиот со всей дури швыряет бокал в зеркало, которое тотчас же покрывается паутиной тонких трещин. Он проигрывает и понимает это. Он проигрывает галлюцинации, так как всё в веренице безумных событий, кроме аварии на Пайк-стрит – не более, чем плод больного воображения. Он уже не уверен, была ли там ворона на самом деле, или привиделась ему. Миледи – не женщина? Для Томаса Эллиота это уже не вопрос. Это аксиома, которая сама отвечает на ряд вопросов, что возникали у него в ходе работы. Увлечь Бекингема мог только юноша, чем, впоследствии, его и шантажировал. Особа, приближённая к Ришельё не могла быть женщиной – кардинал им не доверял. Ловкость ума и тела, владение оружием, опыт наездника, ношение мужской одежды, и, при этом всём, аристократическое изящество и красота, противостоять которой невозможно. Опьянение. * *Apocalyptica – Ruska* Закрывшись в своих покоях, граф долго не решался войти в опочивальню, где его, на роскошно убранном ложе, ждала первая брачная ночь с воплощением самых потайных фантазий. Служанка сообщила, что молодая графиня отпустила прислугу, искупавшись и переодевшись самостоятельно, на что Ла Фер лишь усмехнулся, прекрасно понимая причину. Подождав ещё немного, он тихонько открыл дверь, и пошёл по лунному лучу, который пробивался сквозь плотно задёрнутые шторы, замечая, как вздрогнул в алькове светлый силуэт. Арманд кожей ощущал напряжение и страх, исходивший от юного создания, а тишину комнаты нарушало частое, сбивчивое дыхание. Первое, что сделал граф – распахнул окно, впуская в комнату свет луны и свежий, наполненный весенними ароматами воздух. Он не любил предаваться любви в темноте, когда не видно блеска глаз и яркого румянца, белизны кожи и соблазнительных изгибов тела. - Иди ко мне, - присаживаясь на край ложа, выдохнул граф. Властная интонация резанула слух, но его указание тотчас было исполнено, и Гвилетта, поднявшись с подушек, оказалась рядом, - Чего ты боишься, дитя? – приподнимая опущенный подбородок, усмехнулся Ла Фер. Он упивался красотой сверкающих яшмовых глаз, взиравших на него снизу вверх с немой мольбой, - Скажи. - Того, что будет, Монсир, - длинные, чёрные ресницы дрогнули, а меж припухших, сладких губ блеснул язычок. Голос сводил графа с ума, и его глаза жадно пили юную красоту, что во всей своей невинности казалась самым грешным творением Бога. Чего только стоила белая, тонкая ножка, мелькнувшая в сбившихся складках ночной сорочки! А острое, случайно оголившееся плечико, открывая ненасытному взору Арманда серебрящуюся в лунном свете кожу! Новобрачная потянулась к плечу, пытаясь прикрыться, но граф остановил её, перехватив дрожащую руку, тут же награждая кончики точёных пальчиков нежным поцелуем. - А что, если я скажу, что знаю твою тайну? Эти слова возымели мгновенное действие. Гвилетта дёрнулась, как от удара, и по перламутровым щекам тотчас покатились слёзы. Соскочив с постели, она упала к ногам супруга, и, сложив ладони в молитвенном жесте, стала умолять о чём-то, чего Ла Фер не мог разобрать из-за всхлипов, но один вид этого бедного, замученного оленёнка, рождал в сердце невероятную жалость и нежность. Решив не мучить более несчастное дитя, граф склонился к нему, и крепко обняв, подхватил на руки, чувствуя, как маленькая тайна успокаивается и прижимается к нему; как намокает воротник шёлковой блузы от горючих слёз, и как сам блаженствует, когда мокрые, дрожащие губы щекочут шею, пока их хрупкий обладатель пытается что-то объяснить. Арманд пьянеет от аромата волос, пропахших ладаном - благочестивое дитя молится у Распятия по три раза на дню. Дуреет от ощущения тонкого, хрупкого стана в руках – соблюдая самые строгие правила, невеста постилась в течение недели до брачной церемонии. Сходит с ума от осознания, что уловка удалась, и теперь беззащитное существо, с которым он может делать всё, что пожелает, находится в полном его распоряжении, а главное, законно. Опустив свою драгоценную ношу на кровать и уложив на спину, Арманд склонился над нею, целуя и лаская руками, расслабляя этим, и ощущая, как она начинает отзываться, отвечая поцелуями и робкими объятиями. Прервавшись, чтобы избавиться от одежды, де Ла Фер заметил, что взгляд драгоценности изменился: в нём поселилась жажда и нежелание отрываться. А когда оказался до конца обнажённым, взгляд источал крайнее смущение, и алый румянец, заливший щёки, стал заметен даже в синеватом отсвете поздней ночи. Шепча в горячие губы: «Раскрой лепестки, мой цветочек, и напои нектаром голодного шмеля» и не дожидаясь ответа, Арманд дёрнул ворот кружевной сорочки вниз, срывая те самые лепестки, и взору его предстало великолепное, светящееся луной, цветочное тело с прелестным пестиком посередине. - Так вот, что скрывалось в лепестках! – шутливо воскликнул граф, заставив разоблачённого мальчишку зажмуриться и закрыть лицо руками, - О такой тебе я и мечтал, Гвилетта, - нарочито делая ударение на женском имени, выдохнул он, и добавил, - Теперь ты – мой цветок. Дальше случилось то, чего мальчик совсем не ожидал. Он ожидал чего угодно от обманутого супруга, не исключая смертной кары, но Арманд вновь удивил его – он почувствовал мягкие, невероятно красивые губы графа, пленившие его с первой встречи своим капризным изгибом, на своих стопах. Ла Фер зацеловывал хрупкие ступни новоиспечённого супруга, обводя языком крохотные ноготки точёных пальчиков, и шепча о том, что не успокоится, пока не обласкает каждую тычинку своей водяной лилии. Поднимаясь поцелуями от стоп к бёдрам, граф раскрывал маленький цветок по лепестку, слушая вздохи, которые постепенно превращались в тихие стоны. Дойдя до пестика цветка, Арманд замешкался, не желая упускать ни одной детали прекрасной картины. Любоваться этой стыдливой красотой было сплошным наслаждением, и он продолжал ласкать юное тело взглядом, пока не столкнулся с глазами его обладателя, который приподнялся, следя за его действиями. Чёрные, безумные, просящие. - Не терпится? – хрипло выдохнул граф, прожигая мальчишку страстью, которой тот ещё не знал, и тот закивал головой, опускаясь обратно на подушки, - Дьяволёнок. Касаться нежной кожи, покрытой пушком и редкими, мягкими волосками, было настоящим блаженством. Несмотря на нестерпимое желание тотчас же овладеть сладкой собственностью, Ла Фер неторопливо ласкал возбуждённый пах своего цветка, пробуя на вкус девственный нектар, сочащийся из гладкого пестика. Он и представить не мог, что чувствовал сейчас его юный пленник, для которого подобное обращение было дико, и что можно переживать, когда он, знатный, молодой и невероятно красивый мужчина, дарит такое наслаждение. Утонув в собственных эмоциях и страсти, Ла Фер не видел опьянённого любовной пыткой взгляда, восхищённо очерчивающего его лицо, шею и гладкие плечи, и каждую родинку на них. Не видел он, как очарованно взирал юный супруг на его руки, и не знал, что половина сладких стонов доставалась именно рукам, ибо глядя на то, как длинные пальцы графа скользят по его коже, юноша испытывал близкое к боли наслаждение. Даря поцелуи и укусы маленьким соскам, равнодушный к женским прелестям граф, чувствовал, как тонкие, аристократичные пальчики путались в его волосах, но не подозревал о том, с каким обожанием касался каштановых локонов юноша, которого на самом деле звали Уильям, и как сладко-больно было ему, когда эти роскошные волосы щекотали грудь и живот. Полная луна сияла высоко, полноправно завладев звёздным небом, и под её лучами, в графском пруду, распускались белые водяные лилии. Получив полноправное господство над великолепным телом, деля с мальчиком дыхание, и пытаясь унять поцелуями его острую боль, Ла Фер едва дара речи не лишился, когда вместе с девственной кровью был одарен признанием, которое до конца дней своих будет считать ложью.

To be continued