La Fere. Адвокат Дьявола.

Do you really want, Do you really want me, Do you really want me dead or alive, To torture for my sins. …No matter how many deaths that I die I will never forget (с)

IX

Снова Лондон и его дождь, величественные строения и красные будки таксофонов. Кое-где ещё сохранились пятачки, не затронутые типичными проявлениями современности, которые тихо уничтожают мир. Это происходит не только в Англии, это касается любой страны, вставшей на путь развития, которое во всём своём размахе кажется более, чем сомнительным: брезентовые тенты с рекламой пива, неоновые вывески и дома-стекляшки отодвигают архитектуру на задний план, всей своей дешевизной пытаясь стать её частью. Сколько бы ни вложили инвесторы в ультрамодный одноликий дизайн, он всё равно останется дешёвым. Человечество отчаянно пытается порвать со своим прошлым, как в массе, так и каждый человек по отдельности. Оказавшись у дома Коди Ларсена, Эллиот удивился тому, что огромная входная дверь не заперта, и, постучавшись приличия ради, вошёл. Разумеется, Коди знал о его приезде, но в таких домах охрана и дворецкие обычно торчат у дверей. Первое, что бросилось в глаза, когда американец оказался в огромном холле – это дощечка на журнальном столике: «Бери отсюда всё, что хочешь, но подумай, что будешь делать с этим потом?» Том усмехнулся – это было вполне в стиле Ларсена. Взять действительно было, что: высокий, тёмный холл был полон предметов роскоши: чего стоила одна пепельница S.T.Dupont лимитированной серии, или антикварные часы J. & T. Windmills, на камине, сделанные по уникальному заказу герцога Йоркского? Для большинства – многого, для Коди – ничего. У низкой софы с резными ножками раскиданы ещё какие-то вещи. Глядя на весь этот хаос класса люкс, Эллиот потянулся за сотовым, но тут же услышал приближающиеся шаги, и в эркере возник хозяин дома в сопровождении эффектной брюнетки. - Том! Очень рад приветствовать тебя в своей берлоге! – белоснежно улыбнулся он, и, пожимая руку, небрежно кивнул влево, - Это Джилл. - Сэр Коди, Джилл… - Том решил последовать правилам этикета, тем более, находясь в доме впервые, и после рукопожатия повернулся к девушке, но услышал красноречивый вздох Ларсена, который аккуратно отстранил от себя спутницу неясного статуса. - «Пьяный, как лорд» – хорошая поговорка, - приглашая Тома пройти наверх, хозяин дома дал понять брюнетке, что пора исчезнуть, - и отлично характеризует представителей элиты. Титулы навевают тошноту. И я не думаю, что стоило целовать руку шл*хе. Том пожал плечами. - Ты представил её мне. - А тебя я ей представил? – приостановившись, Коди посмотрел в упор. Интересный цвет глаз, похожих на какой-то минерал с жёлтыми вкраплениями, и серебристые виски на фоне чёрных волос, несмотря на ранний для седины возраст, всегда играли коллекционеру на пользу. Худощавый, смуглый. Он выше Тома. Коди отводит взгляд и идёт дальше. - Ладно, сдаюсь. Что значит всё это? – кивая на кучку вещей позади, Эллиот двинулся следом. - Что? - Странный способ учить домушников морали. - Ах, это? Это я жду, чтобы в моей жизни хоть что-то интересное случилось. Здесь нет домушников, Том, в этом чёртовом квартале нет воров! Три констебля на крошечный переулок и мне даже охрана не нужна. Но если кто-то зайдёт и попытается взять, куда потом денет? Логика Ларсена всегда была креативной, и Том, которому не терпелось поскорее перейти к цели визита, не стал больше задавать вопросов. Оставшись в небольшой и уютной гостиной, где им тотчас подали кофе, мужчины перекинулись парой стандартных вопросов-ответов, и закурили, пока один из них показывал другому новый альманах библиофила, каждый раритет со страниц которого, уже занял своё место в библиотеке Ларсена. - Ты знаешь что-нибудь о переписках Вильерса? - Такой книги нет, - усмехнулся Коди. - Я о рукописях. И знаю, что ты знаешь. - Возможно. Это был ожидаемый ответ. Коллекционер задумчиво смотрел в окно, сминая в пальцах сигару, и, зная настойчивый характер Эллиота, ждал наплыва вопросов. Но Эллиот так же, молча, курил, продолжая перелистывать мелованные страницы. Он знал о страсти Коди к психологическим трюкам, но времени на них у него не было. Пять минут прошли в полном молчании, пока его не нарушил сам Коди. - Ладно, Томми, какие именно тебе нужны? - Любые, которые у тебя есть. «Арагон» заплатит, сколько скажешь. - Оу, даже так? – Ларсен присвистнул, и хотел сказать что-то ещё, но у Эллиота в этот момент зазвонил сотовый, и они были вынуждены прерваться. * На дисплее высвечивается «Эрнст». Первая мысль - сбросить звонок, но что-то удерживает. Бакли никогда не звонит лишь бы поболтать. Всё, что Том слышит в трубке, становится весомой причиной для бокала скотча, заботливо налитого хозяином, и ступора на неопределённый промежуток времени, после которого Эллиот обнаруживает, что за окном уже темно. Полин умерла. Сердечный приступ. Досада и злость – первые в букете эмоций, с которым Том едет в такси по знакомой дороге. Чуть больше недели назад он прощался с ней если не навсегда, то надолго. Находиться вблизи Хайгейт и не поддержать Эрнста в такой момент было немыслимым, и, следуя голосу совести, Том обещает приехать. Выезжает из Лондона в десять вечера, надеясь быть хотя бы в полночь, а по дороге безуспешно пытается понять, где причина, а где следствие. Если бы он сразу улетел во Францию, а не в Бирмингем и Лондон, можно было бы избежать возвращения в Хайгейт. Один нюанс – ехать во Францию по совету упыря? Не послушавшись этого совета, он вновь возвращается сюда. Он знает, что будет вынужден вновь прийти на кладбище, и в голову начинают лезть смешные мысли о том, что в конце семидесятых Хайгейт Семетери нашумело в прессе, как место вампирской охоты. И во Францию ехать придётся – Коди назвал имя и адрес англичанина, который давно иммигрировал и даже несколько раз судился с властями Великобритании по поводу права на собственность, в том числе редких переплётов и рукописей. У этого человека действительно есть то, что нужно Эллиоту. Коди созвонился с ним, и тот согласился встретиться. Только, откуда Уильям знал об этом? Ах, ну да, он же бестелесный. * Глаза Эрнста – ещё одно подтверждение подозрениям Тома, которые он ещё не успел собрать во что-то единое. В доме много людей, и все они – её родственники. Со стороны Эрнста никого нет, он один, как душевно, так и физически. Том является единственным, кто не причитает о бедной покойнице, пытаясь оказать хоть какою-то поддержку ему. Ведь боль вины едва выносима. Из остальных по-настоящему жаль только мать Полин, которая только что вошла в один из страшнейших адов. На всю жизнь. Чтобы поговорить, они уединяются в кабинете Бакли, и разговор не клеится. Не из-за слёз. Эрнст не плачет, и, судя по всему, не плакал до этого. Он нервно покусывает кончик свой трубки, устало прикрыв глаза. - Всё слишком просто, Том. - Ты можешь не говорить, если не чувствуешь… - Чувствую! Понимаешь? – закричал Эрнст, - Я всё чувствую! - Тогда объясни. - Она застала меня… здесь. Я умудрился делать это в нашем доме, в нашей спальне. Не впервые, кстати. Она должна была вернуться только завтра, но… - Эрнст умолк, затягиваясь, и резко выдохнул, но струйки дыма уже не было видно, в закуренном помещении дым стоял коромыслом, - У неё было слабое сердце. - Ты говорил. - Да. Из-за этого она боялась рожать, и я смирился с этим. - Ты завёл потому, что хочешь детей, – так и не закурив, Том просто сидел и сканировал Бакли взглядом, пытаясь сохранять спокойствие, хотя изнутри рвалась истерика. Вот он, Эрнст, который загнал жену в гроб потому что тра*ал любовницу прямо на священном супружеском ложе. Плохое кино. Всё действительно просто и до невозможности банально. При этом, чудовищно. - Оправдания нет, но есть объяснение: ты хотел ребёнка и искал ту, которая сможет тебе его дать. - Том. Это мужчина. Вот теперь Эллиоту нечего сказать. Только брови приподнимаются и открывается рот, но произнести он ничего не может. Он в шоке? В полном. Эрнст смотрит на него невидящим взглядом. Смотрит сквозь, и до Тома начинает доходить смысл сказанных слов. По-настоящему, спустя минуту. Оправдания растворяются в табачном дыму, вместе со слезами, который, как казалось Тому, только что блеснули в синих глазах. Это лишь иллюзия, потому что Эрнст не жалеет ни о чём. Он чувствует вину, но не сожаление. - Она слишком тихо вошла. Я… я даже не успел ей ничего сказать. Она стала оседать, а мы… Эллиот провёл ладонями по лицу. Оно пылает. Сразу стало ясно, отчего так странно и неправдоподобно они оба клеили девочек в пабе, почему не особо верилось в неверность Эрнста на вечеринке у Роберта, и собственный гомоэротический сон приобретает совсем иное объяснение. Оно витало в воздухе идеального, с виду, семейного гнёздышка. Усталость Эрнста и мечты о другой… Другом. * - Я знаю его? – глядя в пол, спрашивает Том. Смотреть на родственника противно. Нет, он не осуждает ориентацию, но считает, что секс не стоит жизни человека. Зачем так, зачем в этих стенах, на их кровати? - Сомневаюсь. Мы познакомились недавно. - Он… первый такой у тебя? - Я понимаю твоё осуждение, и разочарую тебя – он не первый, но и не один из многих. Хайгейт – не то место, где без постороннего трёпа можно регулярно похаживать налево. - Он знает? - Конечно. Когда он оделся, она уже не дышала. - Не думал, что ты циник. - Я просто говорю правду. Тому нечего ответить. Один момент изменил слишком многое, и сейчас он уверен, что чувство вины передаётся воздушно-капельным путём. Он не хочет отвечать, и не хочет больше утешать. Он ни минуты больше здесь не останется. Он не пойдёт по стопам Бакли, который, теперь, выглядит жалко. Всё, что происходило с ним здесь представляется долгим ночным кошмаром, который кончится вот-вот, и в жизни всё нормализуется: он закончит книгу, как задумывал, он найдёт то, что искал, он сделает Лавендер самой счастливой и никогда не станет Эрнстом. Эмоции моментально рисуют себе средоточие вселенского зла. В этом сумбуре моментально забывается всё то, из-за чего так легко было понимать родственника, сочувствовать, и бояться повторить судьбу. Том боится повторить его судьбу, но уже в другом русле. Резко поднявшись, Эллиот смазано извиняется, и покидает комнату. Эрнст подскакивает, бросаясь за ним по ступенькам вниз. Он боится одиночества. Он боится идти на похороны Полин. - У тебя есть он. Есть, кому поддержать, - шипит Эллиот, одёргиваясь, - Пусть хотя бы это сделает для тебя! - Но я не люблю его! – вскрикивает Эрнст, и тут же зажимает рот ладонью. Шепчет тихо, - Он мне чужой. Ему всё равно. - Думал бы ты об этом, когда она умирала, а вы е*ались. - Ты. Не смеешь. Говорить. Это. Мне, - глаза Бакли стекленеют, и он хватает Тома за плечо, - Не ты ли тут страдал недотра*ом? Интересовался, изменяю ли я жене? А, Том? - Нам обоим лучше помолчать. Выдёргивая руку из цепких пальцев, Эллиот снимает с вешалки плащ и наматывает шарф вокруг шеи – свой шерстяной шарф цвета морской волны со скандинавским орнаментом. Но, когда он, мимолётом, заглядывает в зеркало у входной двери, его невидимой волной отбрасывает к стенке. Паника овладевает в доли секунды, и Том судорожными движениями пытается размотать шарф, но тот не поддаётся сразу. Когда ему это удаётся, вязаное изделие летит на пол. Эллиот видит его – свой шарф цвета морской волны… И готов поклясться, что полминуты тому, в зеркале, шарф был коричневым, с грязно-кровавыми разводами. Недосып и переутомление. В последний раз он спал, как убитый, в гостиничном номере, в Бирмингеме, предварительно подро*ив на собственное отражение в зеркале. Он даже не помнит, как дошёл на кровати, как уснул, и что ему снилось, зато наутро он проснулся бодрым и здоровым. Сейчас он вспоминает это всё, а гадкий лицемер Эрнст словно мысли читает – его ухмылка говорит громче слов. - Я ведь тоже видел тебя далеко не с женщиной, Том. - Заткнись, - Эллиот выходит, громко хлопнув дверью. Неизвестно, с кем и когда видел его Бакли, и неважно. Больше неважно. * Первое, что сделал Том, когда сел в такси и помчался в Лондон в начале третьего ночи – это позвонил в авиакассу и забронировал один билет бизнес-класса на завтра. Сиэтл – Лондон. Для Лавендер. Они не говорили больше недели, только в скайпе переписывались, и когда Лав сняла трубку, Том почувствовал, как дико соскучился по её голосу. Соскучился по ней всей. Пока они говорили, она всё никак не могла поверить, что он не шутит, и постоянно повторяла: «Я люблю тебя» на любое его слово. Об Эрнсте и своих галлюцинациях Том не думал. Было слишком хе*ово на душе, и слишком стыдно перед Лавендер за все те мысли, что им владели в последние три недели. Вернувшись в Лондон, Эллиот снял номер на двоих в Four Seasons, где проспал почти сутки беспробудным сном. Затем он встал, побрился, принял душ и немного перекусил, прокручивая в голове планы на ближайшую неделю, и только по дороге в аэропорт вспомнил, что напрочь забыл о главном сюрпризе, который собирался преподнести Лавендер, и сделал несколько звонков. Ехать во Францию? Хорошо, но тогда Лавендер поедет с ним. * Раскиданная по номеру одежда, смятая постель и свалившиеся на пол подушки, смесь мужских и женских ароматов с естественным телесным привкусом, и два переплетенных среди этого хаоса красивых тела. Красивый мужчина. Красивая женщина. Они как будто вместе, как будто счастливы, и им кажется, что они стали одним целым. Она так видит. Он хочет видеть это. Что-то не так в их картине, и этот диссонанс вибрирует в воздухе не потому, что его кожа бледнее, а её, с бронзовым загаром, темнее. Не потому, что его каштановые волосы длиннее, чем её. Другое. Оно внутреннее. - Я хотел сделать сюрприз, но не знаю, как ты воспримешь, - улыбается Том, пропуская сквозь пальцы тёмно-русые пряди. Ему нравится, как пахнут её волосы. Она вообще невероятно красивая. Возможно, они просто давно не виделись, но сейчас ему кажется, что раньше она такой не была. - Твой звонок позавчера, сотня ирисов в аэропорту, ужин при свечах, обалденный секс – тут, кажется, сплошные сюрпризы, - потягиваясь, Лавендер лениво целует его в плечо, и улыбается как ребёнок, зарываясь лицом в его волосы. Его руки тепло ложатся на её талию, и затягивают сверху. - Нет, это особенный, - довольно жмурится Эллиот, и его руки смещаются на её ягодицы, а затем проскальзывают между, где горячо и ещё мокро от его спермы. Желание возвращается. - Я хочу… - Можно, сначала я скажу кое-что? Том ведёт пальцами вверх по позвоночнику и чувствует, как напрягается её спина. Спустя миг, Лавендер садится рядом, прикрывшись одеялом, и смотрит на него с одновременным волнением и задором. - Что, малыш? - Это тоже сюрприз, - нерешительно тянет она, плавно поглаживая Тома по небритой щеке, - но он ещё не готов. - Что за сюрприз? – перехватывая её руку, он целует кончики её пальцев. Таких горячих. Слишком горячих. Настроение моментально падает. Эллиот смотрит на простынь, видит мокрые следы, и ему неприятно. Он вдруг замечает, что её волосы спутались и это некрасиво. Одеяло сползает, обнажая грудь, но почему-то реакцию это вызывает не ту, что должна быть. Ему не нравится её загар, не нравятся остатки блеска на губах, и совсем незначительно смазавшаяся подводка для глаз. Он продолжает автоматически целовать её руку, и скрыть перемену во взгляде едва удаётся. - Нас уже трое, Том, - произносит она. Оба застывают. Её взгляд бегает по его лицу, пытаясь прочитать мысли, а у него их просто нет. Всё вышибло из головы, и он не замечает, что слишком сильно сжимает её руку. Мысли, мысли, мысли, где вы? И тишина слишком продолжительная, Эллиот это понимает, но боится заговорить. Перед глазами тут же проносятся кадры последних дней: дом Коди, вороны, восковое лицо Полин, сидящий в прокуренной комнате Эрнст и его безликий любовник. Кладбище, и… он, он, ОН. - Томми? – тихий голос Лав выдёргивает из колодца. Эллиот протягивает к ней руки. Она ныряет в его объятия, но молчит. Ведь его мнения ещё не услышала. Он не хочет? Не хотел? Просто не готов? Том молчит и гладит её по голове, целует в макушку, а самому хочется плакать. Но не от счастья. - Я так счастлив. - Я люблю тебя. - И я тебя. Оба плачут, как дети. Лавендер – от свалившегося с плеч груза. Ведь ещё десять дней назад, после очередного неудавшегося разговора с мужем, проскользнула мысль о прерывании. Это произошло тогда, в аэропорту, и в первые две недели можно было легко всё изменить, но потом она решила, что в любом случае нуждается в ребёнке. Врать себе, что она не любит Тома – глупо. Она его обожает, и даже если у них не сложится дальше, у неё будет его маленькая копия. Она не сомневается, что там, внутри, сидит маленький мальчик, и когда он появится на свет, глаза у него будут карие, будут тонкие, длинные пальчики и густые тёмные волосята на макушке. Том прижимает Лав к себе и плачет от того, что снова столкнулся с непонятно откуда берущимся чувством. Ненужности её, теперь уже их, в его жизни. Они разные. Ребёнок = ответственность. Ответственность, к которой он не готов. Но от него происходящее едва ли зависит. Он зря повёлся на её заверения «сейчас можно» тогда, в кабинке. Хотя, резинок всё равно не было. Он боится? Он просто не готов. Но потом всё изменится? Конечно же, да. Они будут хорошими родителями и счастливой семьёй. - Кажется, ты говорил про ещё какой-то сюрприз… - шепчет Лавендер ему в шею, - Или передумал? Тихий смешок. Конечно же, узнав последние новости, Эллиот уже ничего не помнил. - Завтра вместе летим в Париж. На неделю. Лав прижимается крепче. Ничего не говорит, и Том кожей чувствует, что она улыбается. - У меня есть там дела, но я решил, что мы можем сделать это вместе. Ты ведь себя нормально чувствуешь? Сегодняшнее не навредит… вам? - Ты не можешь навредить. * Париж. Эллиот вспоминает страшилки, которые часто рассказывали коллеги о беременности жён, и думает о том, что он счастливчик. Лавендер чувствует себя прекрасно, и если в первый вечер они отсыпаются, то следующий день он полностью посвящает ей – они идут в Лувр, гуляют под Эйфелевой, а вечер проводят в Версале. Она сияет от счастья, а ночью устраивает ему в номере настоящее приват-шоу с музыкой, и в этом ни капли наигранности. Такой, как сейчас, он её не помнит. Мечта, а не женщина. И здесь, во Франции, он наконец-то вздохнул с облегчением, чувствует себя счастливым. Здесь по-осеннему тепло, солнечно, и вспоминать последний месяц жизни не хочется. Как будто кто-то разомкнул холодные клешни, что в стальной хватке сжимали горло. Наутро два непринятых звонка и один принятый немного отрезвляют. Эрнст и Уоррен. Первого Том игнорирует, а со вторым приходится пообщаться. Лавендер огорчённо вздыхает, когда после атмосферного завтрака в уютном кафе, Том сообщает, что ему пора заняться работой. Она целует его в уголок губ, слизывая каплю сливочного крема, и отпускает. А Эллиот вновь чувствует себя вырвавшимся на свободу. Идёт по мощенной парижской улочке, делает глубокие вдохи, и выдыхает, с пониманием того, что призраки свободы рядом с Лавендер – не более чем самообман. Он живёт не по тому сценарию. Накройся всё девятого августа на перекрёстке, это было бы правильно. Он помнит, что до этого жил полноценно и не парился. Проклятые вороны. * - Кто, по-вашему, был последним в роду Валуа? Казалось бы, вопрос прост, но в истории королей не бывает простых ответов. Чарльза Фишера Том видел впервые, и был удивлён, что тот оказался человеком в годах. По рассказам казалось, что Фишер моложе. Но разговор у них завязался сразу. Выяснилось, что коллекционер – тоже историк по образованию, в молодости преподавал в Кембридже, и в своё время написал диссертацию, темой которой была одна из ветвей Валуа шестнадцатого-семнадцатого веков. История французского двора была как на ладони для него, однако, через полчаса беседы, выяснилось, что историк просто использовал смекалку, чтобы обойти все острые углы в своей работе. Иначе бы её не приняли. - Генрих Третий… - ответил в итоге Эллиот. Он прекрасно знал, что это звучит смешно. Король Генрих III действительно был последним официальным наследником великой династии. Но это значит почти то же, что и свидетельство о браке. Регистрация отношений подразумевает, но не означает их наличия. В простом сравнении Том вновь видит своё отражение. - Да-да, мой друг, вы правы, - улыбнулся Фишер, видя замешательство Тома, - Но впредь, говорите только то, что думаете. Вы – не студент, а я – не тот преподаватель, который заставляет своих студентов долбить лбами бетон. - Сын Мари Туше и Карла Девятого? – стоя на стремянке, Том продолжал доставать запылённые книги с верхних полок, и подавал их хозяину библиотеки, - или… - Вы же понимаете, мистер Эллиот, это всего лишь официальная, литературизированная версия для любителей надуманных тайн? - Бастардов было много, согласитесь. Спускаясь вниз, Том задел коленом пару косо лежащих книг, и те с грохотом упали на пол. Фишер поднял их, и задумчиво поглаживая обложки, спросил: - Хорошо. А о потомках Маргариты Наваррской? - Она была бездетна. - Елизавета I тоже умерла девственницей, да простит меня Богородица, - ухмыльнулся Фишер, - До сих пор не найдено ни одного врачебного свидетельства, где было бы сказано, что мадам Валуа не могла иметь детей. А вот власти она не могла иметь. И Генриху Наваррскому, прирождённому авантюристу и коммерсанту, такая жена не нужна была и с дюжиной сыновей. Хотите больше? У Маргариты Валуа был ребёнок, и родила она его в пятьдесят. Отцом ребёнка был юноша, который был младше её на тридцать с лишним лет. Тогда – безызвестный студентишка Наваррского коллежа, при котором она имела влияние, а спустя два десятилетия – первая фигура во Франции. - Начало семнадцатого века… Ришельё? – усмехнулся Том, чувствуя, как по спине побежали мурашки. Пазл начинал складываться. - Именно, Томас, именно! Король и королева Наваррские развелись в 1699-ом году, а дитя она родила в 1603-ем, когда Людовику тринадцатому, сыну её бывшего мужа и итальянки Марии Медичи, было всего два года. У неё было достаточно сторонников, и если бы они захотели, сделали бы её регентшей, пока сын не достиг нужного возраста. Тогда они оба стали бы мишенью для сторонников действующей власти, а она этого не хотела – хотела ребёнку счастья. Но, как особа королевской крови – а нам таких не понять, - глубоко внутри мечтала видеть его королём. Монархов не изменишь, таково их представление о цели жизни. На плече мальчика она велела оставить знак – ирис, как главный элемент королевского герба. Вам ни о чём это не говорит? - Лилия на гербе – не лилия. Знаю. - Да, долгое время считалось, что на французском гербе изображены лилии, а это, на самом деле, ирисы. Ещё мысли? Информация шла бурным потоком, и Эллиот хватался за каждое слово, набираясь смелости взглянуть правде в глаза. - Лилия на плече – ирис. Но это был мальчик. - Да, Том, это был мальчик. - Связь. Где она? Как всё это увязать? Как тогда она могла выйти…. - Что вы как маленький? Гомосексуализм процветал во все времена. Однако, следует отметить, что многие записи гласят, будто у Маргариты была девочка, и мнения расходятся пятьдесят на пятьдесят. Но подумайте, будь это девочка, Марго не боялась бы так за неё. Мало ли принцесс было в их доме? Тем более, бастард по женской линии. Допускаю, что именно мать и позаботилась о том, чтобы все считали, что у неё дочь, а не сын. Ходят два основных варианта имени отпрыска, и имеют один корень. Остальное очень просто увязать. Достаточно взглянуть на географию «её» жизни: Марго хорошо спрятала своё сокровище, поселив с прислугой в Пикардии, в маленьком графстве Валуа, которым с ней «щедро» поделились братья. Графство Ла Фер также было частью Пикардии. Занятное соседство. - Потому Ришельё покровительствовал ей-ему… Он знал. - Разумеется. Он жаждал убрать Людовика Тринадцатого и объявить наследником трона своего сына. Но не ради него, а ради себя. Согласитесь, гадко – подкладывать ребёнка, сына, под тех, кто нужен тебе. - Ла Фер, – сам не зная, зачем, сказал Том. Его стал затапливать запах ладана. Не обоняние, а мозг, внутренности. Удушливо. Ладан чувствовался даже на языке. Слова Фишера как будто глухо звучали за стеной. - Не знаю. Не могу утверждать, что та драматичная история, которую мы знаем из разных источников, имела место быть. Разумеется, чтобы «дочь» имела хоть что-то, её нужно было выдать замуж. За провинциального дворянина – самое оно. Планировалось, правда, прикончить новобрачного перед первой же брачной ночью, дабы избежать разоблачения, но не пришлось – Арманд де Ла Фер сам искал мальчика, которого легко можно было выдать за жену, и далеко ходить не надо было. - Значит, последний Валуа… - Да, последний Валуа. Уильям, Гийом, Гулиэрмо, Гвилетта, Вильгемина – как только ни называли. Но не графиня, а граф де Ла Фер. * Эллиот вернулся в отель, когда Лавендер уже спала. И он был этому рад. Не хотелось отвечать на вопросы, ответа которым он сам не знает, и ещё больше не хотелось изображать всё то, в чём так нуждалась жена. Именно сейчас Том осмелился дать определение происходящему: «исполнение чужих желаний». Свои, при этом, уходили на задний план. Только сейчас начинает доходить, что по уши уйдя в работу, интересную и любимую работу, он перестал контролировать окружающую реальность, где произошла подмена эмоций. Как здоровому человеку ему нужен был секс, а способ удовлетворения незаметно для него занял куда более важное место в жизни, чем должен был. Ошибка. Стоя под душем, Том почувствовал, что независимо от него, тело странно реагирует на тепло, и добавил холодной воды. Это принесло расслабление, и он убрал горячую почти полностью. По его спине заскользили холодные, мягкие, ласкающие… Не струи. Руки. Его руки! Эллиот чувствует его руки. И эти руки то путаются в волосах, словно пытаясь заплести их, то оглаживают шею, гладят по плечам и груди, ласкают его талию и бёдра. Плавно окутывают мокрыми, холодными лентами. Не возбуждая. Только ласка. Чистая, нежная и прохладная. Такую дарят только любя. Нет. Обожая. Том даже не замечает, что уже продрог до стука зубов, и продолжает стоять, подставляя лицо холодной воде. Кончики его пальцев порхают по щекам. В плескании воды отчётливо слышится его смех, хотя Эллиот его ни разу не слышал. Кому-то рассказать этот бред – добровольно подписаться на психушку. Об этом не может быть и речи. Но для Тома это не важно. Он чувствует его рядом, не видя. Просто знает, что он есть. Забравшись в постель, Том осторожно отодвинул Лавендер, которая во сне обнимала его подушку, и лёг с краю. Подальше. Чтобы не сбивать зыбкое ничто, вошедшее в него в то злосчастное утро. Слова Фишера до сих пор звучали в голове в разных тональностях и разными голосами. Так много всего, и так просто. Уже в полусне пришла мысль о том, откуда на губах Уильяма была красная плёнка – перед его появлением стайка ворон драла на части крысиный труп. Как само собой разумеющееся и естественное. Уильям - ворон. Тот самый, что бросился в лицо на перекрёстке Пайк и Пятой авеню. Неважно, зачем. Эллиот уснул с этими мыслями - мыслями о губах и поцелуях, которых жаждал до безумия. *** Ранним утром графа разбудили тихие вздохи и забавное сопение. Открыв глаза, он обнаружил, что кто-то пытается высвободиться из его объятий, и этим кем-то оказался его молодой супруг, тайну которого предстояло скрывать долгие годы. На другое Арманд не рассчитывал – все, произнесенные у алтаря клятвы шли от сердца, которое он отдал своему маленькому оленёнку. Чтобы прекратить попытки мальчишки вырваться, граф прижал его к себе крепче и поцеловал в макушку. Эта возня вызывала улыбку, и Арманд попытался взглянуть на личико попавшегося в капкан зверька, но Уильям прятал лицо за волосами, и граф осторожно смахнул пару прядей. Каков же был его испуг, когда он увидел, что прекрасных глаз его спутника сон даже не касался – вместо этого их мучили слёзы, и, по всей видимости, всю ночь. - Что с тобой, сладкий? – стирая с нежных щёк белёсые дорожки, зашептал де Ла Фер, - Тебе плохо? Больно? Что! Тревожный взгляд забегал, пытаясь разгадать настроение графа, но увидев нежность в тёплых, медовых глазах, успокоился, и пересохшие губы шевельнулись: - Как мы будем жить дальше, мой господин? Мне страшно. Если меня обнаружат… - Тссс…. – Арманд мягко приложил палец к устам горестного оленёнка, - Ничего не бойся. Моего золота хватит даже на начальника Бастилии. Теперь не боишься? - Я… - начал было говорить Уильям, но запнулся и опустил глаза. - Что? - Я не хочу разлуки… я… - Ну, говори же, - усмехнулся Арманд, продолжая поглаживать напряжённую спину мальчика, пересчитывая пальцами выпирающие позвонки, - что – ты? - Я люблю вас! Это был крик. И обречённость, что сквозила в тёмном взоре, заставила графа содрогнуться и замереть. Он чувствовал каждый удар сердца, которое билось рядом часто-часто, и несмотря на страх и слабость того, кого он прижимал к постели, сейчас он видел перед собою не беспомощное дитя, а молодого льва. Ещё слабого для боя на равных, но не готового сдаться. Умрёт, но не отступит. Во взгляде этом была сталь, а голос юноши, который покинула привычная нежность, ударил слух раскатом грома. - Я люблю тебя не меньше, и клянусь, что никто не посмеет коснуться тебя, пока я жив. Слышишь? Я не отдам тебя никому, - покрывая поцелуями пылающее чело супруга, заговорил Ла Фер, - И ты не бойся. Твой брат в первый же день открыл мне тайну, и я поклялся хранить её до самой смерти. Ты – женщина, и я женился на тебе законно. А если кто-то захочет доказательства твоей природы, это будет означать, что посягают на твою честь, а этого я, дворянин, никогда не допущу. Никто не имеет права видеть мою жену обнажённой, кроме меня. Впрочем, - уже спокойнее произнёс граф и немного улыбнулся, - мужа моего тоже никто не имеет права созерцать без одежды. Слишком ты красив, мой мальчик, и я немедля проткну шпагой того, кто попытается это сделать, будь это… а хоть сам король! - Тише, тише! Господь с вами! Благодарю вас, мой… - Прошу, не называй меня господином. - Как прикажете... - Это мольба, а не приказ. Я слышал своё имя из твоих уст лишь однажды, когда кругом были чужие уши и глаза. Теперь – только для меня. Время замерло между ними. Глухие удары сердец и замирающие выдохи утонули в щебете утренних птиц за окном. На цветочных устах одного рождалось обожаемое имя, а слух другого ловил каждый звук, собирая нектар по капле. Так нежно и так сладко произнесенного, своего имени граф ещё не слышал. Никто до сих пор не смотрел на него так. Никогда прежде не растворялся в любви так, как сейчас. * Боясь навредить своему сокровищу, де Ла Фер не стал доводить ласки до крайности, и полностью перенял настроение Уильяма, который ласкал его по-детски, без вожделения и страсти, чем также очень удивил. Искушённый в любовных делах граф не раз наблюдал, как быстро портятся и вянут эти свежие цветы невинности, превращаясь в пьяные, порочные плоды. Но мальчик был другим. И дело было не в боли, естественно сосредоточившейся в нижней части тела после первой брачной ночи. Причину невозможно было объяснить словами, но граф чувствовал её, читал в чёрных глазах и собирал поцелуями с прекрасных губ. Уильям заснул спустя час. Уста его застыли на шее Арманда, который тихонько поглаживал его, наслаждаясь шёлком молочной кожи, пока не задремал сам. Слушая дыхание оленёнка, граф пытался понять природу своих чувств, пытался осознать, что же такого особенного в этом мальчишке, в которого он влюбился, как только увидел. На самом деле, де Ла Фер не знал секрета «сестры» монаха, когда впервые вошёл в келью. Он поехал в Тюржи только для того, чтобы взглянуть на прелестницу, о которой шепталась вся округа, и одного её взгляда хватило, чтобы сердце его потеряло покой. И только когда он сказал монаху о своём решении жениться, тот отозвал перевозбуждённого графа в сторонку, и сказал: «Бедное дитя тайно родила распутная монашка, и укрыла в деревне. Спустя пять лет представила мальчика настоятельнице, как девочку – свою сестру, и поселила рядом. Горе-мать умерла, поручив сына моим заботам, а юноша, привыкший носить женское платье, не знает другой жизни». Поведанное монахом, не смогло отвратить Арманда от прелестной Гвилетты, напротив - вскрывшееся обстоятельство лишь подлило масла в уже бушующий огонь – граф давно понял, что в любви, юноши были для него привлекательнее самых прекрасных женщин. Не раз было так, что после дуэли он жалел о красоте упокоившихся противников. Про себя он называл их не иначе, как «срезанные лилии». Так, его сердце покорил живой цветок, чьи сверкающие на солнце локоны разметались на шёлковых подушках в его опочивальне. Новый граф де Ла Фер. *** Открыв глаза, Эллиот не сразу понял, где находится. Слишком частая смена обстановки, да ещё и сон снился какой-то странный. Приятный, но Том его не помнил. Первое, что он увидел перед собой – это улыбающееся лицо Лавендер, которая нежно поцеловала его в губы. - Доброе утро, соня. Том схватил часы с тумбочки, и тут же вскочил с постели, понимая, что ещё десять минут назад должен был быть у Фишера. - Пойдём завтракать? – как ни в чём не бывало, спросила жена, непонимающе наблюдая за его спешкой. - Лав, прости, я уже давно должен был уйти! – на ходу натягивая джинсы и свитер, Том смазано чмокнул её в щёку. Он умчался в ванную, а ещё через пару минут клацнула входная дверь, и Лавендер разочарованно взглянула на смятую постель, на которой она только что любовалась им, таким расслабленным, тёплым и красивым - не погружённым в свою работу. Сколько раз она думала о том, как счастлива была бы, будь он простым бухгалтером, аудитором, инженером, да кем угодно! Смешно – ненавидеть людей, которых уже несколько веков, как нет в живых. Её часто посещала эта мысль. Смешно, но не для неё. Для неё они были по-прежнему живы. Потому что её муж жил с ними. * Остальные дни прошли так же, как второй и третий. Если спросить у Эллиота, он скажет, что всё отлично. У Лавендер – хреново. Она чувствовала себя лишней и ненужной, и когда Том уходил, нужно было прореветься, чтобы к вечеру быть свежей, красивой и спокойной, хотя она сама не знала, зачем? Он всё равно не заметит. Какая разница тогда – с ним в Париже, или без него в Сиэтле? Но там, хотя бы, были подруги, мама, любимые телешоу и диван с журналами о беременности и материнстве. А ещё там были занятия для будущих родителей, на которые она не хотела ходить потому, что первый раз запомнился слишком ярко: там было пять пар. Пар. Для неё прийти парой – невозможная роскошь. Эллиот возвращался в отель не поздно, нет. Он приходил, говорил: «Привет, малыш, как самочувствие?», мыл руки, садился в кресло, открывал ноут и пропадал из реальности. Он печатал, делал пометки в книгах, которыми обложился со всех сторон, и периодически звонил горничной, чтобы та принесла кофе в номер. Всё. * От аэропорта Шарля де Голля до нужной железнодорожной станции было около часа езды. До отбытия поезда оставалось три часа. Том решил не заезжать в город, и зашёл в кафе неподалёку, чтобы ещё раз всё взвесить. Он ехал на северо-восток. Туда, где надеялся найти то единственное, что так искал. Именно оно положит конец его мытарствам, хотя и полностью уничтожит весь труд, над которым он корпел больше года. Если найдётся то, о чём говорил Фишер, это разрушит всё то, что Том преподносил в книге, как факты. Он скрупулёзно искал доказательства и находил их, облекал в литературную форму и преподносил так, что обесцвеченные временем портреты оживали на страницах и переставали быть скучными экспонатами исторического музея. Что будет теперь, когда в его сознании всё перевернулось, а на вордовских страницах сплошные зачёркивания красным, Том не знал. Конец карьеры? Неясное будущее? Судебный иск от разъярённых учредителей Арагона, которые вложили в его исследования хе*ову кучу денег? К чёрту всё. Он напишет то, что хочет написать. Как он будет кормить семью, которая скоро пополниться? Не страшно. Он проводил Лавендер и не думает о ней. Продаст квартиру, переведёт имеющиеся сбережения на её счёт, а сам начнёт заново. С нуля. Начнёт сам. Эллиот допивает кофе и смотрит через стекло на людей, проходящих мимо. Он думает о лицах, красивых и не очень, среди которых нет ни одного родного. Все друг другу – чужие. Его не волнует, как он будет объясняться с Лавендер. Ещё неделю назад волновало. Что изменилось за эту неделю? Ничего особенного. Разве только то, что каждый раз, возвращаясь от мистера Фишера, который терпеливо делился с ним тем, что в своё время раскопал, он уходил в мысли о том, кого знал и до смерти хотел увидеть. В нём были все ответы. Ночей Эллиоту не хватало, хотя каждую он проводил с ним. Это стало помешательством. Он приходил, стоило закрыть глаза, и оставлял после себя шлейф ладана, который чувствовался даже когда глаза открывались. Остальные запахи и виды раздражали. Все прочие интересы угасали. Канули в лету Джордж Вильерс с его интригами, и Людовик XIII с его любовниками, и Анна Австрийская, разрывавшаяся между ними, но не нужная никому, как в своё время, так и сейчас. Сместились приоритеты. *30STM – Hurricane* Звонит Эрнст, и Том снимает трубку. Не потому, что оправдал, но потому что понял и время прошло. А ещё ему кажется, что так он будет ближе к Хайгейту, где в небе старого кладбища мелькают чёрные крылья. И одна пара крыльев принадлежит ему, которого теперь вряд ли когда-то увидит наяву. Правда, что теперь называть явью, а что – сном, Том не знает. Стоит остаться наедине с собой, как остаёшься наедине со своим наваждением. Эллиот знает, что не сошёл с ума – он не ходит по крышам во сне, и не крушит всё вокруг, и не чувствует себя кем-то другим. Это значит, что психика в норме. А то, что он разговаривает с покойником – это пустяки. И то, что у этого привидения мёртвая, холодная плоть, как у трупака из анатомки – тоже ничего. И что встаёт на это богатство, а не на девку с четвёртым размером и горячей вагиной – тоже совершенно нормально. Он нор-ма-лен. Потому что на перекрёсток Пайк и Пятой уже не вернуться. Он был бы прежним без перекрёстка. Или не был бы вообще. Или просто был – от глагола «быть» в прошлом времени. Но у него нет такой возможности. Когда только появилось это понятие «до» и «после» выбора не стало. Шёпот «Ты так похож на него» живёт в голове самостоятельной жизнью, и Тому откровенно по*уй, на кого он там похож. Ему вообще по*уй на всё, о чём обычно волнуются люди. * Эллиот идёт по жухлой траве, переступая через кочки, и наслаждаясь мелкой моросью. Остался позади пожилой пикардиец, который свято верит, что говорит по-английски, и вызвался провести иностранца до «развалин». Так называют местные заброшенный средневековый особняк с полуразрушенной крепостью вокруг. Здесь по-осеннему красиво. Том один в незнакомой местности, и плоховато помнит, как отсюда выбираться, если что, но он счастлив. Все, интересующие его документы, находятся по конкретному адресу – в библиотеке, и у одного старика, дом которого ещё предстоит найти, а он - здесь. Он верит. Он приехал в Ла Фер из-за этой веры. Он ждёт час. Ждёт два. Три. Дальше время перестаёт что-либо значить. До вечера далеко, и спешить некуда. Том вообще намерен ждать хоть ночь напролёт, пока не получит доказательств, которые доказательствами, кроме него, больше никто не назовёт. Морось прекращается и сквозь редеющие тучи пробиваются еле тёплые лучи солнца. Эллиот даже успел задремать, когда вдруг его словно подбросило. Он смотрит на часы и понимает, что они остановились. Он не считал времени, да ещё небо заволокло плотными тучами, за которыми не видно солнечного пути. После дрёмы немного потряхивает, как от озноба, и чтобы немного отойти от сна, Эллиот встаёт и разминает затёкшую шею. Волосы распущенны, а он хорошо помнит, что собирал их в узелок. Том заново собирает спутавшуюся копну в хвост, собираясь обойти замок вокруг, и поправляя волосы бросает случайный взгляд вправо, вглубь рощицы. Там темновато, и ветки порой создают причудливые фигуры, и спросонья зрение часто подводит. Но то, что он видит там, он не забудет никогда. Какой-то миг. Вспышка. Череда мелькающих кадров. В центре сгущается алое марево. Там, где стоит высокое дерево. Где от дерева идёт ветка, а от ветки – верёвка. Вниз. Верёвка кончается на шее. Эллиот в оцепенении, и пока мозг пытается обработать то, что видят глаза, в это самое дерево ударяет молния, подсвечивая покачивающееся на ветру тело и алое, женское платье. У неё связаны руки. Из-за волос не видно лица. Доли секунды проходят, когда громовой раскат сотрясает воздух, и тяжёлая ветвь с треском обламывается. И всё исчезает. Глаза широко распахнуты, но перед ними пустая роща. И все ощущения там, в пустоте, да так глубоко, что тело не реагирует на хлынувшие с неба потоки воды. В реальность возвращает только голос за спиной и рука на плече. - Том. Эллиот молчит и не оборачивается. Он всё ещё там, где ничего нет. Он совершает невероятные усилия, когда делает шаг в сторону и резко развернувшись, хватает соскальзывающую с его плеча ладонь. Сжимает безжизненное запястье в одной руке, а другой осторожно оттягивает насквозь промокший, коричневый шарф. Бурый, уродливый след никуда не делся, и он дрожащими пальцами проводит по нему. «Ты так похож на него» Уильям смотрит на Тома неотрывно. Смотрит на болезненно сведенные брови, на боль, которой пропитан взгляд тёмно-шоколадных глаз и всё выражение его лица. Правильные черты исказились выражением страдания, и бледная кожа блестит под дождём неестественным глянцем. По длинным ресницам стекают капли дождя, и когда взгляды обоих, наконец, встречаются, пространство сотрясает очередной раскат. Уильям хватает Тома за руку и они бегут к развалинам. Без слов. И когда оказываются внутри, всего миг разделяет их, прежде чем они впиваются друг в друга. Глаза в глаза, а потом только губы, руки, укусы и стоны. И только по нарастающей. Ждал, ждал, ждал. Они ждали. Как будто прожили вместе всю жизнь, а потом расстались. И всё бы было прекрасно, если бы они чувствовали то, что делают. Но они друг друга не чувствуют, и от этого жажда только сильнее. Как во сне, когда пьёшь воду, но не можешь напиться. Хочется орать, как-то разодрать эту прозрачную пелену, которая не даёт той приторности, которой бредишь. Хочется его слюны. Его крови. Привкуса. Слёзы режут глаза, текут по щекам, и их солёность обволакивает язык. Но того вкуса, что так необходим, нет. Он был только во снах. To be continued…