La Fere. Адвокат Дьявола.

This is the story of my life These are the lies I have created(с)

X

- Мам, я что-то тебя не понимаю. До этого ты… Что? …. Ну дай мне сказать… Нет, не знаю. … Она тебе не нравилась. … Я понимаю. … Я понимаю всё, но мы… Дай мне сказать в конце концов! Когда на дисплее высветилось фото матери, Том уже знал, какой монолог им предстоит, но не оставлял попыток вставить хоть пару слов в её поучительную тираду. Дженнифер Эллиот. Когда-то она приняла Лавендер, хотя не была в восторге от выбора сына. Теперь Лав наверняка рассказала свекрови о скором пополнении в семье, и это обстоятельство послужило причиной всплеску небывалой любви к невестке, а также звонка сыну. Вполне ожидаемо. Том послушно выслушал все поучения и упрёки в личностной несостоятельности, после чего, наконец, в трубке воцарилось ожидающее молчание. - Когда я родился? – выпалил он, чем совершенно сбил с толку. - Тринадцатого марта… - замялась миссис Эллиот. - Да я знаю. Я имею в виду, в котором часу? - Я должна посмотреть, Том… не помню точно. - Не помнишь? - Томми, я не уверенна, и лучше проверю. - Ладно… - Я люблю тебя, Том. - И я тебя. Эллиот с минуту сидел неподвижно, гипнотизируя висящий напротив кровати натюрморт, а потом обессилено опустился обратно в ворох подушек и одеял. Звонок матери ничего не изменил в настроении, которое со вчерашнего дня упорно держится на отметке «ниже некуда». Том отключил телефон, а вместе с ним и ту часть памяти, которая отвечала за всё, что было до остановки часов. Происшедшее накануне медленно выедало остатки рассудка. Сознание объявило тайм-аут и ушло в известном направлении, оставив на посту чувство беспомощности. Эллиот непрерывно прокручивал в уме встречу с Уильямом. Порыв страсти был внезапным, но естественным. Глубоко внутри Том знал, что хочет этого, но то, что произошло между ними, принесло только боль. Это было странное ощущение, похожее на вакуум, когда в пространстве нет воздуха. Дышать нечем и выворачивает внутренности наизнанку. Эллиот не знает, сколько они целовались. Вернее, пытались целоваться, кусаясь, и пытаясь получить хоть каплю крови. Том хорошо помнит его глаза – зеркало своих. Таким он не видел Уильяма ни разу. Он видел боль и безысходность, видел злость и холодное безразличие, отчаяние, но никогда не видел в них испуга и недоумения. И от этого становилось жутко: он не знал, что с ними происходит. Эллиот понял, что на самом деле всё это время полагался на своего призрачного друга. Это происходило независимо от него. Его подсознание воспринимало парня потусторонней силой, а значит, эта сила была всезнающий и всевидящей. Эта сила всегда оказывалась права в отношении всего, что он, Эллиот, должен или не должен. Но сейчас… Уильям не знает ответа, так же как и он сам. При этом, старается сделать вид будто так и должно быть, но был ли смысл тогда добиваться этого сближения? Это первый вопрос. На его шее след от удавки. Уильям – призрак, у которого след от петли на шее, как следствие того, от чего он умер. Но это неправда. Он продолжал жить, и старинные документы свидетельствуют: на берегу безымянной речушки в Кале был найден обезглавленный труп молодого мужчины, рядом с которым лежало письмо кардинала Ришелье, которое разрешало его предъявителю казнить любого. Это был реальный случай. Второй вопрос. А дальше целый ряд подобных. Аппетита нет. Насилу залив в себя чашку кофе, Эллиот отправился к мсье Арле, который несколько десятилетий хранит очень старые письма, доставшиеся от отца. Их никто не видел и не читал, кроме Фишера. Фернан Арле уже стар, и все считают его выжившим из ума, поэтому, когда Том оказался у калитки его дома, прохожие поглядывали на него с любопытством. Мадам средних лет спросила, откуда он приехал, и не ошибся ли адресом. Удовлетворив её любопытство, Том вошёл, и оказался на увитом плющом крыльце. * Ощущение странности не покидает Тома с того момента, как он оказывается внутри домика, который снаружи кажется маленьким. Седой мсье Арле почти беззубо улыбается, приглашая редкого гостя войти. Как ни странно, в доме чисто и просторно, хотя все плоскости завалены книгами. Оказавшись в гостиной, Эллиот понимает, что так сразу его насторожило – тиканье. Кругом тикающие часы: настенные, каминные, напольные. Одни книги и часы. - Вам они нравятся? – заискивающе произносит старик, всматриваясь в своего гостя сквозь толстые линзы, - Я собираю их уже сорок пять лет. Вот эти, - он гордо кивает на каминные часы с Амуром, - из версальского дворца. Выкупил на сельском аукционе. Один фермер отдавал за копейки. А ещё очень интересная история у тех напольных. Я называю их Наполеоном. - Те самые, что так странно пропали из кабинета Бонапарта? – Эллиот провёл рукой по резному, деревянному к орпусу, - Красивые. Мои остановились вчера, когда я только приехал сюда. - Это знак, - заинтересованно взглянул на Тома Арле, - в котором часу? - Честно, не обратил внимания. - Счастливые часов не наблюдают? - Что-то вроде того, - неловко улыбнулся Том, - Почему вы любите часы? - Так легче ориентироваться во времени. Париж, Лондон, Рим, Стокгольм, Берлин… все города и часовые пояса здесь, в этой маленькой комнате. И книги о тех, кто жил когда-то в том или ином времени. Вы понимаете, что это за странная субстанция, которую нельзя ощутить пальцами, но она есть? Это не огонь и не вода, и хотя оно неумолимо истекает, оно вечно. И часы помогают это ощутить. Представьте, что было несколько циферблатов назад? Было вчера. А миллион стрелочных кругов? Два поколения назад. Но все эти круги вот здесь, - Арле легонько похлопал по стенке польских часов, и они, словно отвечая своему опекуну, пробили полвторого по варшавскому времени, – в этом циферблате. Время любит счёт, мсье Эллиот, но считать его начинаешь, когда его остаётся у тебя слишком мало. Головокружение накатило внезапно. «Пустяки, я просто не ел со вчерашнего утра» - подумал Том, и присел на старый диванчик. Старик продолжал говорить, его не хотелось прерывать - тихий старческий голос и французский прононс действовали, как колыбельная. Том стал проваливаться в полудрёму, хотя глаз не закрывал, когда одна фраза Фернана Арле вдруг выдернула его из ватной пустоты. - Прошлого нет. Оно – такое же настоящее, и точно так же требует справедливости. Если было совершено преступление, оно должно быть раскрыто. Пусть карать за это нам некого - не нам правосудие вершить. Главное установить истину для себя, и не ставить современникам в пагубный пример тех, кто был осужден незаслуженно. - Я ищу правду. Мне нужны переписки графа де Ла Фер, потому что я хочу знать правду, - заговорил Эллиот, тщательно подбирая правильные французские слова, - Мистер Фишер потому отправил меня к вам, что вы убеждённо делаете то же самое. - Миледи? – невесело усмехнулся старик, и взял со стола чайник, - Я сделаю нам чаю, что-то прохладно стало. А вам не мешало бы перекусить. На кухне было так же светло и уютно, как во всём доме. Арле буквально танцевал у плиты, сооружая яичницу с зелёным горошком, и приговаривая, как рад гостю. Когда нехитрое угощение было на столе, а рядом, ароматом душицы и чабреца, парил чайник, радушный хозяин достал из шкафчика вазочку с печеньем, и сел напротив. - Скажу вам честно, Тома, никогда не распутаете вы эту историю. Сперва этот изверг исказил правду, а король с радостью приукрасил ложь – ведь для того, чтобы доказать свою преданность Людовику тринадцатому, де Ла Фер так рвался убить другого претендента на престол. Тринадцатый… этот гадкий, мерзкий отпрыск Генриха-гугенота и итальянской купчихи… - Арле поморщился, - он не имел никакого права на корону, когда рядом был сын Валуа. Слабохарактерная марионетка в руках политиков – это король Франции? Есть не хотелось совсем, но обижать старика, который с такой радостью жарил яичницу, Том тоже не мог. Отрезая по маленькому кусочку, он слушал, а сам думал о том, что полностью согласен со словами Арле. - Говорят, что он всем походил на мать. Только рост и цвет волос взял от Ришелье. Какой блестящий мог быть правитель! Для Эллиота это жестоко. Он дёрнулся, как от пощёчины, а перед глазами тотчас всплыл образ Уильяма. Утончённый, красивый, поистине царственный. - Тогда не было бы Короля-солнца Людовика четырнадцатого. Не было бы Версаля… - И, возможно, Бонапарта, и варварского расхищения богатств этого самого Версаля? Эти часы не стояли бы сейчас в моём доме, потому что не было бы невежественного крестьянина, который, возможно, убил какую-нибудь фрейлину, и украл их из её будуара во дворце, чтобы потом бросить у себя в сарае. «И я бы не пришёл сюда сегодня» - пронеслась мысль, которая вызвала неприятное покалывание в пальцах. Том молчал, зажав в ладонях чашку. Пальцы обжигало сквозь тонкий фарфор, но он этого не чувствовал. Красиво поднимающийся пар, застывал и растворялся под потолком, куда неотрывно смотрел Арле, будто видел там что-то особенное. Молчали, не зная, что думают, об одном и том же. - Я когда-то пытался понять, но бросил. Умерла моя супруга, и мне стало ещё больнее думать о том, как можно лишить жизни того, кого послал тебе Бог. Но тогда были такие нравы – граф был маленьким королём в своих владениях и мог самостоятельно судить и наказывать. Что говорить о человеке, которым правила алчность. Я бы отдал жизнь за то, чтобы ещё хоть раз увидеть свою Эжени, - старик сглотнул, продолжая свой монолог, - Они вчетвером его насиловали, а потом перерезали горло, как бродяге. За это шевалье д'Артаньян получил звание маршала, Анри д'Армиц получил во владение аббатство. Исаак де Порто, к его чести, воздержался от надругательства, а что касается Арманда, то благородный Атос получил обратно не только родной Ла Фер, но и Бражелон, Блуа, и небезызвестное графство Валуа, которое принадлежало зверски убитому принцу. Достойно, не так ли? Эллиот встал из-за стола и подошёл к окну, за которым кружили опадающие листья. На ветке, прямо над ним, сидел огромный ворон, и когда Том посмотрел на него, тот склонил голову, глядя на него в ответ. Это движение Эллиот узнает из тысяч. Так делают все птицы, но так делает только он. - Я здесь. - Вы что-то сказали? - прозвучал за спиной голос Арле, и Том понял, что произнёс это вслух. - Нет-нет. Птица всплеснула крыльями и улетела. - Палач поплатился сразу - заболел проказой и скончался спустя три года адской жизни. - Так у вас сохранились письма? – пытаясь прогнать навязчивое желание сейчас же увидеться с ним, Эллиот захотел немного отойти от мрачной темы. Хоть на миг, чтобы вдохнуть. Хозяин согласно кивнул, и молча вышел, а Том последовал за ним, вновь попадая в комнату, наполненную тиканьем и шуршанием часовых механизмов, то и дело прерываемое мелодичным боем. Арле отдёрнул штору и открыл сейф, где стоял большой пластиковый контейнер. - Я уже отдавал их реставраторам. Некоторые пришлось переписать, так как оригиналов касаться – губительно для бумаги, - открывая контейнер, Арле стал аккуратно доставать из него папки с датами, в каждой из которых лежало по ветхому листку. - Он был действительно немногословен, - сказал Эллиот, замечая, что каждое письмо графа не длиннее двух третей страницы. - Он был чудовищем, - холодно заметил Арле, - которому было чуждо всё человеческое. Он действительно мог избить до полусмерти слугу, если тот произносил больше слов, чем он позволял. Странности мало удивляли Тома, который, изучив за свою жизнь не одну биографию, успел насмотреться на умалишённых графов и даже королей. Пресловутого Генриха восьмого Английского сложно было называть адекватным, или тех же Габсбургов. Но… во рту появился тошнотворный привкус, стоило провести пальцами по шероховатому папирусу. Единственное, что шло вразрез с эмоциями – это след от удавки на шее Уильяма. Не топор, и не нож. - Вы ведь женаты? Вопрос застал Тома врасплох. - Да, конечно… - прозвучало виновато. - Если бы он захотел, де Ла Фер давно был бы мёртв, - оставляя Тома наедине с перепиской, уже в дверях сказал старик, - Ведь граф оставался единственным, кроме отца, кто знал его тайну и мог в любой момент уничтожить. Где такое видано, чтобы циник, для которого нет ничего святого, кого-то жалел? Король по крови, который не раз спасал жизнь своему подданному-предателю. Я дам вам его письма. Завтра. * Переписка Арманда де Ла Фера и Шарля д'Артаньяна оставила премерзкое послевкусие. Темой её была, в основном, политика, с редкими недвусмысленными фразами. Настроенный лишь на одно взгляд Тома зорко выхватывал из всего объёма те строчки, где речь шла о «змее», «шл*хе» и «шакалёнке Ришелье». Мерзкой была манера графа писать о том, что «эта суч*а» всегда была резвой в постели, и давно пересосала не только у слуг кардинала, но и у всего Лувра. Не менее мерзкими были ответы д'Артаньяна в том же духе рассказывающие о дворцовых сплетнях, которые ему поведывал некий «малыш», имя которого ни разу не называлось. Собственно, Эллиот был в лёгком шоке от того, что отношения графа и слваноизвестного мушкетёра оказались столь глубоки. Он стал догадываться, кто именно этот самый «малыш». Отблагодарив мсье Арле и условившись встретиться на следующий день, Том покинул место, где не было времени, и отправился в гостиницу. Но долго там находиться не смог. Мечась, как рысь в клетке, он то распахивал окно, то закрывал, то открывал ноут, то захлопывал крышку, а желанием покинуть четыре стены и найти его, всё возрастало. Найти и задать вопросы, которые красной лампочкой мигают в голове. Черта, за которую нельзя заходить, давно пересечена. Тем не менее, Том сел за написание, и спустя три часа у него уже было готово девятнадцать вордовских страниц. Удаляя целые абзацы старого текста, он вставлял новые, корректировал и выстаивал новую сюжетную линию. Такую, какой он её видел теперь. Довольный проделанной работой, Эллиот сперва думал, что надо бы сходить поесть, но, вместо этого, переоделся и пошёл на кладбище, где по наброскам Коди и Фишера собирался искать фамильный склеп печально известного графа. Он понимал, что далеко ушёл не только от Англии, но и от Бекингема, о котором, собственно, писал. Он видел новый текст от первой до последней буквы, но он кардинально отличался от того, что от него ждали в Арагоне. Но то воодушевление, ту страсть, с которой он писал теперь, он ни за что не променял бы ни на какие деньги. *