La Fere. Адвокат Дьявола.

Мы в очередной раз успешно справились с разрушением того, что не можем создать. (с) Стивен Кинг

XII

В дверь стучали уже минут десять. Эллиот слышал, и хотел встать, чтобы открыть, но для этого нужно было проснуться. Продолжая недоумевать, почему стук не прекращается, если он уже впустил санитара в палату, он стонал и крутился в постели, во сне ломая ногти о гладкие голубые стены – противный санитар стал выдворять его из палаты, где на койке лежал... проснувшись, Том уже не помнил, кто, но знал, что в больнице, подключённый к аппаратам и капельницам, был кто-то важный. Том встал. Устало, будто не спал всю ночь, он побрёл к двери, в которую по-прежнему отчаянно ломились. - Кеннеди? - Чувак, хорош пугать! Я уже думал, что ты ласты, к х*ям, склеил! – выпалил Уоррен, застыв на пороге. Обычный порыв обняться показался не к месту. Том недоумённо воззрился на коллегу, внезапно появившегося у него на пороге. Откуда он взялся? Как нашёл? - Ларсен подсказал, - Уоррен будто научился читать мысли. - Понятно. Заходи, сейчас закажу завтрак. Кеннеди вошёл, настороженно озираясь, словно из-за угла на него мог наброситься монстр. А Том не мог посмотреть на себя чужими глазами, и не обращал внимания на то, что стал худой, как щепка, под глазами появились синяки, и забыл, что с бритвой рассорился дней десять назад. То холодное и скользкое, равнодушное в его взгляде, в глазах, зеркало передать не могло. Ведь оно, как обычно, показывает человеку то, что он хочет видеть. Фотография, а данном случае, правдивее. Но Тома никто не фотографировал. - Хей, ты в порядке вообще? - В полном, - пожав плечами, отозвался Том и щёлкнул зажигалкой, отходя к окну, - Может, расскажешь, что тебя принесло сюда? - Я должен рассказать? – резко вскипел Кеннеди, - Это ТВОИ долбанные сроки, дружок! Ничего так, что ты просто сье*ался на целых десять дней? Отключил сотовый, в Сеть не выходишь – просто красавчик! Сандерс угрожает тебя… - Я пишу, - безучастно произнёс Том. Он закурил, зная, что Кеннеди будет удивлён. - Ты куришь. - Да. Не ошибся. - Две недели назад ты доказывал, что у тебя почти всё готово, просил дать несколько дней. Том молча курил, будто в номере, кроме него, никого больше не было. Нерасчёсанные волосы щекотали лопатки. Прохладный воздух из окна и рваные завитушки дыма выглядели сейчас намного важнее. - Что, выдохся? Зачем брался за эту историю? Нах*я, скажи, тебе дался этот е*анный пед*к? - Я о нём и не пишу. Очередная пауза заполнилась шумным дыханием Кеннеди. О присутствии Тома в помещении напоминал только сигаретный дым. - Ты сейчас серьёзно? - Как никогда, Уоррен, - ответил Том. Он набрал портье по внутреннему телефону, - представляешь, у них аппараты тут – офигеть, ещё с диском! - Игнорируешь. Ладно. - Что? … Завтрак на двоих в восемнадцатый, пожалуйста, - Интонация такая, будто Том прерывается не на портье, а на Уоррена, - Отвечаю: факты оказались не фактами. - То есть, ты обещаешь начальству текст, тебя посылают в командировку, оплачивают любой каприз, чтобы твоя чувствительная задница ни в чём не нуждалась, пи*дишь, что работа идёт, и в итоге заявляешь, что больше не пишешь этого долбанного Бекингема? - Контакты того же Коди ты дал мне сам. Можешь послать меня на*уй и дословно передать Сандерсу наш разговор. Я тебя пойму. Уоррен не верил. Он смотрел на Тома, надеясь, что всё сказанное – прикол. Томас Эллиот никогда не подводил. Даже когда что-то шло не по плану, в последний момент он появлялся с шикарной статьёй, эссе, рассказом, и материал был качественным. Сейчас перед Уорреном стоял совершенно другой Том. И к его странному настроению добавлялись осунувшееся лицо, бескровные губы, совершенно чужие манеры, мимика… и, самое заметное – тяжёлый взгляд безжизненных глаз. Догадка буквально засветилась в глазах, но Том её не увидел – его отрешённый взор блуждал по макушкам сосен, что росли под окном. - Сейчас я заказываю билеты и мы возвращаемся в Сиэтл. Вместе. - Я не еду. В дверь постучали. Горничная вкатила столик с завтраком и убежала, захватив использованное постельное бельё. - Парень, я всего лишь хочу помочь тебе. У тебя что-то произошло с Лавендер, я поним… - Не надо про Лавендер! – крикнул Том, - Я не понимаю, зачем ты приехал, Кеннеди, просто НЕ ПО НИ МА Ю. Какой там последний срок у меня? Кажется, 8 декабря. Так вот, будь любезен, не мешай мне! Книга будет представлена, но что именно будет в этой книге – уже моё дело! Я – автор, и мне решать! Сандерс не будет мне указывать, он всего лишь управляющий, и ему пох*й, откуда придут деньги. - Но тема… - Е*ал я его мнение! - Том, но Грэхем… - попытался вставить слово Уоррен. Том схватил его за грудки и нехило приложил к стене. - В гробу я видел вашего Грэхема, понял? В ГРОБУ. - Отпусти, - спокойно попросил рыжий. Том как-то брезгливо поморщился, и отпустил. При этом он нервно вытер ладони о джинсы, что не ускользнуло от взгляда коллеги. - Садись, - кивнул он на завтрак. Кеннеди не спешил отходить. - Просто скажи мне, Том. Просто скажи. Мы ведь друзья уже много лет, и я знаю о тебе столько же, сколько и ты обо мне. На последние слова Том только ухмыльнулся, и во взгляде его можно было ясно прочесть нечто вроде снисходительной жалости. - Не надо так, Том, - заискивающе продолжил Уоррен, - я и сам вижу, что многого не знал о тебе. И виню себя, что не предпринял ничего. Но… Том, я не могу смотреть на то, что ты с собой творишь. Ты давно «подсел»? - Что? - Том непонимающе прищурился, - Ты о чём? - Ты принимаешь что-то, - как можно спокойнее перефразировал Кеннеди, - Что это? Как долго? - Принимаю? – переспросил Эллиот вполголоса, - Да. Видать, ты меня действительно знаешь очень плохо. Жаль, что твой лучший друг оказался редкостным муд*лой. Жаль. Уоррен молча сверлил его взглядом. - Что ж, если он такой слабак, - саркастично продолжил Том, сминая в пальцах недокуренную сигарету, - Тогда он не достоин быть твоим другом. Но вы – коллеги, и это несколько облегчает ваш конфликт. Словно стеклянные двери захлопнулись перед носом. По лицу Кеннеди легко читались его мысли. Столько льда во взгляде он ещё не видел. Наркоманам свойственно отрицать свою зависимость. С другой стороны… Если Том болен, то либо это СПИД, либо рак. И не меньше третьей стадии. - Прости. Том скривился. Он всегда питал особую неприязнь к слову «прости», которым затыкают любые дыры. Противный осадок. В неумелых устах «прощение» обесценилось так же, как и «любовь». * После завтрака Том предложил Уоррену вместе сходить к Арле, чтобы ознакомиться с небольшим кусочком истории, от которой зависела, несколько сот лет назад, судьба Европы. Во всяком случае, эту связь между политической обстановкой и перепиской де Ла Фер чётко видел сам Том, а большего ему и не нужно было. - Подай мне тот коричневый шарф, - попросил Эллиот. В тесной прихожей гостиничного номера было не развернуться, и он не хотел переступать через обувающегося Кеннеди. - Этот? – переспросил рыжий. Замешкавшись, он посмотрел на полку. Том пожал плечами. Удивление Кеннеди обычной просьбе было необъяснимо. Или это он, попросту, отвык от людей? Рыжий без слов вложил вещь в протянутую руку, и продолжил завязывать шнурки, а спустя полчаса они шли в направлении дома Арле. * - Нет, нет, и ещё тысячу раз нет! - Я всё равно отдам Сандерсу то, что считаю нужным. - Но это полный провал, Том! Расчёт был на Вильерса! Этот даун Грэхем заказывал романчик с редкими вкраплениями истории на свой вкус. Скандал, а не книгу, но не такую! По-твоему, «миледи» – ангел и мужчина, а Люси Хей не было вовсе. Гомое*ля здесь похожа на то, что автор выдохся и не смог придумать ничего лучше, кроме как спарить всех могучих мужиков Европы. - Не знал, что ты агрессивный гомофоб. - Не об этом сейчас! - А о чём? Грэхем заказал Сандерсу скандальный роман, заказал автора. Я полностью удовлетворяю желание начальства. То, что предлагаешь ты – не Вильерс, и не Людовик XIII, а сказка для первоклассниц. Оба были геями, так нах*я им далась п*зда Анны Австрийской, не подскажешь? Или некоей Люси Хей, чьего имени никто в Англии никогда не знал. Только не тошни о благоговейной любви гея к женщине, единственной, его понимающей. Тебе мало писем Якова I любимому фавориту, в которых он именует Бекингема то своим дорогим мужем, то возлюбленной женой? У Тома кончалось терпение. Всю дорогу обратно до гостиницы он пытался понять коллегу, и что-то объяснить ему, но во всём увиденном в документах мсье Арле, Уоррен Кеннеди не находил ровно ничего такого, что можно было бы взять за точку отсчёта. А Том находил. А ещё… ещё Том вновь переживал настоящую пытку, пока рыжий ковырялся в письмах дворянского ублюдка, периодически прося перевести. - Окей, но де Ла Фер? Причём тут его любовь к шпионке, которая тоже парень?! - Потому что невозможно описывать только следствие. Этим пусть занимается кто-то другой, прикрывая свою особую «одарённость» как: «никто не знает, зачем тогда он это сделал, и что сделало таким его самого, но последствия были ужасны». Дешёвка. - Я… Том. - Да, Уоррен? - Сколько у тебя написано уже? - До половины ещё не дошёл. Не надо напоминать мне о сроках. - Да нет, я о старом тексте. - Осталось написать эпилог в десять страниц. И, как любой эпилог, он должен нести основной смысл, и таковой нужно вложить. Согласись, трудно рассуждать о смысле, которого сам не видишь. - Позвони Сандерсу, а? Он может заблокировать карточку, и тогда ты останешься… - У меня и своя есть. - Это всё из-за вашей размолвки с Лавендер тогда? - Бога ради, Уоррен, тебе не идет образ семейного психолога. - Том, она звонила мне. Просила найти тебя, поговорить, спросить… она страдает, Том, это так чувствуется. Тебе бы стоило… - Так вот в чём дело! Ты теперь посланником добра и истины заделался? Не удивлюсь, если Сандерс вообще не в курсе, что ты здесь, и, как обычно, ждёт меня в срок, а не за энное количество времени до него. Язык мой – враг мой, м? Тома осенило. Приезд и поведение Уоррена стали предельно ясны, а испуг, всплеснувшийся в водянистых глазах, только подтверждал догадку. Испуг, сменившийся чем-то очень отталкивающем. Эллиот знал этот взгляд. Никакая злость во взгляде не сравнится с завистью в нём. - Не буду отрицать, - совладав с эмоциями, проговорил сквозь зубы Кеннеди, - как и того, что ты – дер*мо. - В другой раз я бы дал тебе в челюсть. Том смотрел свысока, несмотря на то, что Уоррен был немного выше. Уоррен смотрел прямо, пытаясь показать полное равнодушие и стойкость. - Так чего ждёшь? - Не хочу, чтобы моего ребёнка воспитывал урод с раскромсанной рожей. Том внимательно смотрел на Кеннеди, не без удовольствия наблюдая за разнообразием эмоций на его лице. Не знал. Кеннеди не знал, что Лавендер беременна, и будет интересно посмотреть, как быстро он откажется от своего альтруизма в деле помощи Лавендер. О том, что лучший друг по уши влюблён в Лавендер, Эллиот знал ещё до свадьбы. Особое чувство торжественного цинизма окутывало сердце Тома, пока ошарашенный Уоррен хлопал рыжими ресницами, постепенно соображая, что услышал. - Ну и кобель, - прошипел он, - знаешь, Лав повезло, что она узнала тебя сейчас, а не прожив с тобой всю жизнь. - Проживи она со мной всю жизнь, её бы не сильно поколебал факт моего скотства. Её бы интересовало только то, что я до сих пор с ней, а не то, какой я. - Ублюдок. * http://youtu.be/3eBroYj_Qv0 Apocalyptica - Farewell Том промолчал. Он оказался прав, и злился только потому, что Уоррен украл у него полдня, которые он хотел провести совсем иначе, и ждал, когда тот уйдёт. Когда входная дверь хлопнула, воцарились долгожданная тишина и привычное одиночество. Только в такие минуты Томас Эллиот был по-настоящему счастлив. Он действительно не включал сотовый, он не открывал скайп, и его всё меньше заботило происходящее в мире. Он хотел доказывать свою правду в словах, которые находил самыми подходящими для описания жертвенности и любви. Будни шли в особом ритме. Билл приходил с утра, устраивался в кресле напротив, и подолгу сидел, не произнося ни звука. Иногда он садился по-турецки на полу, в ногах Тома, и подставлял голову под тонкие, ласковые пальцы. Тогда Тому приходилось печатать одной правой, но оторваться он не мог – в такие минуты нервная издёрганность вечнохолодного парня исчезала, расслаблялась внутренняя струна, и блаженно прикрытые глаза радовали душу. Полуулыбка становилась печальной лишь тогда, когда Уильям пытался проявить чуть больше эмоций. Тогда им обоим надоедала дистанция, а желание сплавиться в монолитную сталь зашкаливало, и черноволосый призрак забирался к Тому на колени. Увы, разочарование всегда было близко, и невозможность почувствовать жар и холод поцелуев становилась твёрдым комом в горле. Отчаянные укусы в попытке ощутить гладкость дёсен и вкус слюны сразу возвращали на землю, где правит тактильная реальность. Поцелуй в губы так и оставался невозможной роскошью. Так было каждый день, так было сейчас. Уильям вошёл, как всегда, тихо, и нашёл Тома свернувшимся на кровати. Он спал. Взглянув на нетронутый завтрак, оставшийся с утра, он печально улыбнулся, и прилег рядом, обхватывая Тома поперёк талии, и утыкаясь лицом в его тёплый затылок. Тепло, то самое тепло, которое вскоре испарится вновь. Слёзы стекали по щекам и исчезали в каштановых волосах. Уильям целовал его шею, и с умилением наблюдал, как тонкая кожа покрывается мурашками. Вдыхал его запах, целуя колечки мягких волос, и затаивался, когда он вздыхал во сне, пытаясь укрыться. Но стоило ему затихнуть, как Уильям вновь начинал ласкать. Ушную раковину, мочку, касаясь губами только пушка на ней. *** -Прошу вас, графиня, - шутливо произнёс граф де Ла Фер, распахивая дверцу роскошной кареты перед Гвилеттой, и предлагая опереться на его руку. С грацией, которой не всегда обладают женщины, юноша ступил на откидную лесенку, и юркнул внутрь. При этом, он обернулся и метнул в супруга взгляд столь красноречивый в своей страсти, что тот почувствовал, как вспыхнули щёки. Такого не происходило давно. Арманд вынужден был согласиться, что его маленький цветок постепенно овладевает не только всеми мыслями его, но и каждой клеточкой в теле. Опьяняет, превращая первоначальное восхищение в стойкую зависимость от своего аромата. Вот же, мгновение назад, когда Виллиам садился в карету, он успел увидеть всего лишь обтянутую шёлковым чулком стройную ножку в парчовой туфельке, нечаянно мелькнувшую, когда юноша приподнял пышные юбки. И каков результат? Мысли вмиг устремились к сокрытому в модных драпировках изящному телу, тяга к которому в этих дамских туалетах, лишь усиливалась. Усевшись рядом с юной супругой, вельможа отдал последние распоряжения своему секретарю Гримо и собравшейся прислуге. Послышался свист кучера, и спустя несколько минут карета с гербом Ла Фер скрылась, а горничные, возвращаясь в дом, принялись обсуждать молодую госпожу, восторгаясь её красотой и мягким нравом, и той любовью, что питал к ней хозяин. - Тебе когда-нибудь доводилось переодевать графиню, или укладывать ей волосы? – поинтересовалась пожилая служанка у подруги.Та ответила шёпотом: - Ни разу, милая, ни разу. Господин сам наряжает её, расчёсывает, и помогает купаться. И Жюли никогда не видела её без одежды. Говорит, как-то раз вошла в опочивальню зажечь свечи, а госпожа сидела обнажённой в алькове, и не услышала, как Жюли зашла, да как закричит! И в простыни замоталась. - Целомудренное дитя, - заметила старушка, улыбаясь, - Никому, кроме мужа, не даст на себя смотреть. Благородство в крови. Такой должна быть королева! – с чувством воскликнула собеседница. - Тише ты! Одного не пойму, - понизив голос, женщина заговорила едва слышно, - почему господин не думает о наследниках? Когда меняю их постель, всегда столько… следов семени. Как будто… - Так может, хозяин чтит её честь, и не торопит? Ты же видишь, с каким обожанием смотрит на неё, как внимателен и нежен. - Бог с тобою! Я сама снимала и стирала их первую простынь. Сколько крови было… Бедняжка невеста, конечно же, была девственницей. - Благослови её, Пречистая Дева, прекрасным сыном, - мечтательно произнесла служанка и перекрестилась, - Я так рада за нашего Арманда, которому досталось это сокровище. * Карета, покачиваясь и поблескивая в лучах солнца, что пробивалось сквозь густые кроны, продолжала свой путь через лес. Минуло три четверти часа с тех пор, как поместье Ла Фер осталось позади, но ни граф, ни его супруг не произнесли ни слова. Виллиам старался не встречаться взглядом с Армандом, который сидел напротив и не сводил с него глаз. На губах юноши цвела улыбка смущения, но улыбка графа была поистине безумной – он смотрел на своё маленькое сокровище с тем невероятным восхищением, с которым искушённые ценители живописи взирают на картины да Винчи и Рафаэля. А сокровище, тем временем, находило успокоение в наблюдении за лесными зайцами, белками и лисами, которые мелькали в густых зарослях. Но так не могло продолжаться дальше, и первым не выдержал де Ла Фер. - Виллиам… - позвал он возлюбленного, - Виллиам, посмотри на меня. Резко вздохнув, обладатель имени, столь мелодично звучащего из влюблённых уст, закрыл глаза. Граф позвал, снова, прося о взаимности, но юноша, казалось, боялся его взгляда, словно тот мог испепелить, обратить его в прах, точно летящего на огонь мотылька. Но спустя пару минут противостояния, пушистые ресницы дрогнули, выпуская на волю чёрный смерч. И смерч стал затягивать того, кто так жаждал оказаться в плену. Опустившись на колени, граф резко откинул кружевной подол платья, которое так естественно смотрелось на Виллиаме. Он неотрывно смотрел в глаза юному искусителю, который из робкого оленёнка вмиг превратился в того, кем был для графа в минуты уединения. Затем он опустил взгляд, и, шепча об убийственной красоте Виллиама, приспустил шёлковые чулки, обращая взор к его прекрасным, словно высеченным из слоновой кости, ногам. Принимая ласку графа, юноша старался отдавать не меньше, чем получал, но тесноватое платье и неудобное положение на сидении кареты, не позволяли ему всего того, что он хотел сделать для своего возлюбленного, в котором слишком быстро обрёл целый мир, обрёл жизнь и счастье. В сравнении с счастьем владения любящим сердцем, владение всеми землями Франции – ничто. А когда это любящее сердце обладает глазами, взгляд которых каждый раз заставляет пережить маленькую смерть, столь пленительным голосом и губами, из-за которых сломался лук Купидона, пытаясь повторить их изгиб… Тогда тело беспрекословно следует за душой, и отдаётся рукам, каждое движение которых – произведение искусства. Наблюдая за руками графа, за тонкими пальцами, ласкающими его ноги, и чувствуя их мелкую дрожь, Виллиам чувствовал себя плавящимся на солнце маслом. Он зажмурился, чтобы сойти с ума. Кожа пылала, воздух казался раскалённым, но когда Виллиам ощутил на своих коленях влажные, горячие губы, когда в этих безумных поцелуях почувствовался язык, укусы и дыхание, он распахнул глаза, и вскоре пожалел об этом. Ла Фер был демонически прекрасен в своём порыве: янтарь очей потемнел, кораллы чувственных уст стали алыми, а волны тёмных волос стали сокрушительными – ниспадая на плечи графа, они мягко ласкали кожу, касаясь ног юноши, и от ощущения этого темнело в глазах. Виллиам застонал и попросил: - Вы ведь сделаете, как тогда? Пожалуйста… - Что именно? – усмехнулся Арманд, не переставая целовать нежные бёдра. Он прекрасно понимал, о чём просит мальчик, но его просьба звучала так умилительно по-детски, что хотелось услышать ещё раз. Только что черноволосая химера управляла им, раскрываясь без стыда, но тут же наивной просьбой показывала своё настоящее «я» - наивное и чистое. Было истинным удовольствием наблюдать за тем, как пуще прежнего вспыхивают щёки Виллиама, в ответ на требование уточнить. При этом юноша не прекращал попыток высвободить его из кафтана, но ленты и шнурки путались в трепещущих пальцах, не давая добраться до груди и плеч. Граф хотел уж было исполнить недосказанную просьбу, и потянулся губами к блестящему пестику, алеющему среди кружев-лепестков, как вдруг мальчик-цветок резко оттолкнул его, соскочив с сидения. Оказавшись на полу, Виллиам силой уложил Арманда на спину, и в руке его сверкнул короткий кинжал, выхваченный из ножен на поясе графа. Глаза юноши горели. Граф оцепенел на миг, но страх кольнул гораздо сильнее кинжала, который всего лишь оставил на его груди небольшую царапину. Виллиам же не замечал ничего – одну за другой он распарывал острием ленты и застёжки, которые посмели встать между ним и телом, которого он так жаждал. Спустя миг, кафтан и сорочка графа превратились в кучку лоскутов, и Виллиам с жадностью припал губами к блестящим ключицам, пока его руки оглаживали грудь, размазывая по влажной коже мелкие рубиновые капельки. - Ну вот, ты меня убил, - хрипло произнёс Арманд. - Ч-ч-что…? Как бы очнувшись от забытья, Виллиам смотрел непонимающе. Целуя, он ничего не заметил, и облизнувшись, не почувствовал соли. Он опустил взгляд и ахнул, видя красноватые разводы на рельефном теле любимого. - Простите меня! – воскликнул он, - я не почувствовал, я… Обхватив лицо графа, он стал осыпать поцелуями его щёки, лоб, веки, подбородок. Целуя, Виллиам просил прощения так искренне, так горько клял себя за неосторожность, что Арманд вынужден был силой его остановить, схватив за руки. - Твоя страсть сейчас была так сильна, - сказал он с улыбкой, - что я согласен ещё на сотню куда более глубоких ран, только бы ощутить её вновь, только бы ты хотел меня так сильно. - Правда? - Конечно. Глубокий поцелуй последовал за коротким обменом взглядами. Один был извиняющимся, молящим, а другой – властным, полным наслаждения и желания взять. Арманд изучал своего супруга, который достался ему так неожиданно легко, удовлетворив тем самым все его фантазии и мечты, казавшиеся несбыточными. Страсти в этом мальчике было больше, чем опыта, но даже в мелочах он проявлял напор и силу. Он добивался, порабощал, но тут же затапливал любовью. Все его эмоции были сосредоточены на том, чтобы дарить любовь. Её было так много, что он сам тонул в ней же, не замечая того, что творится вокруг него – главная опасность всех импульсивных людей. Арманд с дрожью думал о том, каким станет Виллиам, когда повзрослеет: с одной стороны он жаждал увидеть его характер, силу и мужскую красоту, а с другой – боялся перемен, которые станут заметны окружающим, когда графиня вытянется ростом, голос станет ниже, а плечи – шире. Выход лишь один – покинуть Францию. Но всё это в будущем, пусть и недалёком. Теперь же – время наслаждаться, срывая сладчайшие плоды и упиваясь их чуть терпким соком. За поцелуями и признаниями пришёл черёд неукротимой страсти. Поменявшись ролями с доминирующим Виллиамом, Арманд недолго думая, усадил его обратно на обитое бордовым бархатом сидение. Одной лентой, вытянутой из корсета пленника, он привязал его руки к решётке заднего окошка, а другой, разорвав на две части, зафиксировал его ноги, привязав тонкие щиколотки к дверным петлям, чем превратил в беспомощную игрушку. Роскошное же платье графини постигла участь кафтана и сорочки графа – оно было беспощадно изрезано. Жемчуг и бирюза с вышивки сыпались во все стороны, но Арманда это нисколько не заботило – его главная жемчужина стоила гораздо дороже, и он закажет для неё ещё дюжину таких нарядов. Де Ла Фер ласкал своё сокровище, мучительно долго исполняя просьбу, с которой началось это безумие. Наказывая за свою кровь невозможностью ответить на ласки, и доводя Виллиама до полуобморока. И если поначалу мальчик пытался сдерживаться, чтобы кучер и лакеи не слышали их, то спустя час терпеть больше не смог и сполна усладил уши мучителя срывающимся голосом. Единение их было болезненно-долгожданным. Арманд сам еле держался, но за тот почти час, что Виллиам не смотрел на него, наблюдая за лесными обитателями, он отыгрался сполна. Входя в раскрывающийся перед ним цветок, граф оставлял на его стеблях и листиках синяки, и непрестанно ласкал нежный пестик, чтобы унять давящую от перевозбуждения боль. И когда из пульсирующей серединки стал выплёскиваться нектар, собирал пальцами вязкие капли, чтобы слизать и тем самым облегчить собственную пытку – от вида и вкуса семени, от охрипшего голоса и горьковатого запаха юного тела, экстаз последовал незамедлительно. Когда бордовое марево рассеялось, и органы чувств стали вновь обретать чувствительность, послышался стройный щебет лесных птиц и прохладный ветерок, поддувающий и окон, стали ощутимы ухабы, на которых подбрасывало карету. Пол вновь стал твёрдым, а по телу разлилась ломота утомления. Опомнившись, Арманд поспешил приподняться, чтобы освободить полуживого Виллиама, который, казалось, едва дышал под ним. Освобождая связанные над головой руки, граф целовал кровоподтёки, выступившие на хрупких запястьях, и ласкал оставшиеся от лент ссадины на щиколотках – изнывая от нетерпения умереть, бабочка трепыхалась в паутине, которую сплёл вокруг неё паук. Усадив своего мальчика поудобнее, граф укутал его в кашемировое покрывало, и крикнул, чтобы остановили карету. Он налил вина и поднёс бокал к пылающим устам возлюбленного, взгляд которого стал осмысленнее после пары глотков. Юноша постепенно приходил в себя. - Вы довольны, моя королева? – шутливо спросил Арманд, убирая с его лба и щёк прилипшие пряди волос. - Более чем, - вяло, но счастливо заулыбался Виллиам, - Ваша королева слишком вас вожделели. Честное признание вызвало самодовольную улыбку на устах графа. Он ласково провёл рукой по нежной щеке Виллиама, и поцеловал маленькую родинку на его лебединой шейке, которая манила продолжить любовные игры. Распорядившись достать сундук, де Ла Фер помог супругу переодеться в новое платье нежно-лилового цвета, после чего сам расчесал и уложил его волосы в красивую причёску. Сирень в ту пору отцветала, но Арманд нашёл неподалёку куст с несколькими упругими гроздьями, которыми украсил иссиня-чёрные волосы Виллиама. Выпустив пару волнистых прядей так, чтобы они касались плеч, идеально белых и гладких, точно фарфор, он замер на миг. - Эти локоны словно целуют твои плечи, мой прекрасный Гиацинт… - зачарованно прошептал он, - Определённо, нет красивее людей на свете, чем ты, Виллиам. Ни среди мужчин, ни даже женщин. Арманд испытывал ни с чем не сравнимую гордость, предвкушая реакцию общества, в котором собирался представить свою молодую жену. - Так куда же вы везёте меня, Ваша светлость? – спросила «жена» с лукавой улыбкой, поймав проворную руку мужа, бесстыдно ласкающую её сосок, успев проскользнуть под лиф кружевного платья. - Поверьте, любовь моя, в общество весьма приличное, - жалобно изогнув брови, простонал де Ла Фер и попытался высвободить кисть, чтобы продолжить играть с твердеющей ягодкой, - Если будете сопротивляться, ещё одно платье придёт в негодность, а до места, куда я вас везу, ещё далеко. Значит, мне придётся убить всех, кто там будет, сразу после знакомства с вами. - Почему? – растерянно выдохнул Виллиам, отпуская запястье графа, и чувствуя, как подушечки пальцев заново принимаются за шалости. - Потому что тогда, к концу пути, у вас не останется платьев, и мне придётся представлять вас, графиня, нагой, и тотчас же лишить глаз всех, кто смотрел на ваши прелести. - Не шутите так, - вмиг посерьёзнел Виллиам, - ведь если кто-то узнает, что я не жен… - Тшшш… не в этом дело, - ответил граф, целуя его в губы, - … а в том, что никто больше не имеет права видеть ваше ослепительно-прекрасное тело. Только я. - Только вы… - повторил Виллиам, расслабляясь, - Но будем благоразумны. Негоже мне появляться в ваших кругах в таком виде, иначе сочтут, что вы женились на базарной девке. - Вы слишком жестоки, мой граф! – вздохнул Арманд, чуть отодвигаясь. - Вы неправы, мой милый. Ах, как же вы неправы! - с усмешкой проговорил Виллиам, поправляя декольте, - Мне больно держаться, когда вы так близко. Остаток пути граф де Ла Фер просидел в ногах возлюбленного, неспособный оторваться от нежной красоты. Руки покоились на тонкой талии юноши, а на коленях его он устроил голову. Виллиам прикрыл глаза, слушая птичьи трели и стук конских копыт. Жизнь изменилась так неожиданно! Супруг оказался не только молодым, красивым и искушенным любовником. Самым пугающим было то, что Виллиам ощущал любовь, от него исходящую. Любовь, заботу, защиту. О том, что граф знал его пол заранее, юноша понял, как только сознание вернулось к нему после их первой ночи. Наутро он был слишком смущён, и зачем-то стал сожалеть, что у него никогда не будет пышной груди и бёдер, как у женщины, на что граф только рассмеялся, поведав о своём пристрастии к совсем иным формам. Вспомнив этот момент, Виллиам улыбнулся. Посмотрев на супруга, который сидел тихо, обняв его ноги, он вновь закрыл глаза и погрузился обратно в воспоминания, которыми теперь наполнялся каждый, прошедший рядом с Армандом, день. Его тонкие пальцы мягко перебирали каштановые волосы любимого, пока сон не одолел их обоих. *** Том чувствует, как сходит с ума. Том сходит с ума из-за него, из-за призрака, заменившего ему всю его жизнь и всех тех, кто в ней был. Гнёт и тоска, не поддающиеся описанию в обычных выражениях глодают нутро, и по хребту растекается парализующий яд страха и сомнений. Проснувшись, Эллиот понимает, что не один в номере, и что приснившийся сон – причина влажности в белье. Нет, ничего не было. Кроме желания. Но дневные сны имеют странное обыкновение обрываться из-за обычных вещей. И то шум за окном, ни то… Том не знает. И не оборачивается, прекрасно понимая, кому принадлежит рука на его талии. Сжимает узкую, холодную кисть, и улыбается сквозь душащие слёзы. Слова рвутся, их много, но голоса не хватает. И не нужно. Уильям поймёт всё без слов. «Почему я чувствую тебя, почему знаю твой запах, но не могу целовать тебя и… почему только во сне? Я схожу с ума, я не могу так дальше жить. Ты ведь знаешь, что делать. Тебе открыто больше. Когда это кончится, Билл?» - Это не кончится. «Я не могу всё время спать, чтобы иметь возможность касаться тебя так, как хочу. Неужели нет средства нам с тобой быть вместе в этом мире?» - Уже нет. «Почему я ничего не помню?» - Ты был бы глубоко несчастен. Этого бы никто не допустил. «Почему страдаешь только ты?!» - Разве ты не страдаешь? Полудиалог – словно капля за каплей стекающий яд, который впитывается в землю, убивая растущее из неё дерево. Значит, хватит вопросов. Живи настоящим - дыши им. Том разворачивается резко, глядя в сверкающие, чёрные глаза. Родные. А какой-то месяц назад он так не думал. Не думал, когда встретил на кладбище неопрятного, агрессивного молодого человека, с потускневшими радужками. - Ты не можешь родиться? – выкрикивает Том, хватая Билла за плечи. Решения всегда быстры и легки на старте. – Я буду тебя ждать, слышишь? Я дождусь! Прохладные веки сжимаются, как от сильной боли. Из сероватых губ вырывается стон, укрепляя в безумии – необоримом желании обладать неживым телом. Что ответит сейчас Уильям, волнует Эллиота больше всего. Почему они не могут быть вместе на этой Земле? Сознания хватает, чтобы признать: Уильям – дух. Привидение, скитающееся в поисках своей любви. Эллиот безумно боится спросить одну вещь. Он боится задать вопрос о нём – о том, кого тёмный призрак, спустя столетия, всё ещё любит. Где он? Кто он? Почему Уильям не может его найти, оправдаться, наказать, и, в конце концов, любить вечно? Том слишком боится того ответа, который может дать любовник. Он ещё не готов к этому ответу.