La Fere. Адвокат Дьявола.

Бредешь в одиночку, в час, когда нас бьет нежная дрожь, И алчущие поцелуев уста молятся битому камню. (с) Томас С. Элиот (1925 г.)

XIII

Ранний, неожиданный снег тает на подоконнике и на полу, влетая в распахнутое окно. Ветер треплет волосы Эллиота, которому не холодно. Ему несказанно хорошо. Он стоит полностью обнажённый, задумчиво глядя на крыши провинциального города. Сейчас ранее утро, но Уильям тоже здесь. Сегодня он не ушёл до зари, и проснувшись, Том долго ласкал и целовал его, хотя телу прекрасного призрака вернулся привычный холод, и шею вновь изуродовала тёмная рыхлая полоса. Уильям сидит на кровати, и любуется Томом. Это любование невозможно скрыть. Ничего не изменилось в мимике, но глаза совершенно пьяны. Том видит это, и внутри него бушует смесь удовольствия и ревности. Что видит Билл? Кого он видит? Когда тёмный взгляд скользит по плечам, путается в волосах вместе с холодным ветром, когда вместе с каплями талого снега стекает по груди. Когда этот взгляд, которым Том упивается, с жадностью ласкает его бёдра и задержавшись на паху, напоминает кровавую жажду вампира. Том слышит шёпот. С другого конца комнаты и у самого уха одновременно: «Молоко, сахар, луна, перламутр, фарфор – что в этом мире опишет твою кожу, Том?» Эллиот выбрасывает сигарету в окно и расслабляется, когда холодные руки ложатся на его талию и разворачивают к помутневшему от старости зеркалу до пола. - Ты ещё такой живой, Том, такой живой, - шепчет на ухо Билл, посасывая мочку, и прижимается сзади холодной наготой, - Мурашки… - ведёт пальцем по плечу и целует. Том видит свой размытый силуэт в отражении, искажённом налётом прошлого. Это не он сейчас там, в чернеющем стекле, а кто-то другой. И он действительно прекрасен. - Посмотри. Ты же совершенен. Слишком совершенен для этого мира. Чёрт… - Уильям со всхлипом вдыхает, вцепляясь пальцами в бёдра Тома, - Ты только посмотри! Колени, икры - словно из мрамора высечены! И только запаха твоего я сейчас не слышу, сколько ни пытаюсь. Ах, ночи, ночи… как я вас люблю. А Эллиот слышит. Этот запах ладана никогда не выветрится из памяти. Как никогда не исчезнет ненормальное удовольствие от объятий, холодных, как металлический обруч, и желанных. - Как мне жить дальше? О чём писать, если я хочу писать только о тебе? - Пиши. - Но ведь я ничего больше не знаю. Всё, что нашлось в бумагах о нем, я уже видел. Всё, кроме правды. А правду он рассказывал без особой охоты. - Тогда слушай. Эллиот повинуется каждому вздоху. Он знает, с какой болью даются мертвецу эти вдохи и выдохи, которые он делает только ради него. Только из-за него. И, хотя не может видеть глаз Билла, когда тот стоит сзади, обвив руками, и кусает за шею, просто наслаждается всем, что чувствует с ним. А тот не теряет времени – губы перемещаются на лопатки, спускаются по позвоночнику. Эллиот боится шевельнуться. Билл опускается на колени сзади, обнимая его ноги, и губы нежно ласкают поясницу и голые ягодицы. В этом действе вновь нет и толики похоти. Оно болезненное, одержимое и отчаянное. Эллиот хватает дрожащие пальцы, задержавшиеся на тазобедренных косточках, и крепко их сжимает. - Перестань. - Я же знаю, о чём ты думаешь и насколько ошибаешься. Я наслаждаюсь тобой. Тобой. Теперь ты спокоен? Том вспоминает, что все его мысли, словно на ладони перед потусторонним миром. И не только мысли, но и карма, его прошлое, и, возможно, будущее. Но вся философия испаряется, стоит холодному, скользкому языку проникнуть слишком интимно, и тут же исчезнуть. Уильям поднимается с колен и встаёт перед ним, чтобы обнять и почувствовать стук единственного живого, в этой комнатушке, сердца. Эллиот крепко обнимает его. Обнимает, продолжая смотреть в зеркало через его плечо: ссутулившаяся, узкая спина, выпирающие лопатки и хребет, неестественно худые ноги и костлявые руки, сероватая кожа. Всё это Том видит изящным и прекрасным, и не может понять, как, как можно причинить вред такому хрупкому? Как можно, лелея всё это, восхищаясь, обожая… убить? Что должно случиться, чтобы уничтожить цветущее внутри? Звонок сотового возвращает обоих в сомнительное настоящее. Накануне Том, всё же, поставил на зарядку назойливое средство коммуникации, на дисплее которого сразу высветлились все пропущенные звонки и смс. Не вовремя. Всё не вовремя. Вся жизнь не вовремя. - Это Эрнст, ответь. Меланхоличная улыбка и разомкнувшиеся объятия. Зачем звонит Эрнст Билл знает заранее. Том нехотя отрывается от него, а повторяющийся сигнал вызывает желание прикрыть наготу. Нарушено. В ходе разговора Эрнст не сообщает ничего сверхважного, но Тому не хочется прекращать. На мгновение перед глазами всплывает эпизод из недавнего прошлого: он, Эллиот, сидит в гостиной Бакли, Полин суетится вокруг стола, обожающим взглядом глядя на Эрнста, и расспрашивает о Лавендер… - маленькая картинка из каких-то полутора месяцев назад, и ничто, на ней изображённое, уже не возможно. Эрнст, напротив, ничем не поддерживает ностальгию. Скажи он сейчас что-нибудь об ушедшем времени, Тома бы задело. Ведь голос родственника – прямая ассоциация с семьёй, но не сейчас. Эрнст ассоциируется с Хайгейт, с кладбищем и воронами, с первыми сновидениями и смертью, а значит, с Уильямом. Как проводник, который стоит на перроне и подсказывает, какой вагон – твой. Только в конце разговора этот «проводник» говорит самое главное – звонил Эллиот-старший и спрашивал о состоянии сына. Узнавал, как давно они связывались, и в каком состоянии Том уезжал из Англии, выспрашивал всё до мелочей. Эрнст Бакли всё тот же. Он может сказать много, или мало, но интонации дают всё. Но невнятный полувздох в конце подсказывает, что он недоговорил. Не решился. Отложив трубку, Эллиот понимает, что остался один. Он никогда не знает, придёт ли снова Билл, когда придёт, но всегда спокоен. Главное, писать, что чувствует сердце. После визита Кеннеди Том, тем не менее, позвонил Сандерсу. Как и предполагалось, тот хоть и был удивлён внесенными в работу изменениями, в целом был настроен оптимистично. И ещё, был удивлён визиту Уоррена к Тому. Как будто. Время идёт и даёт возможности. Строчки на экране уходят в бесконечность. Пальцы, словно марионетки, - привязаны ниточками к чьим-то умелым рукам. Это порыв, это страсть, это истинный вкус. Его вкус. *** http://youtu.be/DqDCbAOdFdc Apocalyptica - Beautiful Виллиам настороженно смотрел на людей, среди которых внезапно оказался, выйдя из кареты. Это был всё тот же лес, но вокруг стояли шатры с гербами, что обычно ставили, когда королевский двор выезжал на пикник. Граф де Ла Фер галантно подал руку своей графине, и повёл её по алой ковровой дорожке, вдоль которой в два ряда выстроились высокопоставленные особы. В конце ковра, на помосте, украшенном ветвями и цветами, возвышался позолоченный трон, занятый никем иным, как юным королём, рядом с которым, вместо жены-королевы, восседал мужчина с надменным лицом. Граф де Ла Фер почувствовал, как похолодела и увлажнилась маленькая ладошка в его руке, но списал это на естественное волнение в непривычном обществе. Тем не менее, украдкой взглянув на супруга, он успокоился: гордый профиль светился аристократизмом, взгляд из-под опущенных ресниц и величавая осанка ничем не выдавали его волнения. Арманд с гордостью вёл своё сокровище, читая на лощёных лицах завистливые взгляды. Наконец-то он может похвастаться своей ослепительно красивой женой, при этом, ликуя над завистниками, обманувшимися, приняв юношу за прекрасную женщину. Вельможи сдержанно кивали, гадая, как этому провинциалу-затворнику посчастливилось найти изысканную жемчужину, а придворные дамы, кокетливо строя глазки Арманду, исходили злобой и завистью к его молодой жене, которой досталось не только богатое графство, но и недосягаемый для них красавец, всегда избегавший их общества. Глаза короля разгорелись огнём, который был знаком любому миньону при его дворе. Такая особенная девушка была в его вкусе. И пока за спиной новоприбывших гостей короля фрейлины завистливо перешёптывались о «лишённой женских прелестей», король приходил во всё большее восхищение от тонкой талии и плоской груди, чего нельзя было сказать о его взрослом друге. Тот смотрел на графиню де Ла Фер испытующе, словно ища подвох. И вот, подошёл момент поклона и представления королю. Пока каждый был занят своими переживаниями и впечатлением, Виллиам едва держался на ногах. Его дрожь мог ощутить только Арманд, крепко придерживающий его под локоть, но понять того, что творилось в его сердце, не мог никто. И, несмотря на своё состояние, он склонился перед королём в изящном реверансе, и поцеловал протянутую ему руку с тем почтением, которое подобало оказывать венценосной особе. - Ваше величество, - обратился граф к королю, взгляд которого бесстыдно блуждал по сахарным ключицам его жены, - позвольте представить вам мою супругу Гвилетту Верне, ныне графиню де Ла Фер. - Поднимитесь, дитя моё! – воскликнул король, вцепившись в руки представленной графини, - Поистине, вы – воплощение Венеры в наше время! О, как же удачлив наш дорогой Арманд! Если бы не королева, которую я, несомненно, люблю и почитаю, я бы умер за вас на дуэли, если бы только вы дали повод надеяться на вашу благосклонность! - Простая дочь священника недостойна таких слов, монсир. Ваше величество – искусный шутник, слова которого женщины Франции принимают на веру, и остаются потом с разбитыми сердцами, ибо Ваше величество – сама добродетель. - Вы слышали её голос? Нет, вы слышали?! – прошептал король поражённо, - Серена! Песни самых сладкоголосых – ничто, в сравнении с голосом Гвилетты Верне! Фамилию графини король произнёс нарочито с ударением, словно отделяя её от имени де Ла Фер, к которому проникся завистью с первых минут. Арманд чувствовал это, и уже ревновал, зная, что жена всякого вельможи, понравившись монарху, рано или одно окажется в королевском алькове. И только одно успокаивало – из страха быть разоблачённым, Виллиам ни за что не согласится на эту связь. Несмотря на то, даже, что Людовик Тринадцатый дамам предпочитал мужчин. Ведь одно дело – король и его фавориты, а другое – брак, заключённый двумя мужчинами путём обмана. Короля было не остановить: сыпля комплиментами, он взял графиню под руку, и, под мечущим молнии взглядом герцога де Люиня – своего властного спутника и фаворита, предложил прогуляться по лесу. Арманд лишь победоносно усмехнулся, обернувшись к присутствующим, и, подняв поднесенный кубок, провозгласил: «За короля!» - За вашу обворожительную супругу! – добавил Люинь, подходя к графу, - которая так легко похитила Его величество у нас с вами. - За графиню де Ла Фер! – громыхнула толпа, подставляя кубки под ковши виночерпиев. - Наш король ещё очень юн, вы ведь это понимаете, - ответил де Ла Фер, осушив золоченную чашу до дна, - Молодым свойственно тянуться друг к другу, нам с вами следует оставаться снисходительными. Герцог понял намёк графа. Шарль де Люинь был старше короля на двадцать три года, и был на тот момент настоящим правителем Франции. Страсть к молодому Людовику возвела его к тем высотам, откуда он управлял всем, и заботился, в первую очередь, о собственном положении и титулах, с сопутствующими им благами, для своей родни. А для этого ему нужна была любовь короля. Действующего короля. Именно его усилиями и жадностью власти раскрывались все заговоры против сына Генриха Наваррского и Марии Медичи. И только после его смерти место первого министра смог занять кардинал Ришельё. А пока Ришельё служил в парижской семинарии, тайно мечтая утвердить на французском престоле своего единственного сына, в котором текла кровь Валуа. * В целом обстановка пикника была привычной для любых придворных мероприятий – зависть, и интриги, рождающиеся из этой зависти, как политические, так и любовные, была естественным состоянием для обитателей Лувра. Погуляв немного с юной графиней, король предложил ей вместе продегустировать привезенные из Рима вина. Рубиновые капли на губах, и румянец, постепенно превращали Гвилетту в прекрасную вакханку в глазах короля, что зажигало в них истинное вожделение. После Людовику захотелось танцевать, и под игру придворных музыкантов, он увлёк Гвилетту в зажигательную кадриль. Граф смотрел на это спокойно, поскольку видел взволнованное личико своего возлюбленного, который постоянно искал его глазами. Умоляющий взгляд доказывал, что ничего приятного в ухаживаниях короля он не находит, и Арманд про себя посмеивался над монархом. Однако, этого нельзя было сказать о герцоге Люине, который нервничал и постоянно перешёптывался с какими-то шевалье в широкополых шляпах. День скоро перешёл в вечер, и его кульминацией стало заявление, с которым король обратился к придворным: - Господа! Сегодняшний день незабываем! Все отлично повеселились, и мы хотим объявить о своей крайней благосклонности графу де Ла Фер, которому мы отдаём графства Силлег, Атос и Отевиль, а также даруем титул герцога де Валуа! Виллиам дёрнулся от этих слов, и вжался в долгожданные объятия супруга, но этикет требовал поклониться королю, и граф мягко отстранил его. - Все необходимые векселя вам привезут из Парижа до конца текущей недели, и тогда, надеюсь, уже на следующей я смогу погостить в вашем имении! Люинь переменился в лице от этих слов, и пока новоиспечённый герцог и его супруга кланялись королю, произнося благодарственные речи, и принимали поздравления от остальных вельмож, он лишь утвердился в своём намерении разоблачить Гвилетту Верне и, тем самым, вновь возрасти в глазах Людовика. В Лувре ходили небезосновательные слухи, что между ним и монархом давно не всё гладко, а сам он чувствовал, что конец его блистательного пути неумолимо приближается. Выход оставался один – каждым действием доказывать Людовику свою незаменимость. * Когда, навеселившись, придворные разошлись по шатрам и уснули крепким сном, не спали четверо – мечтательный король, не пожелавший разделить ложе с Люинем, в гордом одиночестве грезил о фарфоровой шейке Гвилетты Верне; вконец раздосадованный Люинь, клокоча от ярости, продумывал план мести; виновники развернувшихся событий – Арманд и Виллиам, объятия которых были нежнее ветра, но крепче стальных цепей, не могли перестать целоваться. Но если де Ла Фер, пребывая в возбуждении от внезапно пришедшего знака милости, был весел и непрестанно целовал своего любимого, который так легко открыл ему благоволение короля, то Виллиам был задумчив и едва сдерживал слёзы. Видя, как славит Людовика обожаемый муж, и как важны для него все эти условности и награды, он приходил в отчаяние. Очевидно, что для Арманда он был всего лишь дорогой игрушкой, средством достижения цели. А ещё, Виллиам понимал, что с той же лёгкостью может стать причиной его краха. Наутро, когда все проснулись и Арманд перед завтраком беседовал с маршалом, к юноше подошёл Люинь и пригласил немного прогуляться вокруг шатров. Утренняя свежесть и щебет птиц настраивали на романтический лад, и прохладная роса приятно холодила босые ноги. Пока они находились на виду, Люинь вёл себя предельно учтиво, как и подобает знатному кавалеру в общении с дамой, но слова его острыми пиками вонзались в сердце Виллиама. В итоге, оказавшись в густых зарослях дикой малины, мерзавец резко рванул парчовый рукав его платья вниз, обнажая хрупкое, белое плечо. - Я не ошибся… - прошипел Люинь, глядя на бледнеющую… - Дьявол! - воскликнул он, отшатываясь. Его взгляд, до этого вцепившийся в чёрный рисунок на коже графини переместился на область декольте, где ткань легко спала вниз, обнажив совершенно плоскую, мальчишескую грудь. Злорадный вскрик вырвался из его лёгких, и он бесцеремонно приподнял пышные оборки, запуская под них руку, и грубо ощупывая пах бледнеющей жертвы. Виллиам хотел закричать, но осёкся – в таком виде посторонние не должны увидеть его! В глазах потемнело, и он прислонился к стволу дерева, чтобы не упасть, когда вдруг из-за кустов послышался спасительный родной голос, и обернувшись, он увидел Арманда. Остриё его шпаги упиралось в горло негодяя. - Объяснитесь, герцог! – крикнул граф. - Де Ла Фер… ты – никто, чтобы задавать мне такие вопросы. Спроси лучше…- герцог мерзко хохотнул, скосив взгляд на нападающего, - у своей безгрудой супруги. - Да как ты… Дуэль! Сейчас же! В такой ярости Виллиам Арманда никогда не видел: глаза были страшны - белки налились кровью, а расширившиеся зрачки сделали радужки чёрными. Всегда сочные губы сжались в тонкую нить и посерели, а на холёном, бледном лице бушевал лихорадочный румянец. Виллиам молил Бога, чтобы Арманд пригвоздил мерзавца к земле без выяснений, но де Ла Фер поступил, как подобает дворянам в таких случаях, и решил бросить вызов открыто. Он выволок противника из кустов за шиворот, удерживая клинок на сонной артерии. Вокруг стали собираться люди. Все изумлённо наблюдали за развернувшимся действием, а Виллиам, сгорая от стыда, побежал к своему шатру, крепко прижимая разорванное платье на груди. - Это дворянское подобие пыталось насильно овладеть моей женой! – проорал Арманд, держа негодяя на мушке, - Я требую справедливости! Я требую правосудия короля! Тем временем кто-то уже разбудил Людовика, и тот, недовольный ранним пробуждением, уже направлялся к середине импровизированного лагеря, зевая и на ходу натягивая камзол на сорочку. - Что здесь происходит?! - Я взываю к правосудию в лице Вашего величества! - Тысяча чертей, сударь, что вновь вы натворили? – с усталым видом изрёк король, глядя на поверженного Люиня. - Уверен, Ваше величество, со временем, оценит мои старания. В присутствии короля все немного притихли. Де Ла Фер с омерзением глядя на герцога, всё же, позволил ему подняться с земли. - Я требую правосудия и честной дуэли, - повторил он, - Этот негодяй посягнул на честь моей жены. - Люинь?! – вкричал король, багровея от гнева, - Как ты посмел?! Даже я не позволял себе лишнего взгляда, хотя восхищён графиней, а ныне – герцогиней, с первой минуты! Де Ла Фер, - обратился он уже к Арманду, - преподайте ему урок! - Боюсь, Ваше величество при всём желании не сможет насладиться ею, потому что она, на самом деле, - он! Толпа взорвалась: отовсюду слышались возмущённые возгласы, громкие молитвы, ропот. Одни с крестным знамением слали проклятия в адрес герцога, а другие отнёсшись к ситуации скептически, уже строили домыслы. Арманд понимал, что только чудо способно спасти его и Виллиама от пыток и страшной казни, как вдруг король подошёл к нему и, положив руку на плечо, шепнул: - Пообещаете мне кое-что – сохраню вам жизнь. Среди нас нет ни одного духовника, а всем им, - король кивнул на возмущённых придворных, - Я скажу, что Люинь – мерзкий насильник и отлучу от двора. И никто не посмеет лезть под юбку вашей… ммм… ведь она – мальчик? - Что я должен пообещать? – обречённо спросил де Ла Фер. - Постель вашего прелестного Патрокла, доблестный Ахиллес. - Я обещаю, - произнёс Арманд спокойно, - наша жизнь в руках Вашего величества. Он хотел убить всех: короля, хитро использовавшего ситуацию в свою пользу; каждого из напыщенных вельмож, чтобы избежать осуждения которых, ему придётся пожертвовать главным; но более всего – изрубить на куски Люиня, который ничуть не переменился даже под гневом короля. Этот гнусный человек выглядел слишком самоуверенно, но Арманд не знал, что за Туз тот прятал в рукаве. Их поединок, начавшийся с грязных ругательств, перерос в сокрушительный вихрь. Клинки звенели, высекая искры, и даже спустя полчаса дуэлянты не собирались прекращать. Напротив, они всё больше распалялись, и ни один не уступал другому в силе. Де Ла Фер бросался на Люиня, ловкостью и мощью напоминая пантеру. Делал неожиданные, красивые выпады, которым аплодировал Людовик Тринадцатый и весь двор. Когда уставала правая рука, он с той же доскональностью дрался левой, но и его противник не уступал в виртуозном владении шпагой. Виллиам наблюдал за поединком издалека. Он сидел на лошади, спрятавшись за низкими ветвями дуба и мысленно прощался с Армандом, который сейчас жертвовал собой ради их спасения. Юноша глотал слёзы, очарованно глядя на своего бесстрашного хищника, неистово защищавшего его сейчас, и тихо молил его о прощении, которого, как полагал, не заслуживал. Смотрел на растрепавшиеся волосы, вспоминая их мягкость, благоговел перед руками, безмерно нежными в любви, и такими сильными, когда в них было оружие. Любовался стройностью и грациозными изгибами его тела, и движениями, в которых сквозило то королевское, которого так недоставало королю…. Если бы только корона была в его руках, он не раздумывая увенчал ею Арманда. Когда граф де Ла Фер проткнул плечо герцога и тот повалился наземь, Виллиам ударил шпорами, и лошадь, громко заржав, рванула с места. Люинь повержен, но времени на размышления нет. Страх оказался сильнее. Мчась по лесу, Валуа не знал, куда на самом деле направляется. Низкие ветки кололи и больно царапали лицо, однако боль эта была столь незначительна в сравнении со страданием сердца, стиснутого в терниях любви. *** Тихий вечер. Звуков минимум - в чердачном окне завывает ветер, а за дверью, под шагами редких постояльцев, скрипят половицы. Атмосфера идеально подходящая для мысли и слова. Но Тома она тяготит – он боится писать дальше, хотя знает все последующие десять абзацев наперёд. Он пишет целый день, кисти начали неметь, но клавиатура словно магнитом притягивает пальцы. Противится только сердце, которое всегда задавало вопрос его сознанию: «Почему чёрное называют белым?» и наоборот. Как ни странно, Эллиота абсолютно не смущает то, что он находится в богом забытом французском городишке, в глуши. Да и работает он над книгой крайне сомнительного содержания. Главное, что в своей правоте он уверен на все сто. И он согласен, что жизнь уже никогда не потечёт привычным руслом. Его устраивает приоткрытая форточка с холодным ветром, и его не тянет на вкусности. Он забыл, когда ел нормально. В основном, вся еда – это кофе, крепкий чай, вино или коньяк. С сигаретным дымом. Что и как он будет писать дальше, чтобы не превратить момент Х в третьесортные писульки? Без лишних слов, но достойно того, в ком он потерял самого себя. Длинные ресницы опускаются и губы целуют воздух. Облако ладана окутывает приторным шлейфом. Единожды произнесенное имя материализуется. Льдинки тают на губах, оставляя на них холодную влагу. Целуют, поочерёдно, веки. Том затаивает дыхание, чтобы не спугнуть, и опьянённое эйфорией сердце учащает темп. Окно открыто настежь, но он знает, что это не снег. Это он. Даже с закрытыми глазами. - Оставь всё, как есть. Допиши Бекингема и уезжай в Сиэтл. Тебя ждёт успех и та жизнь, о которой ты мечтал. Не пиши больше… о нас. От неожиданности Эллиот распахивает глаза. Уильям стоит на коленях перед ним. Пауза актёров перед началом нового акта их последнего спектакля – внезапная ассоциация. - Правду должны знать. - Не осталось никого, кто хотел бы её знать, Том. - Осталось. Никто из них не знает, что происходило на самом деле, но говорят об этом слишком часто и уверенно. - Пойми, правда нужна лишь тому, кто её говорит. Для остальных это обычный набор слов. А несправедливостей, похожих на нашу, в истории, тысячи. И даже худших. - Но ты такой один, - Том подводит черту. Это не обсуждается. Одной рукой он нежно поглаживает шею развенчанного короля, а во второй сжимает его сложенные руки. Король, простивший своих убийц. Способный встать на колени. Умеющий любить. Том смотрит в его глаза, топя самого себя в кипящей смоле. Боль одного вливается в другого бурлящими, чёрными потоками. И по сравнению с этим страданием древняя казнь – всего лишь страшный миг, приносящий успокоительную смерть, а здесь – неизлечимая вечность. - Я не знал, куда бежать, и первым делом погнал лошадь к брату Огюстену, но у него уже побывали, и мне осталось только его тело с ножом в животе. Хотя, я не знаю, зачем ехал к нему – меня бы там стали искать в первую очередь. Но он действительно был единственным, кто хотел мне добра. Только через несколько лет я понял, какой трусостью был побег. Потому я и не король. Такие поступки не достойны короля. - Ты. Был. Ещё. Ребёнком. Эллиот мгновенно приходит в бешенство, когда речь заходит об оправданиях для Ла Фера. Цедит каждое слово сквозь зубы. - О нет, на такую роскошь короли не имеют права. К тому же, я не был ребёнком – то, что я испытывал рядом с… - В этом был виноват только он! Он не имел права тебя касаться. Использовать. - Я о чувствах, Том. - А я о гнусности. Билл закрывает глаза и хмурит брови. Всё то – священно. Он жалеет лишь о том, что Смерть его не любит, оставляя жить. - Что было дальше, ты уже знаешь. Улыбка вымученная и от неё становится жутко. Тома передёргивает. Он давит в себе злобу и горло сжимает спазм. Он затягивает Билла на колени к себе, и, прижав крепко, тихо шепчет: - За что, за что?! - Потом ходило множество кривотолков о том, что, якобы, происходило в лесу, но чего я сам уже не увидел. Говорили, что король сперва пообещал помилование, но не сдержал слова и отлучил от Двора. Что на самом деле там был переодетый секретарь кардинала, великого борца с мужеложством. А ещё доказывали, будто взамен на прощение король потребовал от Него немедленно меня убить. Но я узнал правду очень скоро и горько пожалел о том, что узнал. Apocalyptica - Bittersweet (Live Instrumental) http://youtu.be/bGm0VgCH1-U Выждав недолгую паузу, Уильям говорит так безмятежно, будто рассказывает о лучших моментах счастливого детства. Именно в это время Том снова видит его доверчивым ребёнком. И руки, обхватившие его плечи – лучшее тому доказательство. - Я проезжал мимо нашего… бывшего нашего замка. Это совсем недалеко отсюда. Проехать мимо, объехать – спросишь ты? Не смог. Счастье было ещё тёплым, внутри я всё ещё чувствовал его, и снаружи. Всё ещё алели его поцелуи. Я замечтался. И знаешь, когда послышался стук копыт, я понял, как был прав, задержавшись. Это как исполнение мечты. Я был в изодранном платье, но меня это нисколько не заботило – он любил меня таким – недоженщиной, во всей нелепости этого проявления, и… - Неправда. Ты был прекрасен, - перебивает Элиот. Глаза на миг вспыхивают золотыми искрами, и уголки губ приподнимаются в полуулыбке. Уильям немного щурится, продолжая. - Неважно. Он приблизился быстро. Минута. Две. Три. Молчание. - Не спешившись, подъехал ближе и… обнял. Обнял, Том. Словно в доказательство сказанного, тонкие руки сжимают крепче, и Эллиоту нечем вдохнуть. Одно облегчение – Уильям не называет имени, столь ненавистного. - Он целовал меня. Нежно, упоённо, отчаянно. Это было так волнительно Том… – понимать, что никогда в жизни он не оставит меня. Он гладил меня по рукам, по лицу, по волосам. А когда под одеждой… его дрожащие, горячие пальцы ласкали, как языки пламени. Том дёрнулся – он даже не заметил, что его собственные руки повторяют всё то, что говорит Уильям. - Как во сне сладко, как в страданиях вечно. Эйфория была сильнее, чем от первого раза. Потому что я обрёл, потеряв. Это всегда мощно. И когда мои руки оказались связанными за спиной, я даже не заметил. Зато заметил, как изменились его глаза. Вот, что было страшно. Он отстранился. На губах стало очень холодно, и я позвал его, но в его взгляде были только ненависть. И грубая верёвка в его руках была совершенно естественна. Какая-то секунда, и петля уже была на шее. Том знает, какая улыбка сейчас терзает красивые губы, и смотреть на неё не хочет. Лучше спрятаться в чёрных волосах и вдыхать ладан. - Он говорил немного. Всего лишь повторял, что я – дрянь, которая должна сдохнуть. Я просил его выслушать меня, я просил простить за побег, я клялся, что готов умереть для него, я был согласен на что угодно, хоть на железный прут и потрошение, если это сможет спасти его. Сдал бы меня, обвинив в охмурении, в колдовстве, да в чём угодно! В тот момент я действительно потерял страх. Это уже было какое-то другое чувство – я не боялся его, я боялся его потерять. Хотел доказать, что люблю и раскаиваюсь в малодушном побеге. Тогда он дёрнул ворот платья, и схватил меня за плечо: «Это твоя преданность? Твои доказательства? Бастард, возомнивший себя королём! Хотел и меня на эшафот отправить, тварь?!» Уильям говорит так просто, будто пересказывает фильм, где жертву ему даже ничуть не жаль. Эллиот слушает, вжавшись в него крепко. - Он пришёл в ярость от того, что я скрыл от него главное. А я не знал, что не знал он. В нашу первую ночь я пытался ему сказать, но он так и не дал мне сказать, уверив, что знает обо мне всё, что нужно. И я был счастлив. И свободен. Когда он узнал о моём происхождении, и что чёрный ирис на плече был, на самом деле, королевским знаком моей матери... Де Ла Фер был в ярости? В ярости сейчас Том, который не понимает, как? КАК?! - Я не верю. Это не могло быть причиной. Нет. - Я тоже не верил. Смотрел ему вслед, и не мог понять, почему не задыхаюсь. Первые несколько секунд я… пытался задохнуться, но не мог. Было очень больно, и в глазах стало темнеть. В ушах зашумело, но перестать дышать не получалось. Мне казалось, что он сейчас вернётся, простит. И он вернулся… - Вернулся? Эллиот дышит рвано, словно жёсткая петля затягивается вокруг его шеи. Сил возражать, уговаривать больше нет. Он гладит Билла по холодной спине, не сдерживая слёз, которые - кажется ему, - выжгут глаза, если не выпустить их. - Да, с головней в руках. Я уже мало, что соображал и подумал, что он решил меня сжечь. Помню, как из носа хлынула кровь, и во рту стало солено. Потом уши заложило. Внезапная боль вернула в сознание – что-то огненное впилось в плечо. Помню, как вместо болевого шока начались судороги. Сначала он стоял и смотрел, но потом – это не бред, - стал целовать. Ноги, колени, живот, и… дальше я не помню. Тома колотит. Он слушает бесстрастный голос, и его колотит, как от малярийной лихорадки. Сразу вспоминаются некоторые записки, где граф в подробностях рассказывает о красивых молодых людях, которых ему случалось убивать на дуэли. Он жалел, что они были врагами, а не любовниками, и едва подавлял в себе желание коснуться их. Том чувствует мерзкую струйку холодного пота, скатывающуюся по спине. - Отвращение к мёртвым? – холодно усмехается Уильям, пытаясь встать с его колен, - Я ведь тоже не совсем живой. Тогда, вися в петле, я хоть тёплый был. Асфиксия со стояком – обычное явление. А сейчас у меня даже член холодный, но ты всё равно его хочешь. Некрофилию не напоминает? Том не даёт отстраниться. Он ненавидит, когда Билл паясничает, но другого ожидать от искалеченной психики невозможно. Слишком очевидная попытка скрыть истинные эмоции за маской цинизма. Он не собирается отвечать на бред, и грубо притягивает обратно. - Я люблю тебя, - на выдохе. Уильям замирает и даже перестаёт вырываться. А Тому от своих слов легко, словно камень упал с души. - Нельзя говорить из жалости. - Я люблю тебя! Неужели ты не знаешь, что это такое? Я люблю тебя. - Знаю. Подыхая в той долбанной петле я жалел, что не могу объясниться и сказать ему, что с ним мне не нужны никакие богатства и победы. Не нужна власть. Потому что я люблю. - Прости меня. Снова тишина. Том ждёт ответа. Ответа! Но вместо него тишина и улыбка. - Ты улыбаешься. Почему? Эллиот не знает, что делать. - Потому что сейчас я в твоих руках, - просто отвечает Уильям, целуя его брови, - Я уже с тобой. И потому ещё, что всё то – совсем не страшно. Страшно началось тогда, когда я… - Билл? - …когда я понял, что он убил меня. Том молчит. Ещё месяц назад он начал бы задавать вопросы, но не сейчас. Значение последних слов ему не нужно объяснять. Всё, что потом происходило с Гийомом Валуа стало лишь следствием. Ужасный человек, живший несколькими жизнями, на самом деле, не имел ни одной. Скрываясь под чужими, то женскими, то мужскими именами, он имел имя достойнейших королей. Отравитель, шпион и хладнокровный убийца, который прошёл ад, потому и не видел в смерти ничего особенного. Тому остаётся созерцать последствия убийства, мотивы которого не стоили жизни души. Более того – души доверившейся и любящей. - Какой престол, какая корона, какая власть сравнится с тобой? - Том… - Обладать тобой, твоей любовью… Уильям… Узнав о происхождении? Тем более! Умереть за своего короля – это ли не девиз дворянства? - Что за наивность… Король-бастард. А дворянство умирает только за деньги. Единичные примеры великой преданности рыцарей своим королям тоже имеют мотивы. Нет бескорыстия там, где есть власть и деньги. - Именно поэтому я допишу. - Ты – новый писатель, зарекомендовавший себя не так давно, чтобы сейчас спустить репутацию к чертям. - Репутация, признание, слава, деньги. Запомни, я – не он! - Но я – всего лишь труп. Уильям слишком прав, как и всегда. Том молчит. - Ты увяз в прошлом. Давно нет ни королевской власти, ни значимости монаршей милости. Да и геев в Европе не казнят давно. Что вынесет из текста твой читатель? - Ерунда. Карьера, мнение окружающих, псевдоморальные ценности, надуманное чувство долга, ради которых миллионы жертвуют Вечным - это немало. Личная драма, Уильям, искажённая чьим-то хладнокровием и ещё чьим-то неумелым пером. В земле лежат миллионы несправедливо осуждённых, но только единицы достались будущим поколениям исчадиями ада. В конце концов, каждый пишет только для себя. - Не боишься стать адвокатом дьявола? – лукаво усмехается Уильям, покручивая кончиком пальца прядь волос, - А вдруг? - Нет, - глядя на чёрный локон, на тонкий палец, на снисходительную улыбку, Том не может ответить иначе. - Утопист. - Пусть так. - Так ты хочешь меня? Не к месту вопрос, но Том кивает. Всё равно ведь бесполезно - в сон не клонит, да и вряд ли он уснёт сегодня. И здесь он вынужден признать правоту призрака – он хочет мёртвого. Так чем он лучше де Ла Фера, который вожделел к телам в агонии? … Да, одним он определённо лучше – агония души убивает его следом. - Правильно думаешь. И ты любишь меня? – вопрос как игра. - Я обожаю тебя. - Чёрт… скажи это ещё раз. - Я обожаю тебя, обожаю, обожаю… - послушно шепчет Эллиот, целуя незаживающую рану, - Обожаю. Он тянется к бескровным губам, и вновь, не чувствуя вкуса, впивается в них, кусает. Билл тихо стонет и так же безуспешно пытается ответить. Верит ли он ему, непонятно. И неважно. Важно то, что была причина всему происходящему начаться однажды в Сиэтле. Мысли оттесняются на задний план, когда под пальцами трещат нитки, и вот, под ними уже холодеет гладкая кожа. Билла Том заставляет встать, а сам опускается перед ним на колени. - Мой король, - шепчет, целуя руки. Кроме глубокого рубца на плече, точно такой же он замечает на боку и на бедре. И везде выжжена лилия. Изверг. Губы непроизвольно тянуться к каждому «клейму». Садист. За что? - Гравировка навершия кинжала была такой. Раскалил её, чтобы уничтожить доказательство своей невольной измены королю. Не принц крови, что вы! – всего лишь заклеймённая шл*ха-воровка. Эллиот скулит, как избитая дворняга - каждое слово жалит раскалённым свинцом. Будто выжигают на его теле. - Так вот, кто – тот палач-мастак. - Палач мне клялся, что влюблён. - Да будет проклят он. Эллиот прижимается губами к неживому, стонет от боли, целует хаотично. Тело быстро забывает о коитальных потребностях - просто любить его, боготворить, выцеловывать из него страдания, доказывать свою любовь и заставлять верить. Билл смотрит на него сверху, гладит по спутавшимся волосам, и Том жаждет любви из этих губ, ведь он заслуживает её больше, чем де Ла Фер – он любит! Пронзительный крик, источник которого – небо. Уильям выскальзывает из рук, обращаясь вороном, и стремглав вылетает в окно. Секунда до и секунда после. Настоящее – лишь игра воображения. Первое желание – разбить х*ров сотовый о стену. Это отец. Секунда, вдох, «принять». - Папа. - Том, - голос пугает. Чужой. Может, просто искажен помехами? - Что случилось? - Лавендер… Том спокоен. Он готов это услышать. - Она потеряла ребёнка. Считаю, тебе пора возвращаться. To be continued…