Янтарные блики на водной глади.

Сора с интересом наблюдает за очередной перепалкой между Сатору и Сугуру, лениво ковыряясь палочками в завтраке. Омлет в исполнении Сёко был вкусным, но привыкший работать на одном сахаре организм отчаянно сопротивляется приему здоровой пищи. — Если сам себе здоровье портишь — плевать! Но развить сахарный диабет на пару с кариесом у ребёнка я тебе не позволю! — рычит Гето, безуспешно пытаясь ударить верткую каланчу взятым в руки в пылу горячего спора половником. Годжо-старший без проблем уворачивается, бормочет что-то невнятное в качестве аргумента и бросает полный смятения взгляд на сестру — та в ответ лишь пожимает плечами и все-таки впихивая в рот кусочек завтрака. Сёго, сидящая за столом рядом, громко потягивает давно остывший кофе из кружки, уставившись пустым взглядом куда поверх плеча Сугуру. Сора понимает смятение брата. Да что тут говорить, она и сама чувствует себя немного не в своей тарелке. Долгие годы они с братом были предоставлены сами себе — мать их боялась, будто они были не её детьми, а, как минимум, проклятием уровня Двуликого. Отец же был заинтересован лишь в их силе. Нигде, кроме как на площадке для тренировок за домом и в спортивном зале они его толком не видели. Слуги были слугами, они не смели перечить молодым господам, безукоризненно выполняя все их прихоти и приказы. И тем страннее сейчас была чужая… забота? Неловкая, неумелая, немного кривая. Но никто ранее с таким рвением не отстаивал её правильное питание и подобающий ребёнку распорядок дня, и никто, самолично, по собственному желанию и инициативе, не готовил для неё завтрак. В душе что-то всколыхнулось, посылая по телу волны ностальгии и болезненной тоски. Когда-то давно было также. Когда-то давно… Почему она не может вспомнить? Интуиция успокаивающе урчит на периферии сознания — все правильно, так и должно быть. Пламя в груди взрывается маленьким фейверком, посылая по телу искры тепла. Сора не может сказать, что ей неприятно. Наоборот — чужое небезразличие разжигает Пламя, дарит странное чувство счастья, отчего губы едва заметно растягиваются в улыбке. И девочка знает, её брату тоже приятно — эти перепалки, когда никто не смотрит на его статус наследника, когда человеку напротив плевать на его гениальность, на его божественные глаза, когда чужие чувства и эмоции бьют искристым фонтаном без капли лжи и притворства. Но так сложно выразить собственные чувства, робкую симпатию, когда долгие годы прятался за скорлупой из надменности и самоуверенной ухмылки, когда единственный человек, перед которым не страшно открыться, подпустить ближе — такой же поломанный и неправильный. Поэтому Сатору грубит, хамит и язвит, поэтому Сора цепляет на лицо маску безразличия, окидывая всех апатичным взглядом, в то время как из груди рвется то ли радостный смех, то ли надрывный плач. Мир за пределами их золотой клетки — велик и прекрасен. Он искрит сотней оттенков, ярких и мрачных, он живет, он дышит, и, стоило только им выйти за порог кланового поместья, покинуть стены опостылевшей тюрьмы, как яростный поток захлестывает их с головой — они потеряны, испуганны, но в их душах, в их пылающих сердцах с каждым прожитым днем рождается нечто новое, непонятное, но, тем не менее, прекрасное. Сугуру все-таки умудряется стукнуть Сатору половником по лбу, от чего Годжо-старший замирает, комично разинув рот. Кожа под челкой краснеет, стремительно набухает шишка. Сора давится смешком, а Гето сверкает довольной улыбкой, не сдерживая смех. Сатору обижено хмурится и слегка сутулится, но губы его тоже дрожат. Сугуру откладывает половник в сторону и тянет несопротивляющегося одноклассника за стол. Ставит перед ним ещё одну тарелку с омлетом и протягивает палочки. Сёго оживает, потерянно моргает и неожиданно предлагает им всем после завтрака прогуляться. Сегодня выходной, так что Гето с радостью поддерживает идею. Представителям семейства Годжо остается лишь смиренно отдаться в руки воодушевленных подростков. Новые нити связи робко тянутся вперёд, оплетая, связывая крепче, чем кровные узы.