Совсем не герои

      Сузаку распахнул глаза. Дышать нечем. Чьи-то руки на шее. А ещё… как-то… мокро. Всё так медленно, лениво, тягуче… Опустил взгляд на руки: крепкие, мужские.       «Наверное, ему где-то под сорок», — проносится мысль невпопад.       Тонкие пальцы гладят кожу шеи, следуя по пути вен и артерий, а большой нежит кадык, после давит на него. Он пытается вдохнуть, ему не мешают. И вода заливает лёгкие.       Его топят.       Он совсем не борется. Бездумно смотрит на тёмный силуэт головы и туловища, нависший над ним, пока ледяная вода захватывает всё больше пространства, пока мозг умирает от нехватки кислорода. Он не мешает своему убийце, просто ждёт, что будет дальше, будто в этом утоплении есть спасение. И закрывает глаза.       Чтобы вновь открыть их и сделать судорожный вдох, подорвавшись с кровати. Чтобы схватиться за шею и оглушёно осмотреться. Чтобы до сих пор ощущать фантомные удушливые прикосновения крепких рук.       Сузаку знает, чьи это руки. Даже будучи так далеко, Стаффорд умудряется доставать его и здесь, во снах. Так давно не виделись, но так прочно засел в его сознании…       Когда они в последний раз виделись лично? На собрании?

—————

      Надев костюм и шлем-маску Зеро, Куруруги на ряду с министрами Британии и уполномоченными представителями ССШ спокойно ожидал прихода последнего члена собрания — Нанналли. Хотя вряд ли остальных можно было назвать спокойными, Блаунт вот явно недоволен обществом, в котором оказался, представители ССШ раздражены по поводу опоздания императрицы.       Дверь открывается. Но заходит не Нанналли ви Британия. Это был Стаффорд.       — Что, думали, раз не позвали, то я не приду? — злая насмешка, уверенная походка, он садится на место Нанналли.       — Это место императрицы… — неуверенное напоминание одного из ССШ.       — Сегодня это моё место, — твёрдо и зло ответил Винзенс. — Я подумал, что императрице лучше отдыхать, всё же она недавно перенесла болезнь. Мы с вами взрослые люди, можем и сами решить, тем более, она дала своё добро, — пожал плечами. — Только ради бога, побыстрее.       — Мы не будем без императрицы…       — Тогда можете уходить и не занимать наше время. Британия в таком случае откажется от идеи входа в состав ССШ, — сложил руки в замок и положил на стол, выдержав напор более двух десятков пар ошалевших глаз.       Представитель ССШ покосился на Зеро, но Сузаку никак не отреагировал, продолжая изображать из себя статую. Хотя… надо сказать, в душе Куруруги не просто промелькнуло, но прочно засело восхищение Стаффордом. Ему даже на какое-то мгновение захотелось быть таким же.       — Будто это нам…       — Да. Это вам надо. А не Британии. Послушайте, мы и так сделали столько одолжений. Поменяли приоритеты в экономике, тратим на вас время, мы терпим-терпим, но это терпение не безгранично, моё так тем более. Я напоминаю, императрица снабдила меня полномочиями, сейчас вы оскорбили Британию, но мы, так уж и быть, закроем глаза на подобное. Если отказываетесь проводить собрание, то уходите, — но представители сидели, сидели и молчали. — Отлично. Что там первое, армия? — ему протянули папку. — Спасибо, Вильям.       Сузаку прекрасно понимал, что в той папке сплошной обман. Он это понимал и молчал, улыбался, наслаждаясь тем, как Винзенс обманывает, а те, кто это поймёт, ничего не смогут доказать, только выставят себя идиотами. Можно сказать, что он наслаждается самим Стаффордом.       Глава Тайной канцелярии передал представителям ССШ копии документа. Те напряжённо всматривались в цифры, с каждой секундой, каждой новой прочитанной строчкой выражение недоумения на их лицах становилось всё более отчётливым, но на Винзенсе было всё то же абсолютное, невозмутимое спокойствие, с которым он отчитывал представителей ССШ.       Сузаку безумно хочется снять шлем и посмотреть на Стаффорда своими глазами, а не через призму маски. Его сердце периодически бьётся чаще, а ладони нервно сжимаются, если бы не чёрные перчатки, то он, наверное, содрал бы себе кожу.       Винзенс поворачивается и смотрит своими бледно-голубыми колючими глазами прямо на него. Взгляд царапает душу, внутри него хлещет фонтан крови, кровь кипит, бурлит, она безумно горячая. Кровь накаливает разум до предела, пьянит его, дурманит. Он чуть не подрывается с места, чуть не срывает шлем и не кидается на Винзенса. В нём начинают борьбу два чувства: с одной стороны, хочется одобрения, поощрения Стаффорда, а с другой — хочется его убить. Кинуться на него прямо сейчас, вгрызться в шею и оторвать кусок плоти, вскрыть зубами сонную артерию, чтобы кровь фонтанировала и из него. Кинуться на него и убить как в признание. Сузаку настигают фантомные ощущения мягкости плоти и металлического привкуса. Он трясёт головой, чтобы сбросить бредовое наваждение.       «Нужно больше спать…»       Внезапно приходит осознание, что он с большей радостью убил бы не Стаффорда, а других присутствующих, представителей ССШ, к примеру, или этих министров, которые так раздражают теперь не только Винзенса.       Он пугается этого нового чувства, но всё равно… Как ребёнок, увидевший что-то впервые, он идёт за ним.

—————

      Сузаку давно ощущал себя не так. Он не ощущал себя, он был в спячке. А вместо него — отголосок Лелуша, смешанный с чем-то старым… с его давними мечтами, убеждениями. Этот симбиоз — Зеро. Но бытие Зеро оказалось тяжелее, чем он мог себе представить, и проблема не в делах, не во внешнем мире, а в его внутреннем. Просто его естество противилось всему тому, за что он должен был выступать. Инициатор не хочет, чтобы его инициатива была исполнена, как творец, возненавидевший своё творение.       Да, он спал. И его решили вывести из комы. Местный химик дал ему глоток отвара — яда, который должен убить то, чему противится Куруруги Сузаку. Он напомнил о сути. Сузаку знает, что слишком быстро и легко сдался на милость Стаффорда, он и не сопротивлялся…       Он часть старого мира. И это вполне естественно для такого, как он, ненавидеть новый. Да, он Куруруги Сузаку, осталось только выкинуть Зеро… Или он точно сойдёт с ума. Или его сведут.       Он ложится спать. Чтобы снова попасть в странный сон.

***

      Кодзуки больно хватают за запястья, скованные наручниками, и безжалостно толкают к эшафоту. Она испуганно оборачивается, видит знакомые лица: Огги, Тамаки, Нанналли, Тодо… Их точно так же толкают вперёд солдаты в серой форме, скрывшие свои лица за шлемами-масками. На груди золотыми нитями вышито всевидящее око, символ Кровавого императора. Это его личная гвардия.       Что происходит? Где она? Страх начинает расползаться от сердца к конечностям, ноги становятся ватными. Она не помнит, как сюда попала, как всё пришло к этому.       Взгляд бегает по окрестности, бешено мечется от серых фигур к простым обывателям. Вокруг люди. Лица, перекошенные в страхе или торжестве. Лица настолько живые, настолько реальные, что в голове даже нет мысли о нереальности происходящего. Такие ощущения не испытывают даже в самых страшных кошмарах. А она продолжает, как загнанный зверь, в страхе осматривать окружающий мир, пока сердце стучит всё чаще и громче.       Карен оглядывается ещё раз, смотрит вперёд себя. На высокой платформе, опираясь на перила, в белоснежных одеждах, гордо распрямив спину, стоит Кровавый император. Солнечный свет падает на его фигуру — и золотая вышивка блестит, рубины играют светом, а глаза горят огнём проклятой силы. Лелуш ви Британия не смотрит вниз, вбок, вверх. Он выше всего этого. Только перед собой, в никуда. С безразличным, отстранённым и оттого благородным выражением лица. Ему плевать на пленников, на огромную толпу народа, пришедшего посмотреть на казнь. Солнце поднимается за его спиной и жарит, как сумасшедшее.       Она смотрит на него, и уже не просто страх, а настоящий ужас заключает её в свои липкие объятия. Холодный пот прошибает её, когда она видит, как на лице императора расползается довольная улыбка, а глаза приобретают хитрый прищур. Кажется, вот-вот покажется ровный ряд зубов.       — Лелуш! — Карен кричит, в этом крике мольба, она пытается образумить своего… кого? Зеро, императора, друга, бывшего одноклассника? — Лелуш! — кричит ещё, пока её тащат к столбам, к которым привяжут, а после, по-видимому, расстреляют.       «Нет, нет, нет!»       Но не похоже, что перед ней сейчас есть кто-то, кроме Кровавого императора, который, кажется, даже не слышит её отчаянной мольбы. Ну да, откуда ему знать о таком? Не просто же так он был прозван Дьяволом-императором.       — Нет! — она пытается вырваться, но бесполезно.       Ви Британия дёргается, Кодзуки кажется, что он наконец обратил на неё внимание, но нет. Надежда, появившаяся на краткий миг, исчезает. Император оборачивается и улыбается. На платформе появляется ещё одна фигура. Лелуш за руку подводит фигуру к перилам, обводит площадь, берёт в ладони лицо, по видимости, парня и, продолжая улыбаться, что-то ему говорит.       Карен спотыкается, но её держат и не дают упасть. Она пытается рассмотреть лицо этого парня, но нормально не выходит, какое-то оно всё смазанное. Видит только его довольную улыбку и понимает, что тот смотрит на площадь, после поворачивается к Лелушу и что-то говорит, а император кивает.       Кодзуки опять вырывается, парень это замечает и жестом обращает на эту борьбу внимание императора, тот только презрительно кривится. Когда он смотрит на неё, его взгляд переполнен откровенной злобой, враждебностью. Лелуш никогда не смотрел на неё с такой ненавистью и жаждой смерти. Но вот Карен опять хватают, взгляд прерывается, её подводят к столбу.       — Лелуш! — её приковывают к столбам, металл холодом жжёт тело.       Почему всё так… вязко? Она не может нормально соображать, будто её контузило. Что вообще происходит? Почему Лелуш хочет их убить? Кто это с ним? Она силится вспомнить хоть что-то, но безрезультатно.       «Может, гиасс? Но почему, Лелуш? Ведь «Реквием по Зеро»…»       Её друзей подводят к таким же серым столбам и приковывают. Они все испуганно смотрят друг на друга. С одним и тем же набором вопросов в глазах.       Солдаты становятся напротив, наводят на них автоматы.       Становится так страшно. До безумия. Её сердце бешено стучит, она пытается сломать железные оковы, но не выходит. Кричит. Так не хочет умирать. И Карен понимает, что Зеро не придёт, никто их не спасёт. Потому что Куруруги в чёрном костюме Нулевого рыцаря тоже появляется рядом с Лелушем и смотрит сначала шокировано, а после каким-то заинтересованным и даже жадным взглядом пожирает происходящее на площади. Он цепляется за перила, наваливается на них, по его взгляду, переполненному сплошным нетерпением, становится ясно, что заступаться ни за кого Нулевой рыцарь не собирается. А только ждёт зрелища. Лелуш улыбается в стороне, наблюдая за Сузаку. А вот его спутнику, как и Куруруги, похоже, куда интереснее происходящее на площади. На лице рыцаря расползается жуткая, торжествующая улыбка безумца.       — Сузаку!       Куруруги в отличие от Лелуша обращает на неё внимание. Весь он вздрагивает и пугается.       Горячий металл въедается в тело. Боль пронзает её всю, она кричит.       И просыпается с жутким криком. В комнату никто не вбегает. Раньше-то, когда ещё Япония была колонией Британии, она, будучи внебрачной дочерью британского аристократа, жила в особняке, и к ней прибегала служанка. Но теперь… Она одна в квартире. И с последствием кошмара — мокрой от пота пижамой, простынёй и пересушенным горлом — справляться приходится тоже одной.       Иногда ей снилась та неудавшаяся казнь. Иногда это был просто повтор реальных событий, иногда Зеро не появлялся и император действительно убивал всех, а иногда Лелуш убивал и Зеро. Но всё это — страхи, основанные на прошлом. Так почему Сузаку был в её сне таким? И кто этот второй человек, чьего лица она не смогла разобрать? Сон настолько странный… реалистичный и нет одновременно.       Может, стоит поговорить об этом с Сузаку?       «Нет, — одёрнула она себя. — Говорят же, сны — это голос подсознания… С Сузаку что-то не так? Гиасс?»       Что же, если с Куруруги действительно что-то не так, то, возможно, он не говорит ей всей правды (если вообще говорит её).       «Лелуш… там был Лелуш… Сузаку, неужели?..»

***

      Стаффорд в приподнятом расположении духа прогуливался по огромной оранжерее императорского дворца Авалона. Цитрусовые росли чуть дальше, но их ненавязчивый и приятный запах укоренился в каждом уголке помещения. Винзенсу даже захотелось апельсин (потому что в основном им и пахло). К сожалению, его одиночество было прервано, причём совсем нежелательным лицом.       — Добрый день, — низкий голос нынешнего Первого рыцаря — Óберона Региса — неприятно действовал на нервы главы Тайной канцелярии.       Винзенс раздражённо приподнял брови и сжал губы, пока стоял спиной к рыцарю, сделал глубокий вдох и натянул на лицо улыбку.       — Добрый, сэр Регис, — Стаффорд повернулся и впился взглядом холодных, жестоких глаз в Оберона. — Вам нравятся растения? Не замечал у Вас раньше тяги здесь бывать.       — Не буду юлить, я пришёл из-за Вас.       Выражение лица Винзенса так и кричало: «Как неожиданно!», — в саркастической манере, разумеется.       — И что же Вы хотели?       «Скорее всего, он пришёл из-за Готтвальда».       — Вот скажите, Вам меня мало? — не тонкие, но и не пухлые губы растянулись в улыбке, а тёмные, почти чёрные глаза недобро сощурились.       Первый рыцарь сложил руки на груди, и его массивная фигура (которая, впрочем, уступала фигуре того же Джеремии) опёрлась о дерево. Винзенс уже давно заметил некоторое сходство между прошлым и нынешним Первыми рыцарями: оба были одного возраста, оба довольно внушительной комплекции, а ещё оба были преданы своим правителям. Джеремия был готов кидаться под пули за Лелуша, а Оберон — за Нанналли. Причём, откуда такая преданность у последнего, Винзенс понять так и не смог, что ещё больше подстёгивало его узнать правду, а отговорку Региса в духе клятв и так далее он не принимал, что эти клятвы? Так… пустые фразы. Сколько он — глава Тайной канцелярии — видел предательств, хотя были принесены все возможные клятвы… Стаффорд мог спихнуть преданность на то, что только при Нанналли Оберон стал Первым рыцарем, но ведь он сам несколько раз намекал Регису о том, что этот титул можно будет и сохранить в случае смены правителя (и он ничуть не лукавил!). Регис понял эти намёки (всё-таки в рыцари идиотов не берут) и воспринял всё в штыки. Ну а после началась их вражда с Регисами.       — Что Вы на меня так смотрите? — отреагировал на пристальный, но какой-то безучастный взгляд Стаффорда, хоть тот и улыбался. — У меня что-то в волосах застряло? — рыцарь поднял густую бровь и зарылся в пышную шевелюру чёрных волос.       «Будешь продолжать в том же духе — там пуля застрянет…» — подумал Винзенс и тут же отмёл эту идею, лучше отравить.       — Нет.       Первый рыцарь был главной занозой в заднице для Стаффорда, он был способен создать куда больше проблем, чем та же Корнелия с её рыцарем — Гилфордом. За этим Обероном стоял весьма могущественный род, представители которого не были лишены титулов, бизнеса и жизни при Лелуше. И, разумеется, эта старая аристократия ненавидела как прошлого императора (который пусть их лично и не трогал, но его вмешательство в жизнь других фамилий знатно подпортило жизнь Регисам), так и новую аристократию и подчинённых Лелуша. А ещё два министра находились на своих постах благодаря Оберону… и разумеется, они были его родственниками. Стаффорд до сих пор скрипел зубами по этому поводу. Но герцог Регис — отец Оберона — был человеком со связями, образовал целую коалицию, с которой Винзенсу приходилось регулярно бороться. Об этой конфронтации все знали, и пока что Стаффорд усиленно думал, как избавиться от этих Регисов, чтобы подозрения, если и пали на него, то были беспочвенны. Будь у власти Лелуш, всё было бы проще, ему бы и слова никто не сказал.       — Вы поняли о чём я? — Оберон улыбался.       — Не совсем, — бессовестно соврал Стаффорд.       Рыцарь вздохнул и нахмурился, брезгливо уставившись на мужчину. Стаффорду это очень не нравилось, но он продолжал улыбаться, просто представлял, как засунет этого доёбщ… приставучего человека в камеру пыток, когда план будет исполнен. И пока рыцарь бесился, Винзенс отвёл взгляд и повернулся к Регису боком. Гордо держа голову, он разглядывал белые розы.       — Что вчера здесь делал Готтвальд?       — Джеремия? — Винзенс удивился так, будто у него спрашивали что-то странное. — Он мне приглашение на свадьбу принёс, я же дома почти не бываю. И насколько я помню, Джеремии не было запрещено здесь появляться.       — Да, это недочёт. Ваш недочёт как того, кто обеспечивает безопасность империи.       — С чего это? Джеремия Готтвальд — национальный герой Британии, разве здесь есть какая-то опасность?       — Вот оно как. Общество бывшего Первого рыцаря Вам импонирует больше, чем моё. Интересно почему?       Наконец, сквозь холодную пелену голубых глаз прорвалось неприкрытое презрение, Винзенс уже не улыбался, а скалился. И он вкрадчиво, тихо пояснил:       — Потому что у Джеремии Готтвальда есть член, причём большой. А мне нравятся мужчины с большими членами. А что там у Вас в штанах… — он кинул быстрый взгляд на пах рыцаря, — я не знаю, — посмотрел чётко в глаза и жёстко улыбнулся.       Оберон тупо хлопал глазами, он, как истукан, смотрел на Стаффорда. Затем его лицо скривилось в ярости, и он кинулся на Винзенса. Тот еле успел увернуться, разумеется, злить столь вспыльчивую персону не стоило… но он не смог удержаться. Такая вот небольшая месть делала его жизнь краше и хоть немного компенсировала потраченные на этого Региса нервы. Впрочем, Оберон заставил себя успокоиться, и только ненавидящий взгляд и тяжёлое дыхание напоминали о вспышке гнева.       — Если хотите оказаться на месте Готтвальда, докажите, что сил хватает, — Стаффорд улыбнулся, как улыбаются победители, развернулся на пятках и, сложив руки за спиной, быстро зашагал прочь, давая понять, что разговор окончен.       — Смотри, как бы однажды причиной твоей смерти не стали террористы… — пробормотал на грани слышимости злющий рыцарь, однако Винзенс с его прекрасным слухом это услышал.       «Разговор ни о чём, только время зря потратил, — фыркнул глава Тайной канцелярии, а затем просиял и кровожадно улыбнулся. — Точно! Боже, Оберон, какой же ты идиот. Сам подал мне идею, как от тебя избавиться… Первый рыцарь», — он даже прыснул, вдыхая запах апельсинов и наблюдая, как в искусственном пруду плавали золотые рыбки.       Всё-таки правду говорят: «Язык мой — враг мой». И кому как не главе Тайной канцелярии знать это?

***

      — Что это? — не понял ди Рейзел, смотря на огромную пластиковую разноцветную коробку.       — Сегодня день Святого Валентина, — напомнила высокая девушка с пышными формами, член студсовета, судя по значку на груди.       — И? Я что, на купидона похож? — он принялся дальше насиловать коробку из-под сока, сжимая её и через трубочку сёрбая остатки жидкости, что сопровождалось отвратительным звуком. Кадис именно что жевал пластиковую трубочку. При этом всём ощущался пристальный взгляд ди Рейзела, и создавалось такое впечатление, будто это он тебя вот так кровожадно сжимает и перемалывает зубами.       — Валентинку ты кидать не будешь? Даже Тоду?       Аура вокруг ди Рейзела из нейтральной стала трансформироваться во враждебную. В общении с ди Рейзелом была тонкая, почти незаметная грань, но переходить её было нельзя. И лучше бы этой девке поставить ногу обратно, за черту. Он молчал. И чем дольше молчал, тем сильнее накручивался, тем сильнее накаливался воздух вокруг.       — Нет, — резко и злобно, совсем не своим вечно сладким и приятным баритоном, а грубым рыком отрезал.       Девушка испуганно отшатнулась и буквально отбежала от него, что-то пролепетав напоследок.       В конце концов, если бы он хотел подарить кому-нибудь эту бумажку, то он бы лично отдал её в руки. У него хватает смелости. К тому же… где гарантия, что его чувства не станут достоянием общественности? За свою не очень-то и долгую, но насыщенную и наполненную поучительными уроками жизнь, он усвоил одно: доверять нужно очень не многим. Нет, Тоду он, разумеется, доверяет, просто кидать что-то такое в какую-то коробку, где каждый желающий может… Да и вообще, он лучше что-нибудь вкусное приготовить, шоколадный торт, к примеру, пользы побольше будет.       — Что, твоё сердце совсем пустое? — послышалась насмешка, голос Рузенкрейц. — Или Элайджа не заслуживает даже этого? Он же так старается…       «Ещё одна… Может, мне всё-таки нужно было тебя убить?» — поморщился, благо, из-за очков этого не было видно.       — Тебе лучше замолчать, Эмили, — его голос обманчиво спокоен, он даже не смотрит на девушку, так и стоит к ней спиной. — Лучше замолчи.       Ди Рейзел не шипел, но в этом совете и мягком обращении было больше толку, чем в угрозах. Рузенкрейц и впрямь замолчала, внимательно следя за напряжённой фигурой одноклассника, который, очевидно, еле сдерживался.       Похоже, сегодня он будет долго гулять по Сибуи. Хорошо, что пятница. Может быть, даже Элайджа с ним пойдёт, если захочет, конечно, а то он не уверен, что прогулкам тот не предпочтёт сон. Он улыбнулся. Всё-таки ночные прогулки здорово так снимают напряжение!       — С вишней не было, взял с шоколадом, — вырвал из размышлений счастливый тон объекта его раздумий.       Элайджа улыбался. Его глаза сверкали, чуть ли не искрились. Тод держал в руке булку и протягивал её ему.       — А, спасибо, — вид счастья поселил такое же счастье и умиротворение в его душе.       — Что-то случилось? — и всё равно мгновения смятения не скрылись от Элайджи.       — Ничего важного. Хотели, чтобы я кому-то валентинку кинул.       — И… кому?       Лелуш буквально услышал скрип зубов.       «Да что ж ты такой ревнивый?»       — Тебе, — собеседник откусил булку и явно довольно рассматривал картину удивления на лице парня. — Но я отказался. Думаю, лучше я тебе медведя куплю, его хотя бы обнимать можно, ты же любишь обниматься во сне. Или торт испеку.       Элайджа молчал. Это было молчание то ли из-за шока, то ли из-за смущения, то ли из-за всего вместе.       — Хотя зачем тебе медведь? — вернулся к размышлениям и отвернулся. — Обычно же я… Нет, если хочешь, то я куплю тебе медведя. Огромного такого, мягкого…       — Я… Вы… — Тод невнятно забормотал, а мочки его ушей начали не просто краснеть, а превосходить красный в своей яркости и насыщенности. — Вы хотите сделать мне подарок? — тихо и спешно прошептал.       — Ну да.       — Из-за… праздника?       — Я же целовал тебя, думаю, это логично. Хочешь ещё раз поцелую? — и в подтверждение своей готовности сложил губы бантиком.       Лучше бы он этого не делал. Элайджа и так явно был не в лучшем состоянии от подобных слов. Но после последней фразы создалось такое впечатление, что парень вот-вот откинется. А умирать Тоду нельзя. Вообще нельзя. Поэтому Лелуш тут же прекратил это баловство. Похоже, Тод действительно до сих пор не мог поверить, что достоин чего-то подобного…       С минуту они сидели в тишине, старательно делая вид, что ничего не было, и изучая доску.       — Чё пялитесь? — Эмили недовольно скривилась.       — Сато надоел. Отрывается на мне за обиды всего народа… — ди Рейзел продолжал упорно смотреть на Рузенкрейц, не обращая внимания на её недовольство, впрочем, Тод делал то же самое.       Так они и сидели, закинув ногу на ногу, сложив руки в замок и тупо пялясь на Рузенкрейц, как на картину.       — Это точно хорошая идея?       — Ты про реферат или про то, что сейчас мы бесим Рузенкрейц?       — Я про всё.       — Мне плевать. Это же просто безобидная игра, кто поймёт?       — Сато?       — И что он сделает? — ди Рейзел показал ряд белоснежных зубов, одновременно с этим в его душе расцвела радость от вида в край рассерженной Эмили, которая, кажется, идёт к ним, чтобы удавить.       — Чё пялитесь? — повторила злющая Рузенкерейц и уже нависала над ними.       В какой-то момент Тод тоже начал улыбаться. Эмили ещё сильнее раздражалась, он ещё шире улыбался. В конце концов Тод и его спутник заржали.       — Дебилы, — девушка вздёрнула нос и гордо ушла.       — Всё равно мне кажется, что когда Сато говорил про вольную тему реферата, то имел он в виду совсем не то…       — Зато смешно будет. Представь их лица, когда они узнают, — он улыбнулся, — но будет уже поздно.       Лелуш почувствовал на себе пристальный, но довольный взгляд, Тод улыбался и щурился. Затем это ощущение пропало — Элайджа отвернулся и принялся думать о чём-то своём.       — У меня хороший реферат, лучше, чем у тебя, — к чему-то сказанул Лелуш, а Элайджа обиженно уставился на него.       — Нормальная у меня тема. Великая депрессия — важный этап в истории.       Лелуш хмыкнул.       — Всё равно у меня интереснее, — Лелуш сложил руки на груди.       В класс снова зашли. Снова с разукрашенной коробкой, только другой, в общем-то и ученик другой был. Парень в очках — тот самый, который невольно помог им сбежать с уроков, — открыл коробку, порылся в валентинках, похмыкал с каменным выражением лица, в какой-то момент его бровь полезла вверх, и он кинул взгляд на двух британцев.       — Тод, надо же, кто-то тебя любит, — очкастый подошёл, положил крупное сердце на стол. — Поразительно, — он ещё раз фыркнул и ушёл.       А Элайджа едва только повернулся в сторону ди Рейзела, как увидел своё отражение в чёрных стёклах очков в сантиметре перед его лицом, а губы спутника недовольно скривились:       — Ну и кто это?       — Что?       — Когда себе поклонничка успел завести, а? — недовольства и даже злобы в тоне было не занимать.       Тод неуверенно пожал плечами, как-то испуганно смотря на чёрные очки.       — Дай сюда, — валентинку если и хотели помять или порвать, то сдержались. — Если не скажешь мне, кто это написал, я сам найду.       — Я не знаю… — неуверенно пробормотал Элайджа.       Ди Рейзел выругался и вылетел из класса, прихватив валентинку, явно собираясь догнать того очкарика.       Стоило Кадису уйти, как Тод подло улыбнулся. Пусть побегает… Не хочет он ему валентинки делать, ну что ж, ему всегда может сделать их кто-то другой… он сам, например. В любом случае… Он полез в портфель, достал оттуда реферат, покачал головой и спрятал у себя, положив в портфель листы совершенно иного содержания. Нечего посторонним людям знать планы императора Британии по захвату мира. Это ж надо додуматься! Порой Лелуш был таким придурком…       «Поиграть ему захотелось… Ну иди поищи, поиграй».       Нет, настоящий реферат надо уничтожить. Он осмотрелся, вроде никто не смотрит. Спрятал листы под пиджаком и пошёл в туалет. Можно порвать и смыть. А можно сжечь, это надёжнее.       «Хотя нет, чтобы сжечь, нужно на крышу, а она закрыта сейчас. С другой стороны, есть же те, кто любит смолить в туалете, можно на них спихнуть… И не отмоются. Вот и отлично».       Зашёл в кабинку, достал зажигалку из кармана, вытащил листы из-за пазухи и зачем-то наспех пролистал их. Как оказалось, не зря.       «Не думай, что я ничего не знаю, мой Тод», — гласили строчки, написанные карандашом.       Элайджа усмехнулся, покачал головой.       — Ну и пусть знает…       И поджёг бумагу. Пепел посыпался в унитаз.       Ему не было особого дела до того, как Лелуш догадался о его плане. Главное, что Лелуш согласился играть по его правилам, а как картинно разозлился, он даже почти поверил…       Элайджа вернулся в класс, где его уже, кажется, ждали.       — Ну как, есть успехи? — впервые в тоне Элайджи появилась насмешка при общении с господином.       — Нет, неуловимый этот твой поклонник… А ты где был? — опомнился ди Рейзел. — Неужто на свиданку бегал, пока меня не было?       — Я бегал в туалет.       — А где доказательства?       — А я их смыл.       — Умно.       Элайджа закивал.       Возвращаясь к теме проекта… Тод так и не понял, почему его реферат плохой, если писал про Великую депрессию. А главное как! Так расплывчато написать выводы и своё мнение в огромном объёме… воистину талант! Он очень гордился собой.       — Ещё три урока и домой! — Тод потянулся и зевнул.       На телефон Лелуша пришло СМС.       — Пойдём, это нельзя пропускать.       — Что?       — Ну ты же помнишь, что наших… отцов сюда вызвали? — он засмеялся. — Из-за вальса, — уточнил, а то их отцов на самом деле грозились вызвать при любом удобном случае, правда, никто пока что не решался, но всё происходит впервые. — Ну ты прикинь Валентайна… — засмеялся, — папаша!       Тод улыбнулся и вскоре тоже затрясся, пытаясь сдержать смех. Вид Валентайна, выслушивающего претензии по поводу «сына», всплывал в его сознании и порождал невиданное веселье. Наверное, герцог хочет удавить своего «сынка». Хотя Элайджа был уверен, что его собственный отец испытывает схожие чувства. Немудрено, чтобы такие важные персоны и заявлялись сюда… из-за жалобы на наследников…       — Всё-всё, идём, фух.       Лелуш подошёл к окну. Прямо перед входом красовался чёрный автомобиль премиум класса. Валентайн крутил что-то в руке — по всей видимости игрался с ключами от автомобиля, а Алестеир снял очки и кинул их в карман пальто. И если последний выглядел уставшим, то ди Рейзел презрительно кривился, осматривая здание, пока не наткнулся на своего «сыночка», лыбящегося через окно второго этажа. Ди Рейзел-младший тут же отошёл, боясь, что ещё чуть-чуть — и Валентайн швырнёт ботинок в окно.       В конце концов они пошли к главному входу в академию — нельзя было пропустить эту картину под названием «Явление Христа народу».       Если бы взглядом можно было убивать, то герцог ди Рейзел был бы серийным убийцей, а граф Тод — его сообщником. Только Алестеир ещё едва заметно недобро улыбался.       — Ах, папочка! — Кадис кинулся к Валентайну, мужчина только поморщился, стоило ему это услышать и, более того, почувствовать навязчивые и лживые объятия.       Ди Рейзел-старший натянуто улыбнулся, обнял в ответ, наклонился (он был на голову выше Лелуша) и прошептал:       — Почему я всё ещё должен быть Вашим отцом?       — А почему ты должен быть моим премьером, когда я вернусь на трон?       — Да, сынок? — Валентайн улыбнулся во все тридцать два зуба. — Что произошло?       — Я, наверное, тебя отвлёк от работы… — Кадис манерно опустил голову и покрутил носком туфли.       — Ну что ты… миллионные сделки могут подождать. Ты же мой сын, — герцог продолжал улыбаться. — Что случилось? — наклонил голову вбок, явно силясь не прибить сынка.       — Я хочу танцевать вальс с Элайджей, — Кадис говорил очень тихо, и по мере произнесения слов во взгляде Валентайна читалось всё более отчётливое желание убивать, — а мне запрещают… Вот… А я без него не буду.       «Падла», — это всё, на что был способен мозг Валентайна в данный момент, всё внимание было уделено тому, как бы не убить тут Лелуша (и не важно, что он бессмертный).       — Вот оно как… — ди Рейзел насилу улыбался, нашёл взглядом классного руководителя двух негодяев. — Добрый день, господин Сато, — он кивнул мужчине.       — Добрый день, — Бенджийро Сато уставшим взглядом осмотрел герцога и графа.       Честно говоря, Алестеир так устал от депрессии сына, что был готов простить ему что угодно и сделать всё для того, чтобы тот был счастлив. Поэтому, похоже, им с ди Рейзелом придётся сражаться до самого конца, раз уж их вызвали по такому вопросу…       — Почему Вы не использовали на них гиасс, — прошептал на ухо Лелушу граф, когда они уже шли по коридорам.       — Потому что не они занимаются выбором партнёров, а хореограф, я его даже не видел. Сато сказал, что тот потребовал вас, стоило ему только заикнуться о подобном.       — Будто найти этого хореографа — проблема, — ядовито заметил герцог.       — Я вообще-то не знал, что всё так будет, — Лелуш пожал плечами и прошёл вперёд к Тоду.       Они шли впереди своих отцов: Элайджа перед Алестеиром, Кадис перед Валентайном. Даже застыли в одинаковых позах, как герцог наклонился к уху друга, так и Кадис наклонился к Элайдже.       — Прям сыновья своих отцов, — услышал Тод от кого-то, пока они шли.       — Постараемся по-хорошему, но если не захотят, то я заставлю их хотеть, — кратко описал ближайшее будущее Лелуш.       — Господин…       — Да?       — Пообещайте мне кое-что, пожалуйста.       Лелуш долго думал, и чем дольше становилось его молчание, тем напряжённее был Тод.       — Хорошо, — наконец ответил ви Британия. — Что ты хотел?       — Сегодня Вы мне расскажете хотя бы часть того, что скрываете.       Лелуш остановился, оглушённый. Такого он не ожидал. Особенно от Элайджи.       Сопротивляться было бесполезно. Не только из-за данного слова, но и из-за того, что об этом просил Тод.       — Спросишь, о чём захочешь. Я не буду тебя ограничивать, — он закрыл глаза (и пусть этого никто не видел), по его лицу пробежалась судорога. — Всё, что захочешь…       Дверь в кабинет директора открылась, и они все вошли внутрь.       Разговор отцов и директора с хореографом перестал быть интересным Лелушу уже после приветствий. Он незаметно отошёл и стал рассматривать какие-то кубки, стоявшие на полках за стеклянными дверцами шкафа. Очевидно, обновлённая академия Эшфорд уже успела поучаствовать во многих соревнованиях. Названия соревнований, написанные на позолоченных табличках, ничего ему не говорили. Может, это потому, что он благополучно проспал всё то время, или же потому, что спорт — это не про него.       — Я всё понимаю, но запрещать такое… — услышал кусок диалога, говорил Валентайн.       — Дело не в том, что мы запрещаем что-то, а то, что Вашему сыну до сих пор всё сходило с рук.       — Например? — тяжёлый взгляд и холодный тон герцога был не для слабонервных.       — Регулярно доводит учащихся до истерики!       — Это было всего-то два раза. И то, Рузенкрейц сама виновата. Я ведь сказал, что не буду просто так терпеть её нападки, — вмешался сам объект разговора. — Я не бросаю слова на ветер.       — Лучше бы Вы попридержали свой нрав при себе.       — С чего это мой сын должен подобное терпеть? — от Валентайна повеяло эманацией крайнего недовольства.       — Знаете, господин директор, я слишком долго позволял окружающим вытирать о меня ноги. И почему-то, когда пришёл час расплаты… они назвали меня злодеем, хотя я всего лишь возвращал долг. Я вижу, ничего не меняется. Я не жертва, нет, я предпочитаю меняться ролями с охотником, — он приподнял кубок, который стоял на столе директора. — Та первая девушка была просто чересчур впечатлительной. Это была моя оплошность, я уже и забыл, какими ранимыми могут быть обыватели, — говорил это безэмоционально, поставил кубок на место и вздохнул.       — Сядьте на место, — директор кинул взгляд на стул, — и не трогайте ничего, что Вам не принадлежит.       — Насколько я помню, оно и Вам не принадлежит.       — Сядьте на место.       — Я Вам, кажется, ещё этого не говорил, но…       Сато забегал взглядом по комнате. Классный руководитель ещё утром просил директора воздержаться от приказной интонации и чуть ли не умолял отнестись к ди Рейзелу и Тоду лояльно, но едва ли это сработало. В ответ на уговоры он получил только саркастичное: «У тебя там что, Кровавый император, что ты так трясёшься?» Именно. В его классе учится Кровавый император. Сато почувствовал себя самым несчастным человеком в мире.       — …я не терплю, когда мне приказывают. Впредь воздержитесь от подобного тона.       Хореограф, очевидно, чувствовал себя не в своей тарелке, он неудобно отводил взгляд. Ей-богу, как будто чужак оказался на семейных разборках.       — Сядьте, пожалуйста, на место, — сказал вместо директора Сато. — Прошу Вас, — во взгляде его карих глаз мольба, к которой всё-таки прислушались.       — Я не понимаю, почему мы не можем быть в паре, — ди Рейзел-младший повернулся к хореографу, и тот почувствовал на себе претензионный взгляд.       — Я сомневаюсь, что это оценят те, кто будет на мероприятии, — осторожно пояснил хореограф.       — Разве? А я думал, что главный курс нового мира — это воспитание терпимости.       Хореограф поджал губы и поёжился, ощущая тяжёлый взгляд сразу нескольких глаз на себе.       — Вы же сами должны понимать, что не стоит дразнить их лишний раз, тем более Британия…       — Как раз-таки Британия весьма терпима к подобному, — оборвал хореографа Кадис. — Хотя да, откуда Вам знать, Вы же не британец…       — Господин ди Рейзел!       — Что?       — Что это за расистские высказывания?       — Это к чему сейчас было? — не понял Кадис. — Любой британец знает, что на законодательном уровне разрешены подобные отношения, — он пожал плечами. — Причём уже очень давно. А британское право является обязательным для любого гражданина Священной Британской империи. Хватит слышать в моих словах то, чего там нет. Почему-то все это очень любят, — заметил он тихо, и создалось впечатление, что он закатил глаза. — Чего вы такие удивлённые сидите? Что, не ожидали подобного от ужасной Британии? До правления мо… девяносто восьмого императора не было никакого превосходства британцев над другими нациями. А закон, о котором мы говорим, был принят ещё до него, а отменять его смысла как такового не было. К тому же, какая разница, кто стоит в паре, если у обоих ноги правильно растут и осанка хорошая, то они будут гармонично смотреться вместе. Ах да, можно придумать какой-нибудь посыл… ну Вы знаете, народ такое любит. Вам всё ещё недостаточно моих доводов? — он наклонил голову вбок и улыбнулся левым уголком губ.       — Боюсь, что нет, — твёрдо ответил хореограф. — Придётся Вам смириться.       Кадис осмотрелся и что-то для себя решил.       — Смириться? — ди Рейзел-младший произнёс это настолько удивлённым тоном, словно не знал слова «смирение». — Смешно, — сквозь холод тона просачивалось раздражение, он подошёл к двери, щёлкнул замок, присутствующие напряглись. — Весьма смешно, — его голос звучал низко, приглушённо, и тон не соответствовал сказанном. — В таком случае, — потянулся к очкам, — я объясню, почему всё будет так, как я захочу. Вот мой последний довод, — он развернулся.       Кровавые глаза впились в лица присутствующих. Алестеир и Валентайн даже не поворачивались. А Элайджа жадно всматривался в переливы и сияние алого пламени проклятой силы, бушевавшей за тончайшей прозрачной преградой. Вот-вот этот огонь вырвется наружу и пожрёт всё вокруг, выжжет сознания своих жертв дотла. Отвести взгляд от этих глаз невозможно — сознание попадает в ловушку даже без произнесения приказа. Но Тод не пытается вырваться, ему хочется смотреть, разглядывать, представлять, как языки этого пламени охватывают всё вокруг, посреди пожарища видны размытые фигуры. Он не знал, что это такое, видел подобное во второй раз, но всё так же думал, что это безумно красиво.       Сато, директор и хореограф тоже попали в эту ловушку. Только на их лица не восхищение или блаженство, а настоящий ужас. Перед ними — настоящий кошмар этого мира.       Лелуш подходит к Тоду, намерено разрывает с ним зрительный контакт, становясь к нему спиной.       Губы директора дрожат, но ни один звук не может вырваться из его горла. Таков был гиасс Лелуша. Воля его жертв становилась ничем, даже когда приказ ещё не озвучен. Сопротивляться просто бесполезно.       — Вы будете делать то, что я прикажу.       Его низкий, бархатный голос окутывает, как пелена. Будто ложишься спать в мягкую кровать с чистым бельём после тяжелейшего дня.       Гиасс — это страшная сила. Но среди всех возможных её проявлений способность внушить свою волю, уничтожить часть личности человека (а то и всю её) — самая ужасная. И именно из-за неё мир до сих пор пожинает результаты правления Кровавого императора.       — Главное, чтобы они не стали, как те фанатики из «Священного гласа», — заметил Валентайн и встал с места. — А ведь когда-то они были Вашей личной гвардией… — задумался герцог.       — Теперь они не больше, чем сошедшие с ума люди, — Лелуш отвёл взгляд. — И не более.       — Это результат Вашей силы. Она выжгла в них их самих. Теперь они и правда ни на что не способны, кроме как совершать теракты во славу Британии и Вас.       — Даже из этого можно извлечь пользу, — ви Британия жестоко улыбнулся. — Хорошо, что ты про них вспомнил, — он моргнул — и сила исчезла, теперь глаза были привычного аметистового цвета. — От них нужно будет избавиться. Фанатики — это всё-таки в большей степени беды, чем польза. Ладно, идите, я с этими разберусь, — кивнул на троих мужчин. — Элайджа, ты-то куда? — не понял Лелуш, когда парень встал.       — Я-я… ну… — Тод не был уверен, что ему можно было вообще наблюдать подобное.       Валентайн и Алестеир предпочли уйти оттуда как можно быстрее.       — Хорошо, что тут камер нет. А то по всей академии висят… — экс-император вздохнул и повернулся к классному руководителю. — Полагаю, заставлять Вас забыть о моей личности — это, по меньшей мере, глупо да и бесчестно, — он прыснул на своих же словах — забавно слышать о чести от Кровавого императора. — Вы всё равно сделаете те же выводы, а умных людей я уважаю… Поэтому давайте просто обойдёмся без неудобных вопросов. Вы не будете спрашивать про это, — указал на глаза, — и то, что я сделал с вами. Можете идти.       Сато пошёл к выходу, по его глазам было понятно, что он прекрасно всё осознаёт, только бороться с силой императора не может.       — И ведите себя, как обычно. Не бойтесь, я с ними ничего не сделаю.       Классный руководитель вышел из кабинета директора.       — А вы, — он посмотрел на директора и хореографа, — сделаете следующее. Во-первых, вы оба забудете о моей настоящей личности и будете продолжать считать меня Кадисом Эстрамой ди Рейзелом, сыном британского герцога. Во-вторых, вы забудете и о моей силе. В-третьих, когда дело будет касаться сегодняшней нашей беседы, вы будете говорить, что просто обсуждали вальс и что мы все пришли к соглашению, это вы и будете помнить. Соглашение же заключается в том, что ди Рейзел и Тод танцуют вместе. Это четвертый пункт, — он надел очки на себя. — На этом пока что мои приказы окончены.       Красная кайма вспыхнула вокруг радужек глаз мужчин и тут же потухла.       — Господин ди Рейзел, Вы что-то хотели? — удивился директор, словно и не было ничего до этого.       — Нет, я просто задумался. Спасибо за понимание. Пойдём, — он искренне и радостно улыбнулся Элайдже.

***

      Очередной день, очередной труп. Жизнь Уилла уже давно свелась к трупам.       — Он целенаправленно убивает преступников? — Танигути закурил и посмотрел в небо.       — Он считает тех, кого убивает, преступниками. А то, что его мысли совпадают с нашим восприятием жертв… — Уилл пожал плечами, — просто совпадение. К тому же, кому ещё по Сибуи ночью шататься?       — Он? Ты же говорил, что их двое.       — Они… — профайлер замялся и отвёл взгляд, посмотрел вверх и вправо, — их нельзя рассматривать по отдельности, считай, что это одно целое. Не будь их двое, не было бы жертв.       — Супруги-убийцы? — Даичи хмыкнул. — А что? Муж и жена — одна сатана… — на этих словах японец заметил, как Уилл задумался и передёрнул плечами. — Преступления совершаются по пятницам и субботам.       — Значит, убийцы либо работают, либо… учатся.       — Школьники? Ты чего, Уилл? — Танигути фыркнул, но замолчал, он прекрасно знал, что крыша едет не только у взрослых. — Если и учатся где-то, то достаточно взрослые, чтобы о них не спохватились родители. Или об одном из них. Может, они разного возраста…       — Или родители доверяют своего ребёнка второму. Или оба ребёнка якобы друг у друга на ночёвке, ну или у кого-нибудь другого.       — И хватило же смелости убивать… и не просто убивать, а мучить перед смертью.       — Это плата за невежество. Он считает себя выше других… считает себя необычным.       — Нет, ну это понятно, — указал на труп, — я бы тоже был необычным, если бы такое делал.       — Нет. У него есть повод для таких мыслей. Он либо лучший в чём-то… может быть, он лучший ученик или успешный менеджер, либо он считает себя выше других по праву рождения.       — Уилл, не обижайся, но многие британцы считали и, наверное, до сих пор считают себя лучше других только потому, что они по крови британцы.       — Он убивал и британцев. Нет, он кто-то из… голубых кровей, может быть. Или чересчур богатый. Или что-то другое. Но они его боятся. Везде запах страха.       — Он их убивал, конечно, они…       — Да нет. У страха тоже разные запахи, — Уилл снял очки и потёр переносицу. — На одном из мест преступлений… я тебе не говорил… там были ещё люди. Но он их не убил. Куда-то увёл, но не убил, по крайней мере, не тогда. Они… — запнулся, — их страх… — вздохнул, — я не знаю, как объяснить. Боялись не только потому, что он на их глазах убил. Они будто знали его. И у него не лучшая слава. Я слышал запах мести.       — Нужно будет проверить списки пропавших.       — Не думаю, что это поможет. Почему-то мне кажется, что он их не убил и нигде не держит, я не слышал желания этого делать. Я слышал связь, вряд ли бы он стал трогать тех, с кем как-то связан. Хотя… — в очередной раз пожал плечами и надел очки. — В Сибуи почти нет камер, он знает, где они расположены. Ты сам видел, как на записях жертвы заворачивали за угол, где нет камер и где он их ждал. Он весьма умен, — Уилл подошёл к трупу и присел. — Чёрт… как же я раньше не увидел? — мужчина пристально посмотрел на щёку: под слоем запёкшейся крови, непозволявшей издалека увидеть скрытое под ней, виднелся разрез в виде латинской буквы.       — «V»? — Уилл нахмурился.       — Больше похоже на «W», смотри, тут есть некоторое продолжение… — стёр салфеткой кровь, и правда, лёгкая царапина, но всё же заметная. — Если тебя ударили по левой щеке, подставь правую, — внезапно сказанул Танигути.       — Только он для удара подставляет щёку недругов. Он знает о расследовании, и решил поиграть с нами, — указал на щёку, — буква наверняка либо из имени, либо фамилии.       — Да ещё как вырезана, какие петли… хотя это продолжение такое рваное и прямое…       — И наверняка жертва была жива, пока он это делал.       — Экспертиза покажет, — отмахнулся Танигути. — Он чересчур самоуверен в себе.       — Гордыня и правда из него так и плещет… — пробормотал Уилл и отвернулся, сощурился. — Будут ещё. Он любит шоу, — указал на труп, — теперь он хочет сделать его интереснее.       — Типа закрутить сюжет?       — Да. Добавить острых ощущений. Он приближает нас к себе, чтобы было интереснее, теперь это не просто расплата, но и прятки…       — А он азартный, — нервно хихикнул Танигути.       — Не то слово. Давай поиграем.       — Что?       — Если он решил поиграть в прятки, то ищем мы. Можем погулять по Сибуи в пятницу и субботу.       — Уилл, — Даичи нахмурился и передёрнул плечами, — не думаю, что это хорошая идея. Нас тут и убить могут.       — С появлением этого преступники перестали спокойно гулять по ночам. И поверь, они тоже заметили, что происходят эти убийства по пятницам и субботам. Быть расчленёнными или просто долго подыхать им не хочется, им в принципе умирать не хочется. Может, нас примут за эту парочку? Если я, конечно, не ошибся, и их действительно двое, — британец улыбнулся и осмотрелся, хитро сощурившись.       — А эти двое?       — Не думаю, что нас убьют. Это же прятки. За нами будут наблюдать или нас не увидят.       — Он может и не заявиться.       — Мы можем прийти ещё. Как и он… они. Может быть, это поможет продвижению дела, — Уилл, едва заметно повернув голову через плечо, кинул взгляд на Танигути.       — Хорошо.       Профайлер сел в свою машину и улыбнулся, пока глаза хитро блестели. Охота началась.

***

      Вот уже двадцать минут они прогуливают урок. Вернее не они… Где пропадал учитель английского, как-то никого не волновало. Ходит и ходит, бог с ним. У учеников всегда найдётся, чем заняться. Сейчас вот они, к примеру, решили обсудить нынешнюю императрицу Британии:       — Не завидую я ей, — хмыкнул ди Рейзел, рассматривая идеальный маникюр на изящных пальцах. — Не хотел бы оказаться на её месте…       — Не бреши, — его одноклассник-японец, — кто не хотел бы править Британией?       — Разве я это сказал? Я просто сказал, что не завидую нынешней императрице. Её ожидает весьма печальная участь: не кто-то из окружения, так собственный народ с ней покончит. Ей стоило бы продвигать курс предыдущего императора, а не идти на поводу у ССШ…       — Лучше быть кровавым тираном?       — Лучше быть живым, — Кадис улыбнулся. — Удачно всё изверни — и ты уже не безумец и террорист, а национальный герой. Разве не так с Зеро?       — Зеро освобождал Японию!       — А Лелуш ви Британия завоёвывал для своей страны новые территории.       — Ещё один, — японец фыркнул. — Кровавый император убивал всех, кто не был с ним согласен.       — Какое невероятно логичное решение, не так ли? Нанналли вот никого не трогает, не удивлюсь, если её скоро придушат.       — Ну люди же не животные!       — Люди похуже животных, Горо Ито, — ди Рейзел вздохнул. — У животных всё довольно честно: кто сильнее физически, тот и победил. А вот человека природа одарила интеллектом, — он ткнул пальцем в висок. — Выводы делай сам. Я бы предпочёл быть Кровавым императором. Его хотя бы боятся… а значит, и уважают. К тому же народ его любит. Поддержка толпы хоть и мимолётна, но всё же важна.       — Ты бы тоже всех перебил ради власти?       — А как иначе? Хочешь хорошо жить — умей лишать хорошей жизни других. В мире, откуда я пришёл сюда, таковы правила.       Всё, что у тебя есть, дал тебе я!       «Ну что ж, отец, теперь-то, когда тебя нет, когда я собственноручно тебя прикончил, моя жизнь и всё, что у меня есть, уж точно принадлежит мне».       Только убив отца, он по-настоящему родился.       — Ди Рейзел, — Горо усмехнулся и снисходительно посмотрел на него, — не стоит строить из себя крутого. Плохо выходит. Бравада тебе не к лицу.       Кадис продолжал улыбаться.       «Мальчик, если бы ты только знал, что стоит мне пожелать — и ты выполнишь любой приказ…»       Его так и подмывало прямо сейчас, посреди класса снять очки и обвести всех взглядом страшных кровавых глаз. Он уже буквально ощущал это повисшее напряжение, на котором можно было бы играть, как на струнах. И в симфонию постепенно вклинился бы липкий звук страха, он бы звучал так же, как кровь — стук в висках. Чёрт, у него даже слюни потекли от вожделения прожить этот момент. Ноздри жадно втягивают воздух, а глаза широко распахиваются, пока он рисует эту картину в своём воображении.       А больше всего ему хочется обескуражить не только этих детей, но и весь мир. Ему просто хочется поиздеваться над ними, показать, что они и их мир ничего не стоят. И он даже знает, как всё устроить.       «Наверное, пора связаться со Стаффордом».       Лелуш обвёл взглядом класс и остановился на Листоне. Британец сидел в конце класса в полном одиночестве и выглядел откровенно говоря херово. Он очень долго и пристально смотрел на парня, тот почувствовал чей-то взгляд на себе, но не был уверен, чей именно. Поэтому только смутился и улёгся на парту в неловкой попытке спрятаться от назойливого взгляда.       — Чего это Листон уже второй день подряд такой ходит? — повернулся к Тоду.       Элайджа только безразлично пожал плечами. Ему-то какое дело? Но, похоже, его господину дело как раз-таки было.       — И что, даже предположений нет?       — Я не знаю Листона, чтобы их строить.       — А я думал, вы раньше хорошо общались.       Элайджа отрицательно покачал головой.       — Мне узнать?       — Нет, не надо. Я сам потом спрошу. Занимайся своими делами, — Лелуш улыбнулся и потрепал парня по голове, тот фыркнул, но не возражал.       — Да мне и делать-то нечего. Спать только хочу-у-у… — Тод зевнул и ткнулся лбом в плечо соседа.       И пусть Лелуш благодаря бессмертию не чувствовал усталости, всё-таки эта скука сморила его, и он поддался Морфею. В итоге их парта стала сонным царством. Элайджа пребывал в полудрёме и боролся с болью в шее из-за неудобного положения, но внять здравому смыслу и отлипнуть от плеча господина отказывался. Более того, он усиленно сжимал ладонь ви Британии в своей. Лелуш же просто вырубился. И даже редкие возгласы посреди тишины класса не могли их разбудить.       Зато смог звонок с урока. Тод обиженно захныкал.       — Что, уже? — Лелуш зевнул. — Элайджа, вставай, на физ-ру надо.       Что может быть хуже, чем урок физкультуры спросонья? Вот и Тод не знал (вернее знал, но не хотел вспоминать). А ему, между прочим, на неё надо идти в отличие от Лелуша. Что очень удручало.       Элайджа кое-как встал, потянулся, размял затёкшую от неправильного положения шею и поморщился от этого. Чёрт, если бы на днях какая-то идиотина не испачкала рубашку его господина, то он бы тогда пошёл на урок, а сейчас — нет. В нём потихоньку просыпалась жажда убийства. Парень тяжело вздохнул и завис, принявшись пялиться в одну точку.       — Элайджа-а, — перед его лицом помахали, это был Лелуш. — Пойдём, я твои вещи уже собрал.       Он посмотрел на парту, и правда всё собрано.       — Ну, будь веселее! — его приобняли за плечо. — Купить тебе кофе?       — Он же невкусный.       — Зато бодрит. Давай иди, а я в столовую.       — Только подальше от косоногих, которые…       — Ха-ха-ха! — смех Лелуша прервал его речь. — Тебе жалко футболки?       — Нет! — выкрикнул и тут же растерялся. — Просто он же очень горячий.       — Ой, да брось, на мне всё быстро заживает.       — И что? — Элайджа насупился так, будто его обидели.       Лелушу не оставалось ничего, кроме как согласиться.       Раздевалка встретила Тода отвратной вонью и тяжёлым, укоризненным взглядом Листона.       «Да что он так смотрит? Будто я его обидел…»       — Вы окно открыть не пробовали? — проворчал Элайджа и, не дожидаясь ответа, открыл пластиковое окно на пошаговое проветривание.       — Закрой! Там такой дубарь!       — А здесь вонь такая, что откинуться можно, — его лицо недовольно скривилось. — Как можно вообще это терпеть? Воняет ещё хуже, чем в хлеву.       — А ты был в хлеву? — заржал Соколовский.       — Да, буквально час назад, — час назад он был в столовой.       Русский скривился:       — Ты тоже там обедал.       — Увы.       Этот обмен фразами несколько взбодрил его. Дверь в раздевалку приотворилась, показалась голова ди Рейзела.       — Фу боже! — новоприбывший аж закашлялся. — Не, Элайджа, я тебя в коридоре подожду.       — Что, не для благородного носа запахи?! — крикнул через дверь Сергей.       — Да!       — Сколько ж он заплатил за эту справку?.. — пробормотал Соколовский, переодеваясь.       — Нисколько, — тут же ответил Тод.       — Элайджа, я знаю, — на этих словах британец не смог удержаться и поднял бровь вверх. — Я просто хочу знать, сколько стоит эта справка.       — Он за неё не платил.       — Кто-то из знакомых сделал?       — Её сделал врач.       — Ну понятно! Я тоже так хочу! Почему ему можно, а мне нет?       Тод пожал плечами. Он тоже так хотел. Пусть с физкультурой у него проблем не было (и он был даже лучшим в ней), но банальную лень никто не отменял. Он стянул с себя рубашку и майку.       — Ты там долго? — ди Рейзел крикнул через дверь.       — Сейчас! — Элайджа занервничал, запутался в футболке, но с горем пополам справился и тут же выскочил.       — Вот, держи, — ему сунули кофе, при этом Тод смог заметить в этой скупой фразе ноты заботы и даже… нежности, что ли.       — С-спасибо, правда, не стоило.       — Да пей ты уже, а то стоишь зеваешь, что я-я-я… — он зевнул, — тоже хочу.       Едва Тод допил горячий кофе, как их отправили в спортзал.       Лелуш испытывал противоречивые чувства к этому месту. И не столько из-за ненависти к физкультуре, сколько из-за истории этого зала. Когда-то он встречался здесь с председателями ССШ и взял их в плен.       «Потолок починили…» — заметил.       Действительно, дыры, оставленной от найтмера Нулевого рыцаря, не осталось.       «Элайджа, ну почему ты меня обманул? — грустно заметил Лелуш. — Ты не один из лучших в физкультуре, ты лучший».       В военную академию не брали просто так, даже со связями. А уж если и брали, то мышечную массу там набирали, да и нормативы были бешеными, так что неудивительно, что для Тода местные зачёты — раз плюнуть. А насколько знал Лелуш, у Элайджи был абонемент в спортзал. Вернее Лелуш не просто знал, он его туда и возил.       Но видеть, как бесится Рузенкрейц, когда её с лёгкостью обгонял Тод, было бесподобно. А ещё создавалось такое впечатление, что Элайджа куда сильнее этого бугая-русского, в общем-то и при первой их встрече это впечатление уже было, но всё же… В Лелуше внезапно расцветало чувство гордости, а улыбка сама собой появлялась на его лице.       Через минут двадцать все были уже запыхавшимися, но Элайдже хоть бы хны. Безразличное и ничуть не уставшее выражение лица говорило о многом. Лелушу показалось, что тот даже не вспотел. Похоже, попытки их физрука загонять Тода так и не увенчаются успехом.       «Тебе бы и правда в рыцари Круга… Ты был бы одним из первых… А может, и выше Первого».       Несомненно, он так и сделает, если Куруруги не перейдёт на его сторону. В конце концов, нет ничего лучше, чем преданный человек у самой верхушки власти. Так было с Готтвальдом, с Веллингтоном, многими рыцарями. Тот же Миллер был готов на что угодно, лишь бы доказать свою верность и полезность.       И всё же что-то внутри Лелуша бастовало. Во-первых, не хотелось ему из Элайджи делать слугу, он его вообще не воспринимал как кого-то, кто ниже его. А во-вторых… не хотелось ему Элайджу куда-то отправлять, а ведь рыцари Круга вечно в разъездах, и только самый приближённый — Первый, как было при Чарльзе, или Нулевой, как было при самом Лелуше — был вечно подле императора. Конечно, это не станет проблемой, если Тод будет Нулевым, но так внезапно тоже нельзя, даже Куруруги был Седьмым когда-то. Такой путь из грязи в князи (хотя Элайджу грязью он не считал, но другие вполне могут так подумать) не очень-то и нравился Лелушу. Это может ударить по престижу самого императора, всё-таки его действия должны быть рационально объяснены. А для этого нужны заслуги, которых пока что у Тода нет. А для заслуг тому нужно на войну. Нет, Лелуш, конечно, мог просто написать в бумажке всё, что ему вздумается, но Элайджа такое не одобрит. Ему же нужно самому всего добиться. САМ. Похоже, это девиз Тода на всю оставшуюся жизнь, потому что сколько бы Лелуш не предлагал свою помощь с домашним, тот наотрез отказывался. «Я сам могу», — то и дело слышал ви Британия. Ну и ладно. Он верил, что Элайджа всё сам может. Это главное.       О чувствах Готтвальда Лелуш вообще не подумал. Во-первых, Джеремия не такой человек, который бы на это внимание обратил, во-вторых, у Лелуша всегда был козырь — упрёк насчёт Рузенкрейц. Потеря доверия императора — худшее, что может случиться с рыцарем Круга, плащ снять — дело секунды.       Лелуш улыбнулся. Верно, он промолчит, пока что. А если будет повод, то напомнит Джеремии, что однажды тот уже выбрал не своего сюзерена.       «Ну спасибо, Джеремия, спасение жизни — это благородно, конечно, но эта Рузенкрейц потом жизнь моему Тоду портила, — фыркнул он про себя. — Хорошо хоть, что сейчас она притихла. Есть, наверное, чувство благодарности. Ещё бы… попробовала бы она после того, как мы ей и её тупой подружке жизни спасли, что-то мне ещё говорить. Хотя вот сегодня попробовала… И что ты только в ней нашёл? — кинул взгляд на Соколовского. — Обычная агрессивная, бесячая девка. Фу блин, даже не хочу о ней думать!»       Лучше он дальше будет любоваться Элайджей и размышлять о будущем.       «И всё-таки… Как начать разговор со Стаффордом. Он, конечно, уверен, что я жив, — прыснул. — Точно, приду во сне и такой: «Ку-ку, я жив!». А что… да нет, он не оценит. Ладно, с этим потом разберусь. Ещё не вечер».       А зная себя из новой жизни, разумеется, разбираться он будет уже на месте.       — Осторожно, а то мяч прилетит, — мимо него прошёл физрук.       Это был приятный человек, в большинстве своём оттого, что Лелуш просто с ним не общался — на физкультуру-то он не ходит.       Через пару минут мяч пронесся в нескольких сантиметрах от головы наблюдающего и ударился о стену, чуть отлетел.       — Ди Рейзел! — крикнул тот самый Горо Ито, с которым они спорили меньше часа назад. — Подай мяч!       Он как-то недоумённо взял в руки волейбольный мяч, покрутил его, словно видел такое впервые (хотя с учётом его посещаемости физкультуры даже в прошлой жизни, это очень даже похоже на правду, да он действительно не держал волейбольный мяч в руках, и что?).       — У тебя руки отсохли или что? — крикнул уже другой.       Да нет. Руки у него точно не отсохнут, он же бессмертный… Вздохнул и кинул мяч. Тот пролетел мимо учеников с бешеной силой, звонко ударился о стену и отскочил на приличное расстояние.       «Твою ж… Совсем забыл…»       Код давал силу, превосходящую человеческую. По крайней мере, у него так и было. У С.С. он подобного не замечал, но если честно, то она никогда особо-то и не откровенничала и вообще держалась как-то подальше, даже когда они сидели в одном найтмере и участвовали в сражениях. Она даже не сообщила ему, что он станет бессмертным, а Лелуш был уверен, что она знала.       «Да ну её. Их всех», — мысленно махнул на всех руками Лелуш и снова уставился на фигуру Тода.

***

      Лелуш уже довольно долго дожидался Тода из ванной, всё-таки он не мог лечь спать, будучи неуверенным, что тот в безопасности и полном здравии, а в ванной Элайджа пребывал уже более сорока минут.       — Всё в порядке?       Он заглянул в ванную и увидел полуголого парня. Элайджа как раз собирался надевать зелёную рубашку.       — Да, — Тод удивлённо наблюдал за Лелушем — тот как-то застыл. — Господин, что-то случилось? — он надел рубашку и подошёл к Лелушу. — Что-то случилось? — уже более настойчиво, позволил себе даже коснуться плеча господина.       Ви Британия глупо захлопал глазами, отвернулся и поджал губы.       — Я в спальню, — вместо ответа проронил Лелуш и тут же исполнил сказанное.       Элайджа поспешил за ним, заметив, как подрагивают плечи господина, будто тот пытается выровнять дыхание, при этом ещё и отворачивается от него.       «Да что случилось? Может… что-то с той силой? — вспомнил он про глаза. — Чёрт, а ведь если действительно, то что мне делать? Я же толком-то ничего и не знаю, как я могу помочь?»       Тод присел рядом на кровать и, сам того не замечая, участливо сжал плечо Лелуша, при этом не забывая жалобно смотреть на того. Едва ли у ви Британии были шансы…       — Просто ты…       — Что? — Элайджа ещё ближе придвинулся, Лелуш тяжело вздохнул.       — Кр-расивый, — еле выдавил из себя.       Тод немного помолчал, а после улыбнулся и выдал:       — Ну это я знаю. Но спасибо за напоминание.       Лелуш прыснул. То ли Элайджа и впрямь был такого мнения, то ли просто знал, как выйти из подобной ситуации. А учитывая то, что Тод-младший всё-таки был несколько осведомлён в плане психологии, а нарциссизма у него Лелуш до этого не наблюдал, то второй вариант так и напрашивался… Впрочем, даже если и так, то он безгранично благодарен Элайдже за такой подход. Лелуш взглянул на парня. И правда, в глазах не было заявленной уверенности, скорее полное неверие в сказанное. Тоска во взгляде выдавала с головой.       — Ну а что мне сделать, если я, правда, так считаю? — Лелуш полез обниматься, обычно это было только во сне.       Зачем он это сделал? Чтобы Элайджа не подумал, что он соврал или пошутил. Он ведь вообще-то правду сказал…       И это не могло не подорвать плотину внутри Тода.       — Когда-то мне сказали, что я на любителя, — Элайджа через силу усмехнулся и сжал губы, даже укусил их изнутри, лишь бы отвлечься на что-то другое.       — Ты для меня, ясно? — шёпот Лелуша звучал над ухом. — Я вообще-то тоже не на любого.       — А на кого? На меня, что ли? — парень тихо посмеялся.       — А что если так?       Элайджа перевёл удивлённый взгляд со стены на господина. Даже не так. Просто неверящий.       — Думаешь, в мире много людей, которые готовы терпеть Кровавого императора? — Лелуш горько улыбнулся и мутными глазами наблюдал за Тодом.       — Я Вас не терплю.       — Тем более. Знаешь, — Лелуш взял его лицо в ладони и трепетно осмотрел его, — ты — самый красивый человек, которого я встречал, потому что ты мой. И всё.       — Ну не один же я могу не терпеть, а желать быть рядом, — продолжал отнекиваться парень, не переставая отводить свой болезненный взгляд.       — А кто сказал, что я захочу? — Лелуш поднял его голову, заставив смотреть себе в глаза. — Думаешь, я всё это время, пока был во тьме, слышал твой голос, твоё имя и думал об одном только тебе, чтобы прийти к кому-то другому? Я видел пламя цвета твоих глаз… Тебе хватило одной встречи, чтобы заставить меня помешаться…       Элайджа очень долго разглядывал Лелуша прежде чем наконец обнять его шею, вжаться носом в неё и сипло, устало произнести:       — Всё это время… я звал Вас… — он вздохнул. — Я… Я слышал Вас! — Лелуш почувствовал на шее жгучие капли — сосредоточение боли его Тода. — В гробнице я Вас слышал… — повторил ещё раз, но уже совсем убито, чтобы после в отчаянии прокричать:       — Я думал, что схожу с ума!       Лелуш чувствует эту безумную тряску Элайджи, и она захватывала его всего. Он чувствует зияющую дыру внутри себя, и ему кажется, что под его руками, в спине Элайджи, она тоже есть. Словно это его собственные руки вырвали всё из Тода. Словно… Нет, не словно.       — Прости, — в какой раз он говорит это Тоду? Он не устанет просить прощения, будет просить столько, сколько понадобится, чтобы не только Элайджа его простил, но и он сам себя, а значит… вечность. — Я правда… — еле сдерживается, чтобы ещё раз не попросить прощения, зная, как Элайджа это ненавидит, — тебя звал…       Потому что только его и помнил, только его образ стоял перед глазами, только за него он мог зацепиться, чтобы спастись, чтобы остаться Лелушем. Только Тод видел его и не…       — Я надеялся, что хоть кто-то меня вытащит оттуда, потому что сам не мог выбраться.       Про что он вообще говорит? Про посмертие ли?       «Тьма… не мог выбраться… Что всё это значит?»       — Господин.       Лелуш не отвечает, просто убито смотрит на Элайджу, ожидая продолжения.       — Вы помните, что обещали мне?       Лелуш жмурится, поднимает голову и кивает, его сердце начинает бешеную пляску. Что бы ни спросил Элайджа, он ответит, насколько бы тяжело ни было. Он же пообещал. Он же сам так хочет, чтобы наконец исчез этот страх перед возможностью того, что Тод узнает прошлое. Может быть, если он сам расскажет, тогда его не бросят?..       Умоляюще смотрит на Элайджу.       — Тогда… — парень не может вынести этого взгляда и отворачивается, — как Вы выжили?       Лелуш молчит. Достаточно долго. Пытаясь перебороть себя. В гиассе нет ничего страшного, но эту тему вполне можно связать с Зеро… Ему страшно. Очень страшно. Он чувствует, как теряет последнее, что у него было… как остаётся брошенным.       Из глаз начинают течь слёзы, он не видит реальности, только белую мыльную пелену.       — Это гиасс, — обессиленно и обречённо выдыхает.       — Гиасс? Странное название, — Тод делает вид, что не замечает происходящего с Лелушем, только касается его бедра своим, наверное, это как-то действует на его господина, потому что тот мало-помалу успокаивается и приходит в себя.       — Это сила… — Лелуш чувствует прикосновение пальцев Элайджи к щеке, он убирает слёзы, от этого жеста — проявления заботы и, наверное, любви — ему уже легче, он находит в себе силы продолжать. — Она способна оказывать влияние на человека. Зависит от того, что нужно тому, кому она даётся. Кто-то может мысли читать, кто-то — вселяться в чужие сознания, кто-то может заставить любить.       — А Вы? — Элайджа ободряюще улыбается, Лелуш любуется этой улыбкой, как зачарованный.       — А я… — не может отвести взгляда от ярких зелёных глаз, не может не отвечать на вопросы Тода, будто у того есть гиасс, — я могу заставить любого выполнить мой приказ, какой бы он ни был. Гиасс проявляется в глазах, и, как я понял, не может быть двух одинаковых сил, — он выкладывает всё как на духу.       «Так вот, что это было».       — И что, он даёт бессмертие?       Элайджа продолжает гладить щёку императора, тот, кажется, теряет волю.       — Нет. Бессмертны те, кто его дают. Вторая сторона контракта. Это бывшие носители гиасса, когда он развился до определённой стадии, они убили других бессмертных… потом они убивают себя и просыпаются с кодом бессмертия… ты видел у меня на плече татуировку, — Элайджа быстро кивает в ответ. — А гиасс их пропадает. Они не стареют, их нельзя никак убить — из атомов соберутся. Если ты только не носитель развитого гиасса.       — Но у Вас и то, и другое… — Тод отводит взгляд и хочет убрать руку, но Лелуш бешено хватает ладонь и прижимает к себе, из глаз снова идут слёзы.       Элайдже уже хочется остановиться. Ему так больно смотреть на эти слёзы. Наверное, его расспросы заставляют господина вспоминать что-то болезненное, связанное с гиассом…       Но Лелуш продолжает:       — Потому что зачастую убивают своего контрактора. А я заключил контракт с одним, а убил другого. В итоге мой контракт остался незавершённым, и я всё так же могу пользоваться гиассом. По крайней мере, другого объяснения я не нахожу. Считать себя особенным было бы глупо.       Элайджа вздыхает и кладет голову на плечо Лелуша, переместив ладонь с щеки на плечо и крепко сжимая то. Некоторое время он молчит, думая, что ему делать с обвалившейся на него информацией. Всё потихоньку начинается складываться в логическую цепочку, по крайней мере, как появился «Священный глас» и откуда все те слухи о собачьей верности подчинённых императора…       Лелуш же просто сидит, прикрыв глаза и блаженно улыбаясь. Ему кажется, что внутри него расцвёл райский сад. Его резко пронзает чувство невообразимой лёгкости. Страх отходит на задний план. Сейчас важны только близость и спокойный голос Элайджи.       — А… почему Вы не сразу вернулись к жизни?       — Видимо, я всё-таки считался смертным, коллективное бессознательное начало пытать моё сознание, лишать меня чувств по отношению к кому-либо, заставить их забыть, чтобы я стал белым листом. А после я направился бы на перерождение. Я наблюдал это, пока там был.       — Коллективное бессознательное? — Тод осматривает профиль ви Британии.       — Это совокупность разумов всех людей, бог мира Си.       — Мира Си? — поднимает голову.       — Мир человеческих сознаний. Туда, конечно, и тело может попасть, но только через специальные врата. А бессмертные, как я, могут просто по желанию провалиться туда. Тело в таком случае тут останется.       — И туда может попасть любой?       — Да, через врата. Таких в мире несколько. Такие на Острове Богов, это на территории Японии. Ещё есть под Авалоном. Я видел карту расположения остальных, но лично не посещал.       — А что это коллективное бессознательное делает?       — Ну как тебе сказать… я не знаю. Думаю, что обычно ничего такого. Мой отец хотел создать оружие против коллективного бессознательного, уничтожить его и создать свой идеальный мир через мир Си. Он хотел остановить ход времени и объединить живых с мёртвыми. Но, как бы так помягче, бог не оценил такого прикола, — Лелушу даже становится весело. — Я приказал коллективному бессознательному этого не делать, и тогда то стёрло его личность, ну и моей матери. И похоже, без шанса на перерождение. Моё желание и желания людей совпали, вряд ли бы я смог подчинить коллективное бессознательное без этого совпадения…       — Матери?.. Разве она не погибла ещё в две тысячи десятом?       — У неё был гиасс. Она использовала его и переселилась в сознание Ани Альстрейм, пока умирала.       — В невесту сэра Джеремии?       — Да. Но, как я говорил, мои родители теперь уж точно мертвы.       — Боже… — переварить информацию становится всё сложнее. — Значит, это коллективное бессознательное пытало Вас… всё это время?       Только сейчас Элайджу пронзает осознание этого факта. Все эти месяцы, без перерыва, без возможности сбежать или прекратить…       — Не вини его. Таков порядок вещей. К тому же, большинство времени я просто слонялся по тьме, потому что не мог проснуться, — это немного успокаивает Тода. — Гроб был капсулой с высоким давлением, я, конечно, абсолютно бессмертный и сильнее физически, но и только. Я, как и другие люди, отключаюсь от такого.       Тод кривится и бешено бегает глазами по полу.       — Сначала убивают, потом пытают и не дают проснуться… Зеро наверняка знал о гиассе, скорее всего, это он и приказал сделать такой гроб, — Элайджа подрывается, он уже рычит и готов рвать и метать.       — Элайджа… — Лелуш протягивает к нему руку, — не злись на Зеро, — и, встретившись с шокированным и возмущённым взглядом зелёных глаз, тихо и как-то робко добавляет:       — Пожалуйста, — прижимает руку к себе.       — Он убил Вас! Я!.. — Тод аж растерялся. — Как мне не злиться?! — он размахивает руками.       Лелуш выглядит очень виновато и даже вжимает голову в себя.       — Только не говорите мне, что и здесь подвох, — Элайджа умоляюще смотрит на господина, тот отвёл взгляд. — Что? Почему я не должен злиться?       Лелуш честно пытался выдавить из себя ответ, но из горла вырвался только писк, и он всё больше ссутулился. Особенно тяжко было под взглядом жгучих зелёных глаз сверху. Ему казалось, что эта невыносимая пытка длится вечно. Поэтому когда Тод положил руки на его плечи и мягко произнёс: «Не надо себя мучить. Если не хотите рассказывать, то и не стоит», — будто камень с души упал. Весь он резко расслабился, сколько адреналина при этом попало в его кровь — одному только богу известно, потому что даже в глазах начало темнеть.       — Спасибо, — тихо и хрипло выдавил Лелуш, он глубоко вдохнул и попытался ровно выдохнуть. Повторил эту процедуру несколько раз, прикрыв глаза.       «Почему Элайджа может не причинять боль, а ты нет?»       Пожалуй, ему сейчас казалось, что он только и делал, что всегда и всем причинял боль. До всех дела не было, а вот до Тода было.       — Но я всё-таки должен тебе это рассказать.       А ещё, похоже, он мазохист. Хотя… может, он просто хочет быть понятым и принятым абсолютно? Получить то, чего у него никогда не было — абсолютной поддержки. Он видит единственный огонёк во тьме и, как мотылёк, летит на него, зная, что может сгореть в пламени. Наверное, он просто понимает, что хуже уже не будет. Дальше только смерть из-за бессмысленности существования, ему будет не впервой…       — Расскажете, когда захотите. Разве я куда-то ухожу?       — А после? Разве ты не уйдёшь после?       Он так боится быть брошенным, что таким бесчестным способом требует от Тода клятвы, зная, что не примет эту клятву, если тот сам не пожелает остаться после. Ему просто страшно.       — Мой ответ остаётся прежним. Нет. Что бы там ни было. После этого гиасса вряд ли бы меня удивило, даже если бы Вы были Зеро, — Тод усмехается.       А вот Лелушу не до смеха. Он поднимает поражённый взгляд на Элайджу. И разумеется, от парня не может скрыться этот недоуменно-испуганный взгляд.       — Господин? Почему Вы так смотрите? — Тод нервно усмехается, но его улыбка тут же спадает, превращаясь в какую-то болезненную гримасу. — Вы… Зеро? — последнее слово он буквально сипит, его руки падают с плеч ви Британии, и он отступает, всего на шаг, но этого шага хватает, чтобы Лелуша охватила паника.       И Лелуш больше не напоминает того Кровавого императора, которого он показывает всему миру и хочет показать даже себе самому. Он просто сжимает зубы, пытаясь сдержать крик рвущейся наружу боли от кровоточащей раны на измученной душе. Может быть, это даже смешно со стороны: Кровавый император готов волком выть от пары жестов…       Просто потому, что это был Элайджа Тод.       Лелуш прижимает руки к животу, трёт тыльную сторону ладони большим пальцем другой, растёсывает кожу до крови, но красные следы тут же исчезают. Его лоб мокрый, по виску катится капля пота.       — Значит, да? — скорбный тон Элайджи говорит Лелушу о многом.       Он еле поднимает затравленный взгляд покрасневших глаз, в которых виден гиасс — эмоции уже не просто зашкаливают, а выплёскиваются за края. И едва увидев лицо Элайджи, тут же смотрит в пол, весь сжимается и жмурится.       — Вот видишь, а говорил, что… — ему кажется, что он вот-вот сожмётся в одну точку, находящуюся где-то в районе живота. — Я же знаю, как оно бывает, — он трясётся, пытаясь превратить рвущийся из груди плач в смех, как всегда, он ведь всегда так делает…       Тод морщится и сжимает губы, решая что-то для себя. Ему больно смотреть на Лелуша в таком состоянии, он чувствует животный страх, исходящий от него. И всё, что ему хочется, — это успокоить, прижать к себе и просто сказать всё, что у него на душе. Но будет ли это признание уместно? Не слишком ли много откровений за один день? Да и… разве сейчас не очередь Лелуша?       — Ну и что? — наконец выдавливает из себя Элайджа.       — Ну и что? Действительно, что с того, что меня вечно все бросают?! — Лелуш тихо и отчаянно засмеялся.       — Нет, — Элайджа подаётся вперёд, снова хватает господина за плечи и заставляет того посмотреть ему в лицо. — Что с того, что Вы были Зеро? Я, правда, удивился, но… Ну и что?       В том, что Лелуш был Зеро, нет ничего страшного, это Тод понимает, но он также понимает, что за этим кроется что-то другое, то, чего так боится Лелуш.       — Тебя это не волнует? — в голосе сидящего неверящие нотки, сквозь которые пробивается надежда.       — А почему должно? Вас понять можно, — Элайджа садится рядом и гладит спину Лелуша. — Вы просто хотели свергнуть отца, а с помощью японцев Вы получили армию. Правда, я тогда не понимаю, кто сейчас Зеро…       Вот, кажется, этот вопрос и пугает Лелуша. По крайней мере, это часть того, что так его пугает.       Император как-то стыдливо отводит взгляд, молчит, Элайджа видит внутреннюю борьбу Лелуша, уже хочет прервать её, напомнить, что ненужно себя терзать, но тот внезапно тихо говорит:       — Куруруги.       — Что? — Тод замирает и перестаёт гладит спину. — А зачем… или это не он был на казни?       — Нет. Это был он.       — Но зачем? Он же был лучшим рыцарем империи, вторым после императора человеком во всём мире… Зачем он это сделал?       — Потому что… — Лелуш в последний раз смотрит на Тода, так виновато, с таким раскаянием в глазах, — он рыцарь, а рыцарь должен исполнять приказы своего господина, — а после подрывается с места и сбегает в кухню.       — Но зачем?.. — Элайджа уже ничего не понимает, он медленно встаёт с кровати и тихо идёт на кухню, почти крадётся.       Растерянный, он останавливается на пороге кухни и, забывая даже дышать, бездумно бродит взглядом по комнате.       — Чтобы… чтобы стать бессмертным и иметь гиасс? — Элайджа находит хоть какое-то объяснение.       — Нет, — но объяснению суждено треснуть. — Чтобы построить новый мир, о котором сейчас все говорят.       — Новый…       Лелуш видел, как лицо Тода разглаживается в шоке от услышанного, а после он едва заметно щурится, и в глазах разгорается зелёное пламя. Как его взгляд заволакивает пелена бешенства и ненависти — результата тех страданий, что ему пришлось пережить после смерти императора.       «Уже поздно отступать, Лелуш. Ты уже пересёк черту…» — и он знает, что уже положил шею на доску, ожидая, что же сделает Тод: вытащит его из-под гильотины или сам нажмёт на рычаг.       — Новый мир? НОВЫЙ МИР?! — Элайджа хватает стеклянную вазу и швыряет её с силой в пол.       С громким звоном она разбивается, и Лелуш вздрагивает, прикрыв глаза. Ему кажется, что он сам на месте этой вазы.       — Какой ещё новый мир? Какой?! — Тод безумно уставился на ви Британию, Лелуш сглатывает, злой Элайджа, орущий на него, его пугал, он так не хочет, чтобы Тод на него злился…       Но всё же он себя пересиливает и наконец отвечает:       — Мы с Сузаку хотели построить мир без ненависти и дискриминации, устроить равенство и…       Наступает абсолютное равнодушие. Его судьба уже наверняка решена. Что бы он ни говорил, Элайджа останется при том мнении, которое возникло у него сразу же. Он чувствует себя обречённым, а обречённым ничего не страшно…       — Но это невозможно! Люди всегда ненавидят кого-то и принижают! Это природа людей! И в мире выживает сильнейший, если слабейших не отсеивать, то что останется от вида?! Слабые всегда либо умирают, либо прислуживают, такова природа! — Элайджа сметает со стола специи и бокалы.       В словах Тода, конечно, была истина, но вряд ли бы тот так рассуждал, будь он на месте этих самых слабых. Хотя, если подумать, после свержения императора слабые и сильные поменялись местами… Элайджа был слаб какое-то время, даже чуть не покончил с собой, но всё равно не отказывался от своих мыслей по поводу мироустройства.       «Хотя, если подумать, всё ведь так и есть. Слабых никто не любит: их гнобят, убивают… Даже у животных так же», — отстранённое состояние, рождённое отчаянием, подбивает его на размышления по поводу озвученных Элайджей принципов существования.       — Мы хотели сосредоточить ненависть всего мира на мне, а после я бы умер, унеся эту ненависть за собой в могилу. И люди смогли бы строить новое общество.       — Вы правда думали, что люди изменятся только из-за того, что поменяется объект их ненависти?! — Тод истерично засмеялся и потёр переносицу. — Или что люди будут ненавидеть Вас вечно?.. — он смотрит как-то разочарованно.       «Ну вот и всё, Лелуш. Сказка окончена. Ты сам виноват, ты её уничтожил ещё до начала…»       — Не знаю… Наверное… — он отворачивается, ему хочется спиться, просто забыть про этот мир, погрузиться в мир счастливых иллюзий и больше никогда не существовать в мире, где его ждёт только боль. — Я… не уверен, что эти мысли о новом мире не были мне навязаны, — Лелуш не знает, зачем это говорит, он наливает в стакан виски и, не разбавляя его колой, отпивает, делая сразу несколько мощных глотков.       — Кем? — Элайджа потихоньку успокаивается. — Куруруги? — он вздыхает, и в его вздохе слышится упование на предположение, будто он ищет оправдания Лелушу.       А нужно ли ему искать это оправдание?..       — Всеми, — ви Британия громко поставил стакан на стол и снова долил напиток. — Я всю жизнь притворялся: идеальным, любящим братом, мессией… Но я ведь… просто хотел устроить жизнь для себя. Мне не было дела до японцев, я просто хотел отомстить отцу и уничтожить то, что он так любил, — Британию, — всё это время Лелуш стоял спиной к Тоду, так ему было хоть немного легче. — Но в какой-то момент… я и Зеро… Мои желания померкли. Все видели во мне Зеро, но не Лелуша. Видели его идеи и кричали мне о них. И я стал верить, что это мои идеи. Я просто запутался. Настолько слаб… — усмехается сквозь боль. — Когда я стал императором, этих людей рядом больше не было. Были Стаффорд, Блаунт… они не кричали о счастье и справедливости. И я стал про это забывать, — снова отпил. — Я чувствовал внутри себя дыру и боль, мне так хотелось выплеснуть всю ненависть за несправедливость судьбы, что начал пытать и убивать. Мне становилось так легче. Свободнее. Я всё меньше ощущал давление образа Зеро. И всё больше становился Кровавым императором. Мне правда, куда больше нравится быть последним… может, это я и есть? В любом случае, меня это устраивало: я получал какую-никакую отдушину и при этом строил вокруг себя образ Дьявола, — замолчал, готовясь подойти к терзающему их обоих вопросу. — А тебя я прогнал тогда, потому что… я бы не смог больше вынырнуть из этого и согласиться на финал. Я просто не смог бы умереть. Потому что когда встретил тебя, я окончательно понял, как же сладко мне жить, как я хочу жить! С такой жизнью расставаться не хочется, невозможно… Но я всё-таки пошёл до конца, — вздохнул. — Было ли это действием самообмана или же я просто не хотел упасть в глазах Куруруги, не знаю, — прыснул, его глаза заблестели от алкоголя. — А Сузаку ведь меня ненавидит… я же его любимую убил, — он тихо рассмеялся, кусая губы. — Он меня сдал отцу, тогда-то и закончилось Первое Чёрное восстание. Может, я просто хотел показать, что я — террорист и Кровавый император — куда лучше его — рыцаря? Что я в отличие от него не предатель? — он смеялся, рыдая, слёзы падали в алкоголь и придавали тому привкус печали и агонии. — Вот за что я просил у тебя прощения. Из-за моего желания доказать себе и окружающим непонятно что, ты страдал, — Лелуш наконец повернулся, взгляд у него был совершенно безрадостный, влажный, на щеках остались дорожки от слёз.       Он просто ждёт вердикта Тода, как подсудимый ждёт слов судьи. Его всего шатает, он кусает губы изнутри, судорожно сжимая стакан и столешницу, морщится, пытаясь отгородиться от страшной реальности. И не видит, как Элайджа садится на стул и погружается в свои думы, решая что-то для себя. Слышит только всепоглащающую и обволакивающую тишину, посреди которой расцветает звук каких-то колоколов, он знает, что это лишь иллюзия, обман мозга, но он так чётко слышит эту панихиду. Ему кажется, что колокола звонят вечность. А после в звуки звона как-то неожиданно (и он от этого вздрагивает) вкрапляется голос Тода:       — Вы не были мне обязаны, да и сейчас тоже, — Элайджа звучит безумно устало. — Так что я не могу обвинять Вас в том, что мне было больно. Я бы очень хотел, но… это за гранью моих сил, — на этих словах Лелуш удивлённо, но медленно открывает уже аметистовые глаза, — к тому же… это весьма бесчестно, не я один ведь страдал, — он смотрит в глаза своему любимому господину.       — Разве ты не разочарован? Я не тот, кем ты меня считал.       Такое чувство, что Лелуш пытается наоборот заработать ненависть к себе. Неужели так тяжело чувствовать принятие?       — Я уже давно понял, что Вы не соответствуете ожиданиям хоть кого-то. Вы не идеальный или бессердечный Кровавый император.       — Тогда кто я?       Этот вопрос — лейтмотив всего его существования. Множество раз на него были даны неверные ответы, которые привели к трагедии. И этот вопрос не исчез даже в, казалось бы, новой жизни. Но едва ли её теперь чётко можно назвать новой, если со старой так много связывает… если ошибки прошлого до сих пор преследуют и терзают его. Может быть, если Тод его правда простит, новая жизнь действительно начнётся.       — Человек, — Тод поджал губы.       Да, Лелуш человек. Он тоже ошибается, причём его ошибки куда страшнее, чем у других. Он, конечно, строит из себя всезнающего, всесильного и абсолютно бесстрашного, но всё это есть ровно до того момента, пока дело не касается его душевных болей. Тод уже давно это понял. Лелуш куда уязвимее, чем кто-либо может себе представить, Элайдже хочется защитить его. А самое смешное, что Лелуш вместо того, чтобы уничтожить того, кто может заставить ощущать его боль, старательно его оберегает и позволяет колупаться в ранах. Тод знает, что его… дорогой человек просто хочет быть выслушанным и понятым. И он безумно старается делать шаги навстречу. Очень большие и быстрые шаги, потому что, как ему кажется, ещё чуть-чуть — и Лелуш свалится пропасть.       — Вы не Зеро и не Кровавый император, — Тод говорит те слова, которые так нужны, которые сами крутятся у него на языке, которые ему так хочется сказать, которые дарят защиту. — Вы… Лелуш. Вы то, что всегда за образами. Вы часть этих образов, а они — часть Вашей жизни, часть и не больше.       — Разве тебе не нравился я как Кровавый император?       Тод помотал головой.       — Я же не умалишённый.       — Тогда почему?..       — Потому что… — Тод прячет лицо в руках, когда ложится на стол, — я… увидел того, кто не осудит меня. Помните, я притащил тех пленников? Вы до сих пор ничего плохого мне за это не высказали.       — Не в моём положении за такое отчитывать, — Лелуш усмехается.       — И всё равно. Уверен, что многие обязательно напомнили бы мне об этом с целью устыдить. Они все лицемеры.       — А тебе стыдно?       — Нет… Я бы сделал это ещё раз, они сам виноваты… — ненадолго замолкает.       Даже смешно. Они оба искали одного и того же: понимания и принятия, возведённых до абсолюта. И где они встретились… при каких обстоятельствах…        — Можно мне выпить? — Тод вздыхает, поднимает голову и устало смотрит на Лелуша.       — А? Да, конечно, — ви Британия отворачивается, на его лице сама по себе вырисовывается улыбка, вернее, пока что только намёк на неё, а в душе распускается бутон радости, ему кажется, что он пережил самый страшный шторм в своей жизни. — Я, наверное, сейчас в твоих глазах такой идиот, — Лелуш грустно улыбается, протягивая стакан.       — Вы и до этого были, — Элайджа отпил.       — Что?!       Тод улыбнулся.       — Ну не я же решил выболтать план захвата мира по приколу. А если бы Сато отдал его кому-нибудь? И не я вечно оговариваюсь, — Элайджа не может не признать тот факт, что ткнуть Лелуша носом в его косяки — это приятно.       — Может, я специально оговариваюсь? И вообще… будто тебя не веселит то, что они до сих пор не поняли, кто я.       — Так Вы это делаете, чтобы меня развлечь?       — И себя тоже, — не стал отрицать Лелуш.       — Теперь мне понятно, о чём узнал Веллингтон и чего это он такой злой приехал.       — Тоже хочешь мне морду набить?       — Я бы очень хотел хоть немного злиться на Вас, но не могу, — поставил стакан на стол.       Лелуш подошёл к сидящему Элайдже и крепко обнял, прижав его голову к своему животу.       — Спасибо.       — За что?       — Ты меня не бросил, как другие.       — Я не другие. И я пообещал, — Тод обнял талию.       — Так ты не бросил только из-за обещания?       — Я просто не хочу бросать. А вот что я хочу, — он поднял голову и посмотрел в его глаза, — так это шоколадный торт.       — Вымогатель, где я тебе его найду ночью? — Лелуш зарылся пальцами в густые волосы.       — Не мне же его искать? — Элайджа отвёл взгляд и не сдержал улыбки.       — С орехами или без?       — С орехами.       — Ты правда на меня не злишься?       — Не знаю. Я чувствую себя, как старая губка, которую мусолят на кухне уже третий месяц.       — Всё-всё, я понял. Иду за тортом.       — Да я же пошутил, господин.       — Не называй меня так.       Он больше не имеет права его так называть? Господином Лелуша называл только он…       — А как мне?.. Ваше Величество? — Тоду не нравится, нет ощущения близости, но ничего не поделать, если императору приятнее слышать свой титул, то…       — Мне имя дано не только, чтобы в паспорте написано было, — ви Британия фыркнул. — Зови меня по имени и на «ты».       Тод не уверен, нравится ли ему… Хотя вряд ли хоть кто-то осмелился бы так называть его императора. Разве что Кодзуки в его странном сне…       Он рассказывает Лелушу о сне, когда они оба всё-таки идут на поиски злополучного торта. И узнаёт, что то был совсем не сон. И все люди там были вполне реальны.       Что ж, теперь ему хочется придушить Кодзуки. Как она посмела?! В сердце расцветает ревность. Он один так может говорить. Тод дуется. Но торт всё-таки спасает ситуацию.

***

      Винзенс, закатав рукава, аккуратно вылил из бутылки заранее приготовленное дома варево в чайничек с обычным ароматным чаем. Наклонился и вдохнул аромат. Чай как чай, ничего не скажешь.       Он же обещал Куруруги чай? Обещал. А своё слово он держит.       А ещё он обещал сахар. Сахар сладкий… сахар вызывает выделение дофамина и серотина, а те — эндорфинов. Ну что ж, сахаром в этот раз побудет кое-что другое.       «И сыр Куруруги, разумеется, тоже получит», — Стаффорд усмехнулся и покачал головой.       Ему понравится. Им обоим.       «И всё-таки, прекрасная ты вещь, псилоцибин…» — накрыл чайничек и принялся ждать Сузаку.