Совсем не герои

      — Я не собираюсь! — рявкнул Листон.       Этот крик остановил Лелуша, и он затаился за углом, намереваясь подслушать разговор.       — Господин Листон… — послышался голос Сато.       — Что?! Эти террористы из ОЧР убили моего брата, а теперь я должен танцевать для них?! — Листон истерично засмеялся, и в его смехе было куда больше боли и отчаяния, чем в слезах. — Я не буду, — голос стал надломанным. — Я не ди Рейзел или Тод, которым плевать на свою страну и свой народ, им лишь бы выслужиться и сцену закатить. И пусть директор грозится исключением сколько хочет. Эта академия не предел мечтаний.       Лелуш услышал стук удаляющихся шагов. Он вышел из-за угла. Посреди пустого коридора стоял Сато.       — У него умер брат?       Внезапный голос Кровавого императора напугал Сато, и тот вздрогнул.       — Да, — мужчина бросил быстрый и злой взгляд на Лелуша.       — Как это произошло?       Тяжело вздохнув, классный руководитель всё же ответил:       — После того, как… Вас убили, по всему миру начались столкновения. Брат Армана был военным, офицером. И пусть война и была окончена, люди из Ордена выслеживали военных Британии и убивали, — наполовину уставший, наполовину уничтожающий взгляд карих глаз впился в чёрные стёклышки очков. — Обычных британцев — тоже, хоть и не так часто.       — Люди мстили за прошлое… — понял ви Британия.       Ещё один гвоздь в крышку гроба нового мира. Новый мир, которому даже не дали родиться… не дали те, для кого он и предназначался.       А чего он ожидал? Что все резко полюбят друг друга, потому что появилась страшилка по имени Кровавый император? Британцы годами унижали нумерованных, считая их животными, естественно, тем захотелось отыграться. Элайджа был прав, ненависть никуда не деть, это часть человеческой сущности.       А его правление только сильнее накалило противоречия. Он накалил всё до предела, а после ушёл, оставив мир на самотёк. И в итоге что при его правлении, что после страдали все. Не то чтобы ему было дело до незнакомых людей, но вот Листона было совсем немного жаль. Чуточку.       — Ясно, — Лелуш пожал плечами, развернулся и спокойно ушёл на занятия, оставив явно злого на него Сато в одиночестве.       Если бы он жалел всех подряд и оборачивался на беды других, то даже не выбрался бы из того злополучного ангара, где получил гиасс…       «Человеческая жизнь не стоит и ломанного гроша, если это, конечно, не твоя собственная жизнь или же важного тебе человека».

***

      — Руку выше! Спину ровнее! — хореограф шлёпнул по руке и спине Соколовского, тот еле сдержался, чтобы не передёрнуться. — Вон посмотрите, — ткнул пальцем на пару ди Рейзела и Тода, к которым ни разу за занятие не подошли, — идеально всё делают.       — Так их этому с детства учили.       — Вас, насколько я помню, тоже, но что-то результата особого я не вижу.       — Нам не до танцев было, — Соколовский фыркнул.       — Ладно, давайте по очереди показываете мне квадрат.       — Слава богу, — ди Рейзел размял спину. — Стоять так утомляет… — он отошёл от Тода и подошёл к Сергею. — Ты учился танцевать?       — Мой отец был генералом, — Соколовский отвёл взгляд, — дворянином. У нас танцы тоже учат в обязательном порядке.       — Ты сказал, что было не до того.       — В России шла гражданская война, и мой отец решил, что всё-таки стоит уделять время войне, а не светскому воспитанию. Император Алексей только недавно отбил власть у красных, а приоритетов отец не менял.       — Он и сейчас генерал?       — Нет.       — Так! — хореограф подошёл к Соколовскому и Рузенкрейц. — Давайте показывайте.       Сергей вздохнул, но всё же встал в пару с Эмили и выполнил фигуру.       — Отлично. Не забывайте держать руки на уровне плеч. Теперь вы, — обратился к Тоду и ди Рейзелу.       — Честно говоря, я думал, что они не смогут решить, кто из них кто в паре, — прошептала на ухо Сергею Эмили. — Ну в смысле, Элайджа спортивнее выглядит, но у ди Рейзела такой характер…       — Э… — выдал в ответ Соколовский и почесал затылок, наблюдая, как запрыгивает на руки Тоду ди Рейзел. — Эй! А почему у них другая поддержка?       — Потому что мы главная пара, — Элайджа смотрел так убийственно, что даже обращения «кретин» не нужно было.       — Так, ребята, вы стойте, — он обратился к главной паре, — а мы с остальными сейчас посмотрим, кто где стоять будет.       — Как по мне, — Тод начал говорить тихо, — у Брут вообще не получается, ноги из задницы растут.       — Так они у всех оттуда растут… — непонятливо пробормотал Лелуш.       — Так, тихо, — он легонько стукнул Лелуша по плечу. — Ну это просто… А что обула! Неудивительно, что даже ходить трудно. Господи, ну кто на такие танцы надевает такие каблуки, — Элайджа скривился и сложил руки на груди. — Ещё и такого цвета, к чему этот оранжевый вообще?       — Да что ты к ней прицепился?       — А что она ко мне цепляется?       — Когда это она к тебе цеплялась?       — Она так смотрит… — парня передёрнуло. — Вот сейчас.       Лелуш кинул взгляд на Эллу. И правда, она буквально пожирала взглядом Тода. Вообще-то его Тода. Лелуш фыркнул и стал между Элайджей и девушкой, загородив своей спиной фигуру парня.       — Какая безвкусица, — выдал ви Британия, поправляя рукав рубашки. — Ни стиля, ни чувства цвета. Ещё бы розовые помпоны нацепила.       Тод улыбнулся и тихо рассмеялся.       — Что ты смеёшься?       — Да ничего.       Лелуш посмотрел через плечо на Эллу, та не заметила злого взгляда из-за очков. Хотя если бы заметила, то, наверное, прямо там и померла бы — мало кто мог спокойно вынести злющий взгляд Кровавого императора. Даже Стаффорда (когда на троне ещё сидел Лелуш) напрягал появляющийся в глазах императора гиасс в минуты гнева, и он старался сразу же отводить взгляд, не желая попасть в ловушку гиасса.       Ви Британия фыркнул. Чего это он так взбесился? Будто эта рыжая действительно на что-то способна…       Элайджа подошёл ближе и на ухо прошептал:       — Вы… Ты поговорил со Стаффордом, как хотел? — он сощурился и пристально посмотрел на чёрные стёклышки.       — Нет. Но я наблюдал за ним, — Лелуш взял руку Тода в свою. — Он в курсе, что я жив и уже… предпринимает некоторые шаги, которые меня вполне устраивают.       — Что шепчетесь?       К ним подбежала та самая рыжая, тем самым не дав Тоду сказать, что его если и не не устраивает, то явно напрягает такое положение дел.       Оба они скрипнули зубами, и оба от злости сжали руки друг друга. Больно. У обоих силы хватает, Элайдже даже показалось, что вот-вот Лелуш раздробит ему кости. А Лелуша куда больше занимала не боль в руке, а желание перерезать глотку этой Брут.       «Действительно, лучше бы мы их не спасали», — слышит Лелуш мысли Тода.       Обычно он старался не лезть тому в голову, хотя соблазн и был, но в такой момент ему было просто жизненно необходимо знать, о чём думает Элайджа. Как воздух.       Он не удержался и прыснул со смеху. Не его одного посещает эта мысль. Может, правда избавиться от обеих? А что, Рузенкрейц перестала бы его донимать, а Брут — смотреть на Тода. Жалко, что гиасс можно использовать только единожды, эта проблема вполне могла бы решиться, будь рядом Готтвальд, но он не будет вызывать Джеремию в страну, где ему, мягко говоря, не рады ради такого пустяка. Проще убить этих двоих.       Тод испуганно обернулся к Лелушу — перед его глазами замелькали какие-то непонятные образы, которые уж точно не были его мыслями и среди которых он различил тёмные улицы Сибуи, лужи крови и крики. Он дёрнул ви Британию за руку — и видения оборвались, а с лица Кровавого императора спала улыбка. Его всего передёрнуло, окатило ледяной водой реальности.       — Секрет, — ответил Тод.       — Такой уж секрет? — девушка надула губки и закрутила локон рыжих волос, стреляя глазками.       Элайджа еле успел выставить свою ногу перед ногой Лелуша и сжать руку ещё крепче, пытаясь привести того в чувства. Ви Британия чуть не кинулся на Брут прямо тут — перед кучей народа и камерами. А этого допустить Тод ну никак не мог.       — Элла, мы тебя ждём.       Очень вовремя подошёл Соколовский и буквально оттащил девушку под локоть. Наверное, он увидел эти едва заметные жесты и вполне себе понял желание Лелуша.       — Потом поболтаем! — прокричала напоследок Брут.       — Мда уж… Очередное доказательство того, что знание школьной программы не гарантирует наличие ума… — вздохнул Элайджа.       А вот Лелуш молчал. Он, весь напряжённый, упрямо всматривался в пол, пытаясь совладать со вспышкой ревности и гнева. Жажду крови, как оказалось, побороть очень трудно.       — Может, кофе? — только Тод вознамерился отойти, как его дёрнули на себя.       — Не надо, — недовольно выдавил из себя Лелуш.       Последнее, что ему сейчас хотелось, — это кофе и чтобы Элайджа куда-то от него отходил. Он чувствовал себя драконом, у которого пытаются украсть сокровище. Но едва ли он позволит, любоваться драгоценностью будет только он.       — Листона не видно… — только заметил Тод.       — Он сказал, что не будет плясать для убийц его брата, — начал отходить Лелуш, спасибо Элайдже за то, что он вечно его отвлекает на что-то… — Я думал открыться ему, подумал, что, может быть, ему так станет легче. Если он будет знать, что скоро Британия снова будет великой, а его брат будет отомщён…       — Зачем? Он же может возненавидеть и Вас. Начнутся вопросы, если про смерть мы что-то придумаем, то что сказать про фактическое бездействие?       — Вот и я о том же подумал. Когда я вернусь на трон, нужно будет стереть все следы моего пребывания здесь. Нельзя позволить британцам узнать, что я долгое время был жив и здоров и не возвращался.       — Нужно будет избавиться от тех, кто знает о Кадисе… — Тод вздохнул. — Когда они узнают правду, смогут её рассказать.       — Или заставить их молчать… гиасс никто не отменял.       — А как ты заставишь молчать Рузенкрейц и эту рыжую?       — Разберёмся, — ви Британия отмахнулся. — В крайнем случае, действительно убью. Что это они там собрались? — Лелуш кивнул на окно.       Тод пожал плечами и скривил лицо в непонимании.       — Что она здесь делает? — послышались тихие перешёптывания одноклассников, едва они подошли ближе.       — Да кто ж его знает. Зато как круто! Увидим героя войны! Она ж против Кровавого императора сражалась.       Лелуш обернулся к Тоду, на лице того были написаны все маты мира.       «Твою мать, если это Кодзуки сюда припёрлась из-за того сна…» — Элайджа едва сдержал вой.       — Кто там?       — Альстрейм.       — А… — Лелуш несколько расслабился, он слышал о тёплых отношениях Ани и Джеремии. — Думаю, это к нам, — он повернулся к Элайдже.       Низенькая девушка и правда появилась в спортивном зале уже через минуту в сопровождении Сато.       «Да у него явно суперспособность…» — подумал Лелуш.       Классный руководитель выглядел крайне обеспокоенным.       «Либо он думает, что меня пришли арестовывать, либо звать в Британию…»       Аня была ростом где-то метр шестьдесят, может, чуть выше. К удивлению Лелуша, она отрастила свои ярко-розовые волосы. Но взгляд остался таким же скучающим, и личико — таким же миловидным, кукольным. Она была в розовой шубе, поэтому её алая татуировка на предплечье в виде герба Британии видна не была.       Бывший рыцарь Круга сразу же нашла Лелуша взглядом и решительно подошла.       — Привет, — ви Британия улыбнулся.       — Он попросил передать, — протянула приглашение.       — Даже не поприветствуешь?       — Ты чуть меня не убил.       Аня сказала это достаточно громко, чтобы её услышали остальные ученики. Те зашептались, а Тод нахмурился. Только самого экс-императора это, похоже, ничуть не смутило.       — Ну не убил же, — тихо вздохнул и открыл приглашение, быстро пробежавшись взглядом по строчкам. — Ну что ты злишься?       — Здесь холодно, а у нас тепло.       Ви Британия засмеялся.       — Да уж, напряг тебя Джеремия…       — Ты будешь?       — Зависит от того, кто там будет ещё.       — Из тех, кого ты знаешь, мы пригласили Нанналли и… — она осмотрелась и недовольно цокнула, — ты понял. И Стаффорда.       — И кто из них придёт?       — Думаю, что последний — точно.       — Когда я спрашиваю кто, я спрашиваю за Нанналли.       — Тебе стоит выражаться яснее, — Аня сложила руки на груди. — Она будет занята.       — Тогда приду. С Элайджей, — он кивнул на стоящего в метре Тода.       Аня уставилась на парня. Недовольный хлебальник Элайджи мог составить здоровенную конкуренцию Ане.       — Ладно, — тут же вернула взгляд на Лелуша. — Джеремия попросил убедиться, что у тебя всё хорошо.       — У меня всё хорошо, — улыбнулся.       — Да, я вижу. Кстати…       Альстрейм резко со всей дури ударила собеседника в челюсть кулаком. Тод прозрел, а ещё взбесился. Он моментально сорвался с места и ринулся к Ане, та спокойно увернулась. Элайджа остановился, круто развернулся и только сейчас заметил, что Лелуш закрывает половину лица рукой.       «Да ну блядь!» — с такими мыслями он осмотрел сломанные очки на полу.       Тод плюнул на Аню, подошёл к ви Британии, порылся во внутреннем кармане пиджака и достал точно такие же очки, как и те, что были уже сломаны.       — А я-то думаю, что это мне в бок упирается… — засмеялся Лелуш, быстро надевая очки. — Откуда у тебя запасные?       — С такими выкидонами, которые ты устраиваешь, — прошипел на ухо Элайджа, — глупо не ожидать, что тебе кто-нибудь по лицу не заедет и не сломает очки. Вторых запасных у меня нет, — парень развернулся к Ане.       — Прости, — вздохнул Лелуш в спину Тоду. — Чего это ты дерёшься? — выглянул из-за плеча Элайджи. — Неужто тебя подговорил этот придурок, обиженный на весь мир из-за своих виноградников?       — Джеремия попросил передать. Стала бы я этому неудачнику помогать?       — Бедный Вирджиль! — Лелуш истерично засмеялся. — Даже Джеремия, сидя в Британии, смог мне врезать! Правда, неудачник!       — Вирджиль, Джеремия? — послышались шепотки.       — Он сказал, что у него будет ещё возможность тебя ударить.       — Ну так я его быстро всего лишу, — ди Рейзел перестал смеяться и угрожающе протянул. — Передай ему это.       — Я вам не почтовый голубь, — девушка развернулась и просто ушла.       — Ну и ладно, — вздохнул ей в спину Лелуш и улыбнулся. — Джеремия, бедный ты мой, она ж тебя в рабство загонит… — вздохнул ещё раз.       — Болит? — Элайджа коснулся щеки и носа.       — А? Нет, быстро прошло, — он потёр нос, тот, кажется, хрустнул во время удара, но так же благополучно хрустнул ещё раз, когда восстанавливался.       Соколовский в стороне наблюдал за этой картиной, мягко говоря, ошалевший. Потому что как бы… ну нихуя себе! Припёрлась бывший рыцарь Круга, что-то там наговорила Кровавому императору, что-то ему отдала, врезала по противной морде, довела того до ржания и просто свалила. Ещё и, похоже, Первого и Второго рыцаря приплела… они говорили что-то ещё, но оба были достаточно тихими, чтобы деталей не было слышно.       «И почему Веллингтон хотел ударить его? И Готтвальд?..»       Хотя, как подумал Сергей, хотеть вмазать Кровавому императору — дело обыденное.       — Ди Рейзел, ты как? — неожиданно подскочила Рузенкрейц.       — Да нормально, — тот непринуждённо пожал плечами.       Вообще вся реакция Лелуша на происходящее была, мягко говоря, неадекватной. Хотя назвать Кровавого императора адекватным у Соколовского язык не поворачивался. Но ему казалось, что тот, как минимум, должен был разозлиться… Очень странный человек.       Единственным адекватным, как показалось Сергею, там был Тод. Уж не думал он, что когда-нибудь так скажет, но на фоне этой венценосной персоны и бывшего рыцаря Круга тот казался вполне себе нормальным.       Соколовский взглянул на Сато и понял, что не он один так думает.       — Что за Джеремия и Вирджиль? — крикнула одна из их одноклассниц.       — А… да так, друзья мои, — ди Рейзел отмахнулся. — У Джеремии скоро свадьба, вот и зовёт, — помахал приглашением.       — А их фамилия, случаем, не Готтвальд и Веллингтон? — кто-то нервно хихикнул.       — Да, а что? — непринуждённо ответил Кадис, ему только глазами оставалось захлопать.       Эмили замерла и побледнела.       — Г-Готтвальд?..       «Да ну боже!» — мысленно взвыл Сергей, оттаскивая теперь Рузенкрейц.       — И-интересные у тебя д-друзья… — снова нервный смешок от одноклассника.       Ди Рейзел пожал плечами.       Интересно, какие бы лица были у этих детишек, знай они, что он если уже и не лучший друг Зеро (вернее, Куруруги), то когда-то им был?       — Да чего вы так побледнели? Джеремии же здесь нет.       В его голове пронеслась мысль, что Готтвальд вполне мог сюда заявиться, не будь ему запрещён въезд в Японию (да и куда угодно в общем-то) — цепного пса Кровавого императора боялись все. Хотя Лелушу куда больше нравилось другое прозвище — Апельсин. И пусть в этом прозвище смысла не было, но Лелуша забавляло то, что после всех событий Джеремия купил апельсиновые плантации.       Хотя если бы Готтвальд сюда заявился, то у некоторых особо впечатлительных явно сердце бы остановилось — всё-таки мина у Первого рыцаря очень часто была недовольной и казалась злой, даже выражала высшую степень презрения.       «Да они друг другу под стать…» — подумал про Аню и Джеремию.       А ещё Лелуш был более чем уверен, что приглашение на свадьбу — это не более, чем предлог (мог просто позвонить), Готтвальд просто мечтал, чтобы кто-нибудь зарядил по физиономии его господина.       Элайджа больно сжал его предплечье и нахмурился.       «Просто замечательно. Сначала ты выделываешься в первый же день, потом чуть ли не орёшь о своих знакомствах… Будет чудом, если эти идиоты спихнут всё на то, что ты сын герцога, — Тод был зол. — Неужели так тяжело промолчать?! Ещё и эти слова Ани про убийство…»       Конечно, поначалу ему нравилось это, но Лелуш говорит им больше, чем следовало бы. И риск не оправдывает цель.       — Да ладно-ладно, я молчу, — тихо ответил сам экс-император на жест Элайджи.       — Пойдём-ка прогуляемся, — сквозь зубы прошипел Тод и потянул ди Рейзела за собой.       — Ай, да что ты?.. — Лелуш потёр руку, едва они вышли из зала.       — Что я? Что это вообще было? Почему ты её не выпер за дверь? Ваш разговор слышали все!       — Ну мы говорили достаточно тихо…       — Уж поверь, то, что надо, услышали все, — Элайджа вот-вот просверлит взглядом дыру в чёрных очках.       — Раньше ты был не против… — Лелуш вжался в стену под напором Тода.       — Раньше ты такие подробности не выдавал. А что если они начнут спрашивать, как это ты там чуть не убил Альстрейм, а?       — Я не обязан отвечать. Или придумаю что-нибудь.       — Они не идиоты.       — Нет, они идиоты, — Лелуш сделал шаг вперёд, Элайджа тоже.       — Нет, не идиоты, — их лбы вот-вот соприкоснутся, и они начнут бодаться, как быки. — Как ты вообще скрывал личность Зеро, если каждый раз так…       — Нормально я скрывал! Мне что, повеселиться нельзя?       — Нет, нельзя. Если ты и дальше будешь ставить своё веселье выше нашей цели, то трон только во сне можешь видеть! Тебя повяжут и никто тебя достать не сможет, ясно? Даже твой Стаффорд.       — Он не мой, — Лелуш отпрял и отвернулся.       — Да мне плевать! Прекрати страдать хернёй! — Тод отвернулся и собрался уже уйти, но его схватили за локоть и вжали в стену.       — У меня такое чувство, что ты больше меня хочешь, чтобы я сел на трон…       — Ещё придумай, что я внушаю тебе это желание, — Элайджа прошипел в рот Лелушу. — Ты первый об этом заговорил. А я просто хочу, чтобы ты получил то, чего хочешь и заслуживаешь!       Сам Лелуш пару секунд растерянно смотрел на Тода, а после сощурился, положил ладонь на затылок парня и жадно впился в его губы своими. Элайджа, не ожидавший такого, обомлел, но возражать не стал, даже неуверенно ответил через пару секунд и обнял. На вкус Лелуш был, как кофе, который тот недавно пил.       — Мальчики, что вы там… ой…       Они услышали голос Брут и повернулись к ней, оба явно недовольные. Расстроенная девушка тут же спряталась за дверью.       А злой Лелуш увлёк Элайджу в ещё более яростный поцелуй. Он шарил рукой по телу парня, безбожно лапая везде, где только можно, долго и зло покусывал губы, не позволяя Тоду даже вдохнуть, из-за чего тот стал слабеть и заваливаться на него. Лелуш тут же отпрянул и вжался носом в шею, целуя уже её. Элайджа чувствовал гнев и неприкрытую ревность Лелуша и даже не знал, что с этим поделать...       — Л… Ле… прекрати… — сказать даже это стоило Элайдже больших усилий, потому что хотелось вдохнуть ещё больше воздуха, а не выдыхать.       — У-у… — промычал ви Британия и продолжил.       — Лелуш! — прошипел Тод, которому казалось, что его вот-вот изнасилуют.       Лелуш недовольно гукнул, но прекратил, только почти до хруста костей сжал Элайджу в объятиях.       — Прости. Я знаю, что переборщил, не надо было так много болтать…       Тод вздохнул.       — А за мои бедные губы не хочешь извиниться?       — Нет.       — Какой ты злой.       — Неправда.       — Да ну тебя.       — Да-да… — Лелуш рассмеялся. — Ну мы же можем что-нибудь придумать, чтобы не было вопросов?       — Можем, — Тод отодвинулся и закрыл рукой Лелушу рот, тот обомлел и оторвал ладонь от губ.       — Что ты мне рот закрываешь?       — Открытый, он доставляет слишком много проблем. К тому же, если ты не хочешь извиняться за мой несчастный рот, то можешь ничего не говорить — даже слушать не буду.       — Что, так больно? — ви Британия выглядел достаточно обеспокоенным.       — Ну ты себе всё обкусай со всей дури, посмотрим…       — Ну прости меня.       — Я подумаю.       — Командуешь мной… а я между прочим!.. — договорить ему не дали — Тод закрыл рот.       — Вот опять. Давай, заклеим его, а?       Лелуш фыркнул.       — Пошли уже, нас ждут, наверное.

***

      — И надолго ты уезжаешь? — Кодзуки не отрывала своего пристального взгляда от зеркального шлема Зеро.       — На четыре дня, — послышался в ответ механический голос.       — Это плохое число.       Дул холодный зимний ветер, Кодзуки жалась от холода (пусть и была в пуховике) и прятала уши в шапке, из которой то и дело выскакивали непослушные красные волосы. Костюм Зеро, в котором находился Сузаку, был оснащён какими-то новомодными технологиями (спасибо Ллойду) и потому холодно ему не было. Ветер трепал плащ, что очень раздражало Сузаку, но поделать с этим он ничего не мог.       — Карен, тебя что-то тревожит? Такое чувство, будто ты меня на войну отправляешь…       — Просто мне не нравится, что ты едешь в Британию, там куча твоих недругов.       «Недругов Зеро», — поправил её мысленно Куруруги.       — А ещё там Нанналли, — напомнил Куруруги, — и ей нужна помощь.       — Но ты же не можешь каждый раз срываться и ехать на другой конец мира.       — У Британии сейчас переломный момент, у всего мира. Поэтому я должен проследить, чтобы всё прошло гладко. В том числе и подготовка документов, ты же знаешь Стаффорда и его друзей…       Куруруги еле подавил смешок. Будто это не он на собрании смотрел сквозь пальцы на то, что творил Стаффорд. Пусть Нанналли и позвала его для помощи в сглаживании острых углов, ехал он туда не из искреннего желания помогать.       — Сузаку.       — Я просил тебя не называть меня так на людях.       Хотя ему очень даже нравилось это.       — Прости. Но то, что я скажу, не относится к Зеро.       Надо же… Кодзуки всё-таки разделяет образ героя и Куруруги.       — Что случилось?       — Я… Мне кажется, что… — она осмотрелась, — что Лелуш жив.       Куруруги ответил молчанием.       — Это так? — её вопрос можно, по меньшей мере, назвать взволнованным.       — Нет. По крайней мере, я не знаю.       — Господин Зеро! Пора выдвигаться! — крикнул один из членов экипажа флагмана.       — Тогда я хочу это проверить.       На лице Карен появилась решительность, а Сузаку еле заставил себя не дрогнуть. Чего-чего, а обнаружения Лелуша ему хотелось меньше всего. А в том, что тот жив… странные расспросы Стаффорда и то, как тот резко их прекратил, — всё это так и кричало об этом факте. Лелуш вполне мог и не заявлять о себе ему — они, в конце концов, почти всё время были врагами. Хотя сейчас позиция Куруруги изменилась. Но он бы всё равно не стал просить прощения у Лелуша, они квиты, оба настрадались. Что ж… если Лелуш жив, и Карен на него действительно наткнётся, то ему остаётся только уповать на то, что ви Британия прикончит её быстрее, чем она успеет что-то предпринять. Или запудрить мозги…       — До встречи, — его прощание было весьма холодным.       Он, не дожидаясь ответа, развернулся и пошёл на бортовой трап.

—————

      «Убить… Почему убить?»       Этот вопрос он задавал себе вот уже как час.       Почему первым делом он подумал об убийстве Кодзуки, а не об обмане? Потому что так надёжнее? Нет, не поэтому. Если бы и обман не был надёжным, то он о нём бы и не думал.       Взгляд зелёных глаз бездумно бегал по темноте каюты, а руки судорожно сжимали маску Зеро, ему даже казалось, что по стеклу вот-вот пойдёт трещина. Но нет, стекло было куда прочнее обычного.       Неужели он просто, как и на том заседании, хочет убить? Убить Кодзуки Карен.       Куруруги внезапно подорвался и с криком швырнул шлем в стену, тот ударился и упал.       — А почему я не могу хотеть?! — рявкнул он самому себе.       В конце концов, Кодзуки Карен — заклятый враг Куруруги Сузаку на поле боя. Они всегда были по разные стороны баррикад, даже сейчас.       Сузаку завалился в кресло и устало откинул голову, бездумно смотря в черноту потолка.       — Почему?..       … если все они — Кодзуки, Канамэ, председатели ССШ, ОЧР, даже Нанналли — всего лишь звенья в цепи, которая сдерживает Куруруги Сузаку в клетке по имени Зеро.       — Господин Зеро, — дверь в каюту открылась, широкая полоса света ворвалась в помещение. — Мы скоро прибываем.       Сузаку не видел лица вошедшего (кресло стояло спинкой ко входу), но по голосу ему и так было понятно, что это его секретарь.       — Хорошо.       И этого секретаря ему тоже начинает хотеться прикончить. Только он обрёл какой-то внутренний покой, как в его пространство врываются с очередным напоминанием о Зеро… Конечно, винить в подобном Ямаду нельзя, он не мог знать ни о душевных терзаниях своего начальника, ни о его настоящей личности, но от этого не легче.       В Авалоне, как и в Токио, когда он улетал, из-за разницы в часовых поясах стояла глубокая ночь. Только здесь было ещё холоднее, чем в Токио. Бросившиеся в глаза замёрзшие лужи, стоило ему только выйти, свидетельствовали об этом.       «Интересно, насколько лёд толстый?»

***

      Сузаку зашёл в комнаты, которые в императорском дворце уже по привычке отводили ему. Но свет был зажжён. Кто-то его ждёт, и он даже знает кто. Вздохнул и снял шлем-маску.       — Винзенс? — из подобия гостиной зашёл в спальню.       — Добрый вечер, — на лице мужчины как всегда вежливая улыбка, которая не означает ничего, только глаза кажутся Сузаку какими-то… не такими.       — Вы что-то хотели?       — Я обещал Вам чай. Он в гостиной.       Сузаку кивнул. Он и впрямь видел чайник и две фарфоровые чашечки. Обвёл взглядом комнату, сердце тревожно зашлось, но он попытался сохранить равномерное дыхание, призывая себя к спокойствию.       Всё дело в обещанном чае. К нему ещё прилагается сахар и сыр.       По спине Сузаку пробежалось целое стадо мурашек. А дыхание всё-таки сорвалось.       — Я заварил Бай Хао Инь Чжень, — Винзенс прошёл мимо в гостиную, — как раз успел настояться к Вашему приходу. Это очень капризный чай, знаете… если его неправильно заварить, то будет либо просто вода, либо вода со вкусом сена. Но если сделать всё правильно, то расцветает невероятный букет полевых трав и мёда.       — Они… горькие?       — Немного терпкие.       — Мёд иногда горький.       — Тогда это плохой мёд, как по мне.       — А иногда, если много съесть, то он перестаёт быть сладким, сладость режет язык.       — Верно, — Стаффорд аккуратно налил чай в чашку. — Но мы с Вами усердствовать не будем, — протянул Сузаку.       — А Вы?       Стаффорд улыбается и наливает чай и себе. Это полностью сбивает Сузаку с толка. Он ожидал, что Винзенс скорее откажется или повременит с чаепитием под благовидным предлогом, но глава Тайной канцелярии оказался орехом, разгрызть который ему не по силам. Догадаться, что у этого человека на уме, для Куруруги оказалось трудно. Не то чтобы он был искусником в подобном, но всё же обычно был круг ожидаемых действий. Но только не со Стаффордом. Сузаку уже перебрал все варианты в голове. Он предполагал, что его чем-то отравят (его не убьют, он уверен) или накачают наркотиками. В общем-то он и сейчас так думает, только не понимает, зачем Стаффорд и себе налил. Может, чтобы Сузаку ему доверился? Да, наверное, именно так. В любом случае, у него это отлично получается.       Куруруги не покидает предчувствие чего-то плохого. Хотя это чувство тревоги есть всегда, когда рядом этот демон. И одновременно с этим ему как-то спокойно, он просто уверен, что всё всегда идёт по плану Винзенса, а тот, похоже, настроен к нему дружелюбно, ничего просто не может выйти из-под контроля Стаффорда, а значит, с ним всё будет… в порядке, если так можно выразиться. Это двойственное ощущение ещё больше заставляет Сузаку увериться, что внутри него есть кто-то ещё. Он даже знает кто. Зеро. Его бремя, порождение ответственности.       В любом случае, убивать его точно не будут. Сузаку казалось, что этот человек даже не хочет такого исхода событий. Желание Винзенса куда… интереснее.       Он смотрит на содержимое чашки. В отражение жёлтого, удушающего света лампы. В чашке яд, он это чувствует. Яд совсем необычный. Выпить его — продать душу, лишиться самого себя, отдать свой разум во власть дьяволу. Но он совсем не против. Что если он, наоборот, хочет с головой окунуться в эту страшную сказку, в вязкий, но сладкий кошмар, пусть ему будет больно, он всё равно найдёт в этой пытке наслаждение, его уже не волнует, потеряет ли он рассудок, это уже сделано, он уже проклят.       Отпивает. Под пристальный и даже воодушевлённый взгляд Винзенса. Пьёт ещё, точно глотая отраву. Он хочет напиться ею. Так, чтобы потеряться навечно.       Ему просто хочется избавиться от ответственности.       Яд только в нужном количестве является таковым, как и лекарство, всё в этом мире относительно. И зная это, Куруруги пьёт столько, сколько позволяет ему Стаффорд, чтобы отравиться.       — Вкусно, — бормочет Сузаку и садится на диван.       Тот тоже подносит чашку к губам, но Сузаку уверен, что Стаффорд не пьёт. Так… губы мочит.       — О, я польщён. Ещё чашечку? — улыбается.       — А можно? — Куруруги чувствует себя странно, нет, не из-за чая, из-за Стаффорда, ему кажется, что реальность рядом с ним липкая, словно он муха в паутине. Он смотрит на него как-то наполовину бессознательно, рядом с ним Сузаку будто теряет волю.       — Конечно, — Винзенс льёт ещё чай.       Что ж, если Стаффорд говорит, что яда нужно выпить больше, то он так и сделает.       С одной стороны, Сузаку доволен, ему хорошо, он наслаждается тем ощущением свободы, которое приобретает в компании этого человека. С другой — его нервы накалены до предела. Это кажется ему невозможным: испытывать абсолютно противоположные чувства одновременно, раньше всё было чётко, он не испытывал тёплых чувств к объекту ненависти и наоборот, но не в этот раз, не со Стаффордом. С ним вообще непонятно как, не по-человечески, нормально просто не выходит.       — Вам что-то было за собрание? — спрашивает Сузаку, когда Стаффорд расстёгивает пиджак и садится напротив.       — Нет.       — И Корнелия даже не?..       — Корнелия больше не обладает такой властью, как прежде. Её максимум — порычать. Вы… волновались за меня?       Куруруги молчит, пытаясь понять природу своего вопроса. Ему не хотелось бы, чтобы у Стаффорда были проблемы. Хотя Винзенс, несомненно, заслуживал их.       — Наверное, — он так и не понял.       Этому человеку желают смерти все председатели ССШ, весь высший состав ОЧР, а он, всё ещё являясь главой этих организаций, искренне радуется удачам врага… Нет, не так. Сузаку морщится. Винзенс ему не враг. ЕМУ.       Поэтому он буквально летел на всех парах в Британию, едва только появилась какая-то работа здесь. Он мчался в Британию не из-за работы, а из-за Стаффорда. Мчался к нему как к своему спасению. Надеялся увидеть его в своих комнатах. И пусть только сейчас осознал, но он обрадовался тому, что надежда оправдалась.       Сузаку кажется, что Винзенс знает о нём даже больше его самого. Знает всё. Стаффорду хватило скупых разговоров по работе и нескольких более личных диалогов, чтобы… чтобы привязать его к себе.       — Сузаку?       Из какой-то прострации вырывает вопрос Винзенса. И он понимает, что по лицу текут слёзы. Просто так, без всхлипываний. Он даже не уверен, почему они пошли. Внутри смешались чувство тревоги, какой-то тоски и радости.       Поднимает взгляд и смотрит в глаза мужчине. Картинка вся размыта.       Почему он плачет? Эта неопределённость не оставляет его в покое…       Неопределённость…       Вот почему. Из-за неё. Он просто не знает, что ему делать, что он чувствует, чего желает.       У него трясутся губы.       Винзенс встаёт, подходит к нему, садится рядом на диван. Сузаку поворачивает голову вслед его траектории и растерянно наблюдает. Стаффорд забирает у него из рук чашку и аккуратно ставит на стол. Сузаку не отрывает взгляда от профиля мужчины. Винзенс касается его щеки и большим пальцем стирает слезу. Винзенс ласкает пальцами щеку, у Сузаку на языке сладко, словно его кормят мёдом. Ему кажется, что он слышит запах крови. Винзенс повторяет то же самое с другой щекой, берёт его лицо в руки, пристально всматриваясь в тёмно-зелёные, сверкающие от слёз глаза. У Сузаку трясутся губы и руки. Ему кажется, что он сейчас завалится на Стаффорда, потому что тремор в руке, на которую он опирается, бешеный.       Винзенс тянется к нему, в последний момент переводя взгляд на потрескавшиеся, покусанные от нервов, пересохшие губы. И целует их. Куруруги закрывает глаза. Осторожное прикосновение по мере продолжения своей длительности становится всё напористее, а одна из ладоней мужчины уже на затылке Сузаку, держит его голову, не позволяя отстраниться. Но он и не пытается. Язык Винзенса скользит по губам, проникает в его рот, касается его собственного языка, и Сузаку чувствует солёный привкус — от слёз. Наконец, он отвечает на поцелуй, неуверенно, словно чего-то боится. Вторая рука Стаффорда гладит его щёку, после — шею, плечо, ложится на талию. И Сузаку притягивают ближе. На пару мгновений Винзенс отстраняется, позволяя им обоим глотнуть воздуха, и снова целует. Уже жарко.       Сузаку чувствует, как начинает дрожать мужчина от нетерпения и проснувшегося желания. Как рука с талии переместилась на живот, скользит ниже — к паху. Его бросает в жар. Кровь вскипает, когда он чувствует прикосновение к промежности. И мычит в рот Винзенсу, тот улыбается сквозь поцелуй. В какой-то момент Стаффорд срывается и просто кусает его губы, царапает дёсны, без спроса вторгается в рот и давит на его язык своим, играется, как пожелает. Сузаку ему безоговорочно подчиняется, разрешая творить всё, что вздумается; он только закрывает глаза и пытается схватиться за одежду Винзенса. А когда Стаффорду и этого становится мало, Сузаку позволяет ему прикусывать линию челюсти, тяжело дышать в шею, оставлять на ней мокрые следы от языка и красные, вскоре обещающие стать чёрными, от жёсткого обхвата губ. Позволяет отодвигать шейный платок и почти разорвать его в попытке снять. Просто наслаждается отсутствием ответственности.       Сузаку ощупывает силуэт его тела: спину, живот, предплечья. У костюмов Стаффорда ткань очень приятная. Так бы и касался вечность. А ещё… пахнет Винзенс невообразимо, Сузаку хочется вжаться в его шею и вдыхать не переставая.       Касания становятся всё более настойчивыми и ощутимыми, Куруруги чувствует, как в паху тяжелеет. Но тут же отстраняется.       — П-подожди… — тяжело дышит.       — Что случилось?       Тихий и хриплый голос мужчины бьёт по нервам, и у Сузаку ноги становятся ватными, он сглатывает.       — Я… мне нужно… в ванную.       — Зачем? Оставайся со мной, — Стаффорд улыбается и тянется за поцелуем, но парень пересиливает себя, отворачивается.       В итоге мужчина касается носом его щеки. И тут же облизывает её.       — Мне нужно, — Сузаку пытается придать своему голосу уверенности и строгости, но едва ли это получается. — Пожалуйста… А потом… — неуверенно смотрит на Винзенса, тот довольно щурится.       — Ладно. Только, пожалуйста, быстрее, — шепчет на ухо и кусает мочку. — И не закрывайся.       Куруруги смотрит на Винзенса. Ему кажется, что мир наливается красками, расцветает в полной красе. Волосы будто бы побелели на глазах. А затем он смотрит на тонкие, изогнутые в улыбке губы Винзенса: они алеют, наливаются кровью. Лицо мужчины, напротив, становится бледнее, будто бы специально подчёркивая его резкие черты, делая их ещё более яркими. И только глаза — бледно-голубые, лёд в первозданном виде — не теряют ни своего оттенка, ни своей жёсткости. Сузаку нравятся его глаза. Ему кажется, что Стаффорд стал ещё красивее.       Сузаку кое-как встаёт и доходит до ванной. Прикрывает дверь и едва ли не падает на пол. Сердце бьётся бешено, тело просто не слушается. Но всё-таки сбрасывает лиловые пиджак и штаны, чёрную кофту, разувается, стягивает трусы и становится под тёплый душ. Он упирается лбом в стену, несколько секунд просто пытаясь прийти в себя. Прикрывает глаза. Во тьме расцвели красные вспышки. Испуганно открывает глаза. Надавливает в руку жидкого мыла и всё-таки делает то, что собирался. Хорошенько моется и приводит себя в порядок. Он был бы рад сделать всё быстро, потому что Винзенс, наверное, там уже заждался, но трясущиеся руки вряд ли способствуют такому развитию событий.       «А там надо? — думает он и тут же краснеет. — Чёрт… ладно уж».       Он не знает, сколько в итоге пробыл в ванной, но Винзенс покорно ожидал его, сидя на кровати. Только бровь поднял, когда он вышел в халате. «Зачем это ты его надел?» — читает в его взгляде Куруруги. Действительно, зачем?.. Хотя лучше так, выходить голым ему почему-то не хотелось.       Винзенс подходит к нему, притягивает и снова целует, его рука прокрадывается под халат и гладит рельефный торс. Халат чуть распахивается и съезжает с плеча. Стаффорд тут же целует оголённую кожу. Сузаку это действие кажется ещё более интимным, чем всё, что было до.       Сузаку наконец-то решается стянуть с Винзенса пиджак. Вещь падает на пол, а они — на кровать, Стаффорд нависает над ним. Его жаркие прикосновения не просто заставляют кровь закипать, но вызывают приступы миражей, яркими всполохами перед закрытыми глазами расцветают кляксы: хризантемы, розы, сплетения лозы и терновника. Ему кажется, что он слышит какие-то странные звуки, вспышка — крик, вспышка — взрыв, вспышка — мелодия. В спальне горит один ночник.       — Сузаку…       У него перехватывает дыхание. Ещё одна ложка мёда во рту.       — Сузаку… — ещё шёпот на ухо. — Тебе следует быть со мной, — Винзенс снова гладит его по щеке, зарываясь на этот раз в каштановые волосы, массируя кожу головы, отчего парень расслабляется ещё больше, а кляксы меняют свой оттенок с красного на мятный. — Слышишь? Я могу тебе помочь. Не брошу. Слышишь, Сузаку?       У него нет сил сказать что-то, он просто кивает.       — Ты должен быть со мной. Я тебе помогу, Сузаку, — меняет формулировку, смотря в его глаза и улыбаясь, его улыбка порождает приступ доверия в душе Куруруги, хотя куда ещё больше? Он уже перешёл черту.       Сузаку смотрит в окно, через тонкую щель между шторами видит узор ночного неба. Оспа звёзд. Его лихорадит. Время тянется. Возвращает взгляд на Стаффорда. Костюм всё такого же песочного оттенка, Винзенс обнажает ряд зубов, но они не как у человека, Сузаку кажется, что зубы у него акульи. И ему хочется, чтобы Стаффорд вцепился ими в его шею.       Тянется к нему, Винзенс подаётся на встречу.       — Знаешь, почему я так хочу тебе помочь?       — Я догадываюсь…       — Потому что мы похожи. Я тебя понимаю… А если понимаешь проблемы другого и в силах помочь их решить, то ты обязан их решить.       — А других ты не понимаешь? — Сузаку шепчет ему на ухо.       — Другие мне чужие. Их проблемы мне тоже ясны, но я их не понимаю. Они не такие, как мы с тобой.       Сузаку не обнаруживает лжи в его словах, но это совсем не значит, что Стаффорд сказал правду.       Теряет миг, когда он перестаёт видеть реальность и перед его глазами остаются только яркие всполохи при каждом новом прикосновении. Холодные руки алчно исследуют его грудь, живот. Он не видит ни рук, ни улыбки Стаффорда, но он это представляет. Ему почему-то не страшно от того, что не видит, если это происходит, значит, так и должно быть.       — Тебе хорошо?       Сузаку скуп на ответ, до такой степени, что даже слово «да» кажется ему излишним, опять кивает. Ему кажется, что он тонет, будто в углах комнаты образовались трещины, из которых льётся холодная вода. Эта вода обволакивает его, но не причиняет какого-то дискомфорта, напротив, он испытывает извращённое удовольствие, в грубых порезах находя мягкие прикосновения. Наверное, он болен. Но лечиться совсем не хочется. Вместе с водой через уши в мозг льются слова Винзенса, оставаясь там как паразит; мозг, как губка, впитывает эту отравленную воду. И он даже не обращает внимания на это, позволяя чужим мыслям захватывать свой разум.       — Расслабься, я не причиню тебе зла.       Сузаку верит. Верит, зная, что нельзя. Ему так осточертело помнить, что можно, а что нет, эти установки мешают ему дышать. А с Винзенсом хорошо... Другие его просто не поймут, для всех он — Зеро, идеал, герой, символ нового мира. Только он ненавидит этот новый мир! Потому что он — Куруруги Сузаку, рыцарь Круглого стола Священной Британской империи! И он, сражённый самим собой, заперт в этой маске. И ему так тесно, так тошно в ней… ему кажется, что Винзенс может спасти его, вытащить из этой клетки. Стаффорд, кажется, способен решить все его проблемы, ему хочется, чтобы так и было. Ему хочется перестать ощущать ответственность за новый мир, и если решат за него… то так и будет.       Винзенс целует его живот, отчего Сузаку сжимает руками одеяло, жмурится ещё сильнее. И захлёбывается слезами.       — Сузаку? — лицо Стаффорда прямо перед его собственным, он ощущает его горячее дыхание, а сам не может вдохнуть. — Мне прекратить? Если захочешь, то мы остановимся и…       Он даёт иллюзию выбора, эта иллюзия в свою очередь порождает доверие в объекте воздействия. И тогда выбора у объекта не остаётся.       — Н-нет… — выдавливает из себя Сузаку, ему кажется, что он чувствует, как кто-то дёргает за ниточки, а он, как марионетка, следует указаниям, он поддаётся всем манипуляциям сверху. Обхватывает руками шею Винзенса и вжимается в неё носом. Уверенные руки гладят его по волосам, Стаффорд доверительно прижимается щекой к макушке, Сузаку кажется, что тот даже целует его. — Сделай это, — чётко произносит.       Винзенс слышит не призыв к близости, вернее не к сексу, Сузаку хочет той метаморфозы, которую Стаффорд сам уготовил для него. Куруруги вот так просто сдаётся, наверное, будь на месте Сузаку кто-то другой, то Винзенс расстроился бы потерянному развлечению, но это согласие и принятие уготованной судьбы в голосе Сузаку дарит ему какое-то облегчение. В конце концов, так ведь легче реализовать план.       Сузаку наконец осознаёт: Стаффорд и есть та вода, в которой он захлёбывается, которая просачивается в его разум. Эта ледяная, лишающая воли вода. Подобно тому, как человек замерзает на морозе и ему всё тяжелее двигаться, так и он рядом с Винзенсом.       Он тянется за поцелуем к мужчине и получает его. А холодная рука от шеи, очерчивая ключицы, накачанную грудь, пресс пробирается всё ниже, вторая — обхватывает под спину, морозя кожу в районе лопаток, да так, что у Сузаку снова наступает приступ волнения, и он цепляется за плечи Винзенса.       — Сузаку, всё хорошо? — Винзенс пристально на него смотрит, уверен Куруруги, он представляет этот внимательный, почти испепеляющий взгляд холодных глаз.       Он отвечает, хоть язык и заплетается:       — Я… не вижу. Это нормально?       — Это пройдёт, — Винзенс трётся щекой о его щёку, и перед глазами Сузаку снова плывут цвета, они так плавно перетекают друг в друга, что Сузаку не может сказать, какой конкретно цвет он видит, и какую фигуру: кляксы, паутина, множество неясных лиц.       — Тогда... всё в порядке.       Ничего не в порядке. Он вот так просто сдался на милость этого демона, если это вообще можно назвать милостью. И теперь позволяет творить с собой всё, что тому вздумается. Даже не так. Его не толкают в бездну, а он послушно идёт, нет, он сам с разбегу туда прыгает. Находя в свободном падении и в финальном ударе о тьму счастье.       Стаффорд опускает руки к бёдрам. Куруруги ещё сильнее впивается ногтями в плечи.       — Тише-е-е, — успокаивающе протягивает Винзенс. — Сузаку, отпусти, — гладит спину, целует щёку, проделывает дорожку из влажных поцелуев на шее, добираясь до груди, когда Сузаку всё-таки отпускает, и Винзенс спускается ниже, вытаскивая руку из-под спины, облокачиваясь на неё и сминая перины.       Опуская поцелуи всё ниже, Винзенс смотрит на крепкие ноги: мощные, накачанные бёдра, голени, хватает одну ногу, придирчиво рассматривает, гладит, ощущая гусиную кожу, вздыбившиеся волоски. Он целует голень, щиколотку, наблюдая за усилившейся дрожью Сузаку, жадно пожирая взглядом возбуждение парня, довольствуясь им. Сузаку пахнет яблоком, это мыло. Одной рукой продолжая держать ногу, а другой скользя от коленки по внутренней стороне бедра к паху, наблюдает за вставшим членом, который продолжает наливаться кровью. Смотрит и только сейчас понимает, что ничем не отличается, что сам истекает слюной в своём желании обладать, наверное, даже взгляд у него неадекватный: в нём скрыт азарт, жажда и что-то звериное, абсолютно дикое. Не выдерживает и грубо кусает ногу, Куруруги вскрикивает, а он продолжает впиваться зубами в кожу, желая прокусить до крови, ощутить солоноватый вкус металла, запечатлеть этот миг в своей памяти, вырезать, как режут на дощечке, любоваться, как фреской, как памятник всему. Сузаку болезненно стонет, его нога подрагивает, но кожа не трескается в месте укуса, только краснеет, Винзенс любуется оставшимися следами, ничего, тоже сойдёт. Он вспоминает про вторую руку, накрывает ею возбуждение парня, Сузаку трётся о ладонь, тяжело дыша, вжимается, пытается хоть как-то, одними движениями бёдер, унять желание, но Винзенс не позволяет, забавляясь происходящим.       — У тебя руки не заняты, — напоминает Стаффорд, а нет, руки всё-таки опять взяли в плен одеяло и сжали то до такой степени, что аж побелели, это мёртвая хватка, которую не в силах прекратить даже обладатель рук.       — Пожалуйста…       Стаффорд фыркает, окончательно распахивает халат.       — Поднимись, — приказывает и снимает вещь, когда Сузаку подчиняется, стелет халат под Сузаку. — Разведи ноги, — Винзенсу нравится приказывать, нравится смотреть, как Куруруги ему подчиняется, ему нравится осознавать, что Сузаку сейчас не станет сопротивляться и спорить, даже если он решит его прикончить или причинить боль. Это осознание как доза героина.       Винзенс снимает с себя рубашку, Сузаку представляет это. Из-за временной слепоты тактильные ощущения становятся только ярче, а вместе с ними ярче и вспышки перед глазами. Грудь вопреки ожиданиям у Стаффорда тёплая, даже горячая, мощная, плечи тоже сильные, широкие, касаться его — сплошное удовольствие. Сузаку представляет, как краснеет кожа, как затуманивается желанием взгляд Винзенса под гнётом его прикосновений и поцелуев. Винзенс не сопротивляется, позволяет мягким губам касаться кожи, оставлять на ней красные следы. Он думает о том, как сам оставит ещё множество таких же на теле Сузаку или, быть может, других: чёрных, чересчур болезненных, может быть, это будут не поцелуи, а следы зубов, как на ноге. А может, он оставит кровоточащие полосы на спине, кто знает… Но у него слюни бегут только от одной мысли об этом. Куруруги так крепко прижимает его, что, кажется, вот-вот его позвоночник затрещит, но ему нравится это ощущение, ощущение первозданной силы, которую он способен взять под контроль, ощущение, что это всё принадлежит ему.       Сузаку трётся пахом о его брюки, пачкая те в предэякулянте. Винзенсу не нравится это, одежда для него — это святое, это его облик, его маска, кожа, и когда кто-то её портит… Такое он не позволит даже Сузаку. У всего есть границы.       Отодвигается под разочарованный стон Куруруги, без сожаления, даже как-то жестоко смотря на него, до такой степени расцвело в нём раздражение.       — В-Винзенс? — Сузаку чувствует изменившееся настроение мужчины, его голос дрожит, Стаффорд довольствуется страхом, страх усиливается, чуть ли не перерастая в панику, когда Винзенс гремит ремнём и снимает брюки. Мужчина продолжает упиваться беспомощностью Куруруги. Тот тянет руки к Стаффорду, наивно полагая, что Винзенс его успокоит, но его лишь грубо хватают за запястья... и сжимают те.       — Ложись, — сквозь зубы приказывает.       Сузаку сильнее его, но действие того, что было в чае мало того, что ослабило физически, так ещё и ослепило, он, конечно, может и на ощупь драться, но его просто охватывает паника.       Винзенс видит этот животный страх, в котором Куруруги просто отказывается воспринимать его слова. Он подавляет в себе раздражение, план важнее, одежду он может и простить Сузаку. Может ведь… Обнимает парня, в который раз успокаивающе гладит по голове, массирует кожу головы и просит перевернуться и довериться. Сузаку долго не соглашается, разжигая в Стаффорде желание победить в этой странной схватке, уговорить. Куруруги не сдаётся, и они оба приходят к компромиссу: Винзенс валит его на спину, нависает над ним, прикасаясь обнажённым телом к такому же телу Сузаку. Прижимается так близко, что Сузаку кажется, будто он теряет себя, сливается с окружающим миром, с Винзенсом; ему кажется, что он наяву видит, как тьма штормит в них обоих, волнами выплёскивается, смешивается. Стаффорд двигает бёдрами, трётся своим естеством о его. Их руки сцеплены в замок, вжаты в мягкие перины. Сузаку выгибается, глотает ртом воздух, распахивает глаза, но перед ними продолжает плескаться тьма, тьма вперемешку с кровавой дымкой. Он вдыхает эту тьму с дымкой, эта смесь захватывает лёгкие, оседает на их стенках, она попадает в кровь, кровь разносит её по всему телу, клетки впитывают её, трансформируясь. Он стонет. А Стаффорд напряжённо всматривается в лицо зажмурившегося парня. По лбу мужчины стекает капля пота, она срывается с его кожи и падает на кожу Сузаку. Прекращает движения, аккуратно целуя, заставляя Сузаку доверять и подчиняться.       — Переворачивайся, — хрипло шепчет, снова целует, но уже в висок.       Куруруги так легко подчиняться, всяко лучше, чем ощущать груз ответственности на своих плечах. Становится в коленно-локтевую, Стаффорд гладит его по спине, надавливает на поясницу, заставляя прогнуться ещё сильнее.       — Не волнуйся, твоё удовольствие в приоритете, — Винзенс гладит его по бедру, отходит куда-то на пару секунд, Сузаку слышит звук закрывающегося ящика, слышит, как Стаффорд вскрывает упаковку презерватива и следом скрип латекса.       «Откуда это там?» — проносится в голове Куруруги.       А потом он вспоминает, что это всё-таки Стаффорд. И всё, что происходит, было им задумано.       — Будет холодновато, — он чувствует холодные, влажные прикосновения жилистых пальцев на ягодицах, пальцы скользят между ними, очерчивают проход, массируют, Сузаку вдруг охватывает вполне естественное чувство в такой ситуации — стыд, он сжимается. — Ну-ну-ну, — Винзенс целует поясницу, опускается ниже, в голову приходит идея, касается губами нежной кожи ягодиц, втягивает в себя, долго держит, желая оставить синяк. Сузаку испуганно вскрикивает. — Не бойся. Всё хорошо, — вспоминает про пальцы и продолжает гладить вход, Сузаку наконец расслабляется, палец проскальзывает внутрь, и парень сжимается. Винзенс не хочет задавать неудобных вопросов, не в такой момент, ему и так понятно, что мужчин у Куруруги не было.       Сузаку тяжело дышит, кусает губу, в конце концов вроде как привыкает к неприятному ощущению в заднице, даже расслабляется и тянется к члену, Винзенс не возражает, он знает, что так проще. Опять сжимается, едва Стаффорд добавляет второй палец. Мужчина покорно терпит, ждёт, пока Сузаку привыкнет, чтобы начать растягивать. В конце концов это происходит. Сначала разводит пальцы в стороны, после двигает ими поступательно, пытаясь нащупать предстательную железу. Не так-то и легко вообще-то… и чем дольше не может найти, тем сильнее нервничает Сузаку, Винзенс хочет уже быстрее найти то, что ищет, но знает, что спешить нельзя, сделает только хуже. В какой-то момент эта пытка заканчивается, он в очередной раз давит на стенки — и Куруруги тихо, изумлённо стонет, сжимаясь. Это больше похоже на выдох. Он облегчённо выдыхает, двигая пальцами.       В конце концов он решает, что пора. Вытаскивает пальцы, Куруруги недовольно машет задом, Стаффорд хрипло посмеивается.       — Сейчас…       Винзенс пристраивается рядом, в очередной раз зачерпывает смазку. Сузаку ощущает прикосновение его влажной плоти к своей заднице. Он нервничает, пальцы — это одно, а вот… нервно проглатывает ком в горле.       — Не бойся. Скажешь, как привыкнешь, — Винзенс медленно входит, довольно сопя и срываясь на стон.       Сузаку кусает одеяло, сжимает одной рукой простынь. Больно. Перед глазами белые вспышки. Терпит с минуту, даже не чувствуя успокаивающих рук на бёдрах. Винзенс не входит дальше. Сузаку осознаёт, что чувствуется размер куда крупнее, чем есть на самом деле. Но…       «Боже… как же, блять, больно!»       Он безумно благодарен Стаффорду за понимание. Мужчине наверняка не очень-то и приятно вот так со стояком дожидаться, пока он придёт в себя. Но боль растекается по телу горящими волнами. В какой-то момент всё идёт на спад. Боль становится терпимой, постепенно затухает.       — Я буду медленно.       — Х-хорошо, — выдавливает из себя Сузаку. — Ай!       — Тише-тише, — успокаивающе гладит по спине и ягодицам. — Расслабляйся.       Куруруги искренне старается и выполняет то, что говорит ему Винзенс. Становится чуть легче.       — Ну потерпи, нужно потерпеть, — продолжает уговаривать его мужчина. — Сейчас найду и будет приятно.       Сузаку всё понимает и просто терпит. В конце концов после пары толчков это приятное наступает. Наступает и обрывается внутренней агонией. Нет, смешивается с ней.       Впервые за сегодняшний вечер Сузаку ощущает такую боль, всё его сознание выворачивает в агонии, он ощущает смерть. Его убивают. Он сам вложил в руки убийцы нож, сам снял с груди одежду, откинул голову, предоставляя тому возможность выбирать: вонзить нож в сердце или перерезать горло. Стаффорд выбрал второе, он всегда был прагматиком, выбирал легчайший путь, предпочитая романтизму практичность. Действовал быстро, уверенно, без шанса на выживание жертвы. Винзенс целует его, вытягивая остатки воздуха, жестоко расправляясь с остатками Зеро.       Сузаку не знает, воет он или стонет. Но Винзенса эти крики, похоже, совсем не волнуют.       С самого начала, с момента, как он зашёл в покои, он… в своём доме гость. Распускающиеся цветы перед глазами — вспышки гнева, отчаянной борьбы того, что всегда было чуждо его душе, — Зеро.       Когда-то давно Сузаку поклялся, что он уничтожит Зеро. Его обещание до сих пор не выполнено. Ему казалось, что оно навеки таким и останется, что Зеро навечно в нём, что он сам им станет, сольётся воедино. Но Куруруги Сузаку был не настолько слаб, он отвергал идеи Зеро, его мир, желания. Это всё — чужое, не его. Это даже не Лелуша, осознаёт он. Это всё — террористы, народ Японии и все остальные оскорблённые. Но это не они.       Ему казалось, что он обманут переменчивой, злой судьбой. Но это он обманывает судьбу! Он сам её создаёт!       Это не Стаффорд убивает его, это он убивает Зеро! И это Зеро корчится в агонии!       Хватается за член, трясущейся рукой топорно гладит, срывается на быстрый темп и стонет, почти кричит:       — Винзенс!       — Тебе нравится? — очевидно, его крик был как-то не так истолкован.       — Д-да-а! — воет в подушку.       Мужчина довольно щурится, ускоряя темп.       Сотни образов, цветов, запахов, звуков, ощущений проносятся перед ним, проходят сквозь него, оставляя за собой неповторимые отголоски. Но они не отпечатываются на нём, так и проходят, не оставляя в нём ничего. Он мычит. Он теряет себя, сливается с окружающим миром, со Стаффордом, ему даже кажется, что он чувствует то же самое, что и этот демон. Борется до последнего, цепляясь за удовольствие, как за последнюю ниточку, ведущую к нему, в реальность.       В какой-то момент удовольствие достигает пика, рука безумно болит, а Винзенс продолжает вбиваться в него. Он бездумно лежит, позволяя Стаффорду самому получить разрядку. И вырубается, даже не дождавшись завершения всего этого мракобесия, которое началось с того самого мгновения, как Стаффорд вошёл к нему в комнату и начал расспрашивать за Лелуша. Ну или только его части.