Совсем не герои

Но что, если тяга делать зло

Станет чуть сильней, чем я?

Это мне не повезло,

Не устоять.

(Электрофорез — Зло)

      Винзенс заваривал кофе, с момента перелёта (во время которого совсем не спал) он закрыл глаза на каких-то три часа. Голова просто мечтала о свидании с подушкой, но ему нужно работать, а он за день мало чего успел из запланированного.       В его душе (в существовании которой сомневались абсолютно все) плескалось чувство тревоги. Оно никогда не подводило и сейчас снова пришло. Ему грозит опасность.       Шум двигателя автомобиля, он хмурится и открывает ящик. Берёт два ножа, один из которых поворачивает лезвием к себе, поворачивается и, щурясь, примеряется для броска. Надпочечники выбрасывают адреналин, зрачки расширяются, сердце бьётся чаще, поставляя больше кислорода и гормона к тканям, сон снимает как рукой, и парасимпатическая нервная система уступает симпатической. А после всё как в замедленной съёмке, моментами — чересчур быстро. Весь мир сужается до размера маленькой точки — острия ножа.       Выстрел, звон металла — и дверь распахивается. Мир расплывается, превращается в цветные пятна, а после собирается заново, и всё становится резким. Стаффорд кидает один из ножей, и тот попадает точно в руку Корнелии, пистолет падает на землю. А Винзенс перескакивает через стол, Гилфорд отталкивает Корнелию, схватившуюся за руку, нож почти настиг её, но вместо этого лезвие проносится в паре сантиметров от тела рыцаря. Гилфорд хватает его руку, бьёт по локтю коленом, Стаффорд вскрикивает, но всё так же мёртвой хваткой держит рукоятку, тогда рыцарь хватается за лезвие и тянет его вверх, разрезая свою ладонь. Кровь струями стекает на ладони Винзенса, и тот отпускает нож, рука Гилфорда резко дёргается вверх, открывая грудь и живот, и Стаффорд, разворачиваясь, толкает корпусом Гилфорда, тот заваливается на Корнелию, и она бьётся позвоночником об угол шкафа.       Винзенс круто разворачивается и тяжело дышит, оценивая обстановку. Гилфорд лежит на полу. Стаффорд со всей силы наступает на запястье рыцаря, тот морщится, мычит, пальцы разжимаются — и Винзенс ботинком отшвыривает нож. Гилфорд хватает его за ногу, тянет — и Винзенс падает, рыцарь перекатывается и нависает над Стаффордом, начиная душить. Мужчина хватается за руки Гилфорда, но тот беспощаден в своей хватке, тогда он тянется за ножом, краем пальца нащупывает, потихоньку пододвигая к себе и вытягивая руку как только может. И когда Гилфорд замечает это, лезвие уже несётся на рандеву с горлом. Кровь водопадом льётся на лицо Винзенса.       — Нет! — орёт Корнелия. — Ублюдок!       А Гилфорд круглыми глазами смотрит на него, хватается за горло, пачкая руки в крови. Винзенс наносит ещё одну рану, втыкает нож в горло, прокручивает его, улыбаясь и горящими глазами наблюдая за муками рыцаря, а после выдёргивает лезвие из плоти, кровь фонтаном брызжет из артерии. Он прячется за телом рыцаря, зная, что Корнелия уже навела на него пистолет.       Выстрел. Пистолет выпадает из руки Корнелии, она морщится от боли. Ещё выстрел — она падает на пол и хватается рукой за рану на животе. В то время как Стаффорд отбрасывает её умирающего возлюбленного и стирает рукавом пижамы кровь с лица.       Сузаку подходит к ней, щурится. У него черные глаза.       — Предатель! — хрипит Корнелия, улыбка спадает с лица Сузаку.       — Сузаку, покончи с ней, — слышит Куруруги запыхавшегося Стаффорда.       — И ты… так легко… ему поддаёшься?!       Сузаку смотрит на неё пару секунд, так что Корнелии кажется, что он вот-вот передумает.       — Сузаку… — Винзенс тяжело дышит.       Куруруги опускает пистолет, на секунду, всего на одно мгновение Корнелии кажется, что она победила. Но Нулевой рыцарь Кровавого императора падает на колени и впивается руками в её горло, давит. И улыбается.       Стаффорд, весь в крови, стоит за его спиной, нависает, точно страшный рок, и расплывается в довольной улыбке. Винзенс, запрокинув голову, опирается, даже заваливается на шкаф, сжимает губы и из-под полузакрытых век наблюдает за Сузаку, глубоко дышит через рот, восстанавливая дыхание. Тремор в теле нарастает, его начинает подташнивать, ноги становятся ватными, но он упрямо стоит, теперь уже наблюдая за предсмертными судорогами Корнелии. Выпучив глаза от ярости и боли, она скрещивает свой взгляд с холодным и довольным, жестоким взглядом Винзенса. Они долго смотрят друг на друга, минуту или больше. Винзенсу впервые так хочется, чтобы кто-то видел именно его перед смертью, чтобы в посмертии видел его довольное лицо. Её глаза стекленеют. Это зрелище вызывает внутри настоящее бурление радости. Винзенс даже коротко и тихо смеётся.       — Видишь? Видишь? — шепчет он Сузаку, тот, взлохмаченный, оборачивается, взгляд невменяемый. — Это приятно… — он открывает рот в немом хохоте, видно окровавленные зубы.       Сузаку протягивает руку Стаффорду, тот её хватает и тянет на себя. Когда их лица в паре сантиметров друг от друга, Куруруги кивает… это больше, чем просто приятно. Что же будет, когда он расправится со своим главным врагом? Сузаку целует Винзенса, хватая его окровавленное лицо и пачкая свои руки в крови, Винзенс тоже кладёт руки на его щёки и целует яростнее, оставляя кровавые следы на щеках, губах, подбородке. Сузаку наваливается на него, и его светлая пижама багровеет. Сузаку кажется, что он оживает, впервые чувствуя нечто подобное…

***

      Тод, стоящий посреди зала, обозлённо смотрел на собравшихся представителей ССШ. Они все стояли выше него, на ступенях, кто-то зачитывал обвинение. Он не слушал. Никто из присутствующих не видел его оскала — маска закрывала всё, что было ниже глаз, как собака в наморднике… Зато глаза говорили о многом. Они горели каким-то странным, зелёным, точно проклятым огнём ярости и ненависти, которая начинала вырываться вместе с рыком.       У него всё ещё плыло перед глазами — каждый день накачивали успокоительным, но он держался стойко. Он рвался перегрызть каждому глотку при любом упоминании императора, но ввинченный стул, к которому его привязали, сдерживал.       — Так что Вы на это скажете?       — Я вас всех перебью… — его взгляд стал ещё более неадекватным, затуманенным, будто он был сейчас где-то в подвалах дворца, разделывая очередную тушу.       — Угроза…       Тод не слышит, ему более не интересен этот мир. Ему куда приятнее замкнуться в своём единственном воспоминании, где они с императором вместе. Кто бы мог подумать, что темница под дворцом может дарить не только боль? Он замыкается в иллюзиях о том, что сможет отомстить. Какой-то смутный, еле слышимый голос, такой, что ему казалось, будто это его собственный, шептал ему, что всё это будет. Он звал его. А после шептал, что именно они будут делать. Он перебьёт их по очереди, чтобы они знали, чтобы боялись, чтобы пропитались этим страхом и жили в нём до самой смерти. Он верил в то, что так всё и будет.       Новый виток воспоминаний. Он видит, как Соколовский кричит ему в супермаркете, пока рядом нет Лелуша.       — Да послушай ты меня! Ты для него — просто оружие! Разве он тебя хоть во что-то ставит?!       Больно. Последние слова режут сердце, ядом разливаются по венам и артериям.       — Нет… — развеивает эту иллюзию. — Это неправда… — но в голове то и дело звучат слова Лелуша, сказанные в сердцах.       Нет, он докажет всем, что он много чего стоит. В нём расцветает небывалая уверенность. Да, одного его имени будут бояться даже больше, чем Кровавого императора. Он заставит их пройти девять кругов ада перед смертью. Пусть даже эти круги растянутся на годы, времени у него — целая вечность. И его гиасс в этом поможет. И Лелуш больше никогда даже не подумает сказать ему что-то такое!       Тод остановился посреди улицы в Сибуи. На земле — четверо. Фигуры из какого-то чёрного песка или пепла, он проходит мимо одной (девушки) — и она и вправду разлетается на пепел. Одна из этих фигур — он сам, но пепел не разлетается, когда он подходит, напротив, становится плотным, превращается в чёрный монолит, а после по нему идут трещины.       И он просыпается.

—————

      — Пожалуйста… — доносится тихий, сиплый шёпот. — Не бросай меня… Мне ничего не нужно, только… — громкие вздохи, рвущиеся наружу крики. — Прости меня, не уходи! — лоб Лелуша прижимается к его лбу.       Тод кладёт руку на затылок и осторожно перебирает волосы. Лелуш замирает, чувствуя прикосновение, слыша биение сердца, он чуть отодвигает голову, взгляд заплаканных алых глаз встречается с зелёными.       — Элайджа? — сипло выдавливает из себя, на его лице проступает улыбка. — Элайджа… — Лелуш целует лицо парня, пока тот продолжает гладить его по голове. — Милый… — снова поцелуй, — мой Тод… — он снова разрыдался, уже громко и в голос. — Умоляю, прости меня! Я всё сделаю, всё, что захочешь, и буду слушаться тебя, и это я должен знать своё место и…       — Лелуш, — тихо шепчет Тод, прекращая тираду ви Британии.       Лелуш, ожидая продолжения, смотрит на него, но Элайджа молчит, просто сильнее прижимается к нему. Элайджу так сильно сжимают в объятиях, что ему больно, но он не сопротивляется, слушая Лелуша:       — Я люблю тебя, мне не нужна жизнь без тебя, ты мой смысл. Мне ничего больше не нужно: ни трон, ни месть… Я ничего не хочу без тебя.       Элайджа тяжело вдыхает.       — Ты тоже… — прикрывает глаза, — мой смысл… — он чувствовал себя помотанной, дырявой, грязной кухонной тряпкой, настолько морально устал.       — Не надо! Только не засыпай!       — Лелуш, — Тод вздохнул. — Я не умираю. С.С., я её успел убить.       — Я… — Лелуш посмотрел на три трупа перед ними, — думал, что… это мог быть не ты… — зажмурился, и по его щекам потекли слёзы.       Элайджа обеспокоенно смотрит на Лелуша, а после целует его в губы.       — Всё хорошо, я с тобой и никуда не уйду.       Лелуш кивает, прижимая Тода к себе ещё сильнее. Тёплого, живого, дышащего… и любящего его. И они всегда будут вместе… Это осознание бросает в объятия эйфории. Ему хочется не просто вечно быть с ним, держать рядом, но чуть ли не стать чем-то единым.       — Надо уходить отсюда, пока копы не приехали.       Как назло в конце улицы показался свет, машина завернула к ним и остановилась. Лелуш спрятал за собой Элайджу.       — Элайджа, уходи… хотя бы в машину сядь, — умоляет его Лелуш, но Тод ничего из этого не делает, только встаёт, тогда Лелуш хватает пистолет и прячет Элайджу за своим телом, к чёрту это бессмертие, невыносима одна только мысль, что кто-то может причинить вред его Тоду!       Автомобиль стоял так с минуту, пока из салона не вышли Куруруги и Стаффорд. Они переглянулись и снова уставились на них: Куруруги — в полном шоке, Винзенс явно тоже пребывал в недоумении, но старательно маскировал его.       — Что за?.. — вздохнул Тод. — Это ты их позвал? — Лелуш не реагирует, он, как натянутая до предела струна, вот-вот сорвётся.       Винзенс сделал шаг вперёд, но Лелуш рявкнул:       — Назад! — его глаза ещё сильнее загорелись пламенем гиасса, но Винзенс предусмотрительно не смотрел в них. — Не подходи. Стой там, — закончил он тихо и указал пальцем, ещё сильнее прижимая к своей спине Тода.       Лелуш явно не в самом адекватном своём состоянии. Перечить человеку с гиассом, да ещё и бессмертному, Стаффорд считал глупым, поэтому остался стоять.       — Мы… э… мы… — Сузаку вздохнул и оставил свои жалкие потуги объясниться, махнул рукой в перчатке (Винзенс, кстати, тоже был в них) и пошёл к багажнику.       Он вывалил оттуда что-то, завёрнутое в чёрные мусорные пакеты. Затем из задней двери вытащил такой же огромный свёрток.       — Что это?.. — пробормотал Тод, уже догадываясь по силуэту.       — Корнелия и Гилфорд, — вздохнув, ответил Сузаку и замер, задумавшись и смотря на чёрные полиэтиленовые пакеты.       Его ликование уже давно прошло, не оставив после себя ничего, кроме усталости и опустошения. Корнелия так надеялась, что он всё-таки послушает её и прикончит Винзенса… Сузаку глянул на мужчину, осматривающего местность. Но всё зря… просто он может дать то, чего не может никто другой — свободу и счастье от её наличия. Куруруги казалось, что он где-то далеко, не здесь, будто всё происходящее — просто бред, фильм или что-то вроде, так отстранённо на всё смотрел. Шок от встречи с Лелушем быстро прошёл. Сузаку хотелось спать, и чтобы Винзенс продолжал с ним нянчиться. Но больше всего он боялся, что тот потеряет к нему прежний интерес…       — Где вы их в Токио-то нашли? — нет, всё-таки Элайджа не был готов к тому, что в мусорных пакетах окажутся эти двое, вернее, был, но не в этот раз.       — Они сами нас нашли.       — А что тут вообще произошло? — наконец заговорил Стаффорд.       — Я нашёл Токийского потрошителя, — ровно и кратко ответил Тод. — И убил его.       Винзенс сделал шаг назад, наблюдая за реакцией Лелуша, тот, похоже, не был против, чтобы Стаффорд отошёл. Мужчина подошёл к трупу С.С., осмотрел её мёртвое лицо, синяки под глазами и отодвинул пряди со лба, метки гиасса не было.       — У потрошителя был гиасс?       — Да.       Винзенс покосился на мёртвого британца и его жертву с перерезанным горлом. В его разуме всплыл образ лежащего на полу Тода. Элайджа был в крови и лежал на земле, при этом Лелуш его явно оплакивал, ну или радовался чему-то… Приплюсовать неадекватное состояние последнего… И несложно сделать вывод: у Тода был гиасс, а теперь ещё и код бессмертия. А он в курсе не был… Неприятно, как пощёчина, учитывая его статус.       — С.С. говорила что-то про то, что он мог ощущать чувства других и что он свихнулся на этой почве.       Винзенс кивнул. Он как-то читал попавшие ему в руки отчёты из тогда ещё не разрушенного Культа гиасса. Некоторые из носителей гиасса и правда сходили с ума от силы, когда теряли над ней контроль.       — Сузаку, вытащи их из пакетов, попытаемся выставить, как дело рук этого потрошителя, — всё равно большего им не остаётся… скандал будет, ну так, это даже на пользу, чем сильнее шторм расшатывает лодку, тем быстрее она развалится.       Куруруги разрезал пакеты. Винзенс забрал из его рук нож и присел рядом с трупом Гилфорда, расстёгивая пуговицы на пальто и рубашке и примеряясь для разреза.       — Разве судмедэкспертиза не покажет, что увечья нанесены после смерти?       — Кто этих потрошителей разберёт? К тому же… мы их всех подправим… — Винзенс сжал губы и вонзил нож в грудную клетку, затем потянул на себя, вспарывая живот, он выглядел настолько сосредоточенным, что казался Сузаку каким-то хирургом во время операции, будто они и не уродуют трупы. — Хочешь помочь? — он оторвался от дела и посмотрел чётко в тёмно-зелёные глаза Сузаку, но тот отказался. — Хорошо, лучше следи, чтобы никого сюда не принесло.       Следил ли он? Нет, конечно. Куда интереснее ему вдруг стало наблюдать за обнимающимися Лелушем и Тодом. Первый будто бы пытался спрятать Элайджу от всего мира.       Сузаку вдруг осознал, что тоже так хочет… Он повернулся к Винзенсу, но тот был всецело сосредоточен на уродовании трупов. Он в общем-то всегда на чём-то сосредоточен, и уж точно не на проявлении подобной заботы. Он отвёл взгляд и, уставившись на асфальт, скривился. Винзенс будет недоволен, если он подойдёт и начнёт требовать своей доли ласки. С другой стороны, а какая разница? Что он, откажет ему, что ли?       Сузаку резко двинулся в сторону Винзенса, рухнул на колени и обнял, прижавшись лбом к его спине. Стаффорд замер.       — Сузаку?       Сузаку ещё сильнее сжал его. Стаффорд впервые пожалел о том, что Куруруги так накачан, ещё чуть-чуть — и рёбра будут хрустеть. Руки у Сузаку тряслись, и он сам вот-вот расплачется.       Ну пусть он тоже его обнимет! Ну пожалуйста!       Но Стаффорд не отпускает нож, наблюдая, как с него стекает кровь. Винзенс стягивает одну из перчаток и касается оголённой ладонью предплечья Сузаку.       — Я больше не важен тебе?..       Винзенс мазнул взглядом по Тоду, насильно заталкивающего на водительское сиденье активно сопротивляющегося и жмущегося к нему Лелуша. О чём они там спорили, он не слышал, но Тод в упорстве побеждал.       — Да? — он сжимает рубашку, царапая сквозь ткань кожу Стаффорда.       — Сузаку, — Винзенс, наконец, кое-как поворачивается к нему, — откуда такие мысли и выводы? Будь ты мне не важен, меня бы здесь не было. И не сидел бы я с больным тобой, как курица-наседка.       Куруруги насупился.       — Я не специально заболел…       — Я знаю, — Стаффорд улыбнулся и прижался носом к щеке Сузаку.       Шум двигателей — и два автомобиля покидают улицу. Они остались в Сибуи вдвоём.       — Винзенс… — тот молчит, ожидая продолжения, внутри что-то дребезжит, будто вот-вот сорвётся. Сузаку ощущает его дыхание на щеке, прикрывает глаза и, зная, что ничего не услышит в ответ, окончательно сдаваясь, бормочет:       — Я люблю тебя.

***

      Лелуш замер, вцепившись в расстёгнутую окровавленную рубашку Элайджи.       — Лелуш? — Тод накрыл его ладонь своей.       Ви Британия упал на колени и уткнулся лбом в покрытый запёкшейся кровью живот Элайджи, Тод положил руку на мокрую шевелюру Лелуша и прижал к себе.       — Я не хотел тебе этого говорить… Не должен был… Это не тебе надо было говорить… — пробормотал Лелуш. — Ты был прав во всём… я ничего не делаю, а хочу какой-то результат.       — Лелуш… — Тод вздохнул, — у меня было время кое-что обдумать. Помнишь, я говорил, что не хочу навязывать тебе свои желания? Мне кажется, я это сделал…       Лелуш поднял поражённый взгляд и замотал головой.       — Нет… Нет… Я…       — Ты не готов. Ты ведь не хочешь быть императором.       — Но я хочу им всем отомстить! Хочу, чтобы этот мир… Хочу…       — Ты говорил, что боишься, что из тебя опять сделают кого-то другого. Может, есть ещё что-то?       — Я… — он сжал губы. — Я ведь могу не справиться… И я не смогу отказаться.       Элайджа присел и обнял Лелуша.       — Справишься. Ты куда сильнее, чем тебе кажется. Тебя даже коллективное бессознательное не смогло победить, — Тод улыбается.       — И что ты захочешь… Ты ведь хотел быть рыцарем, а это значит, что я не смогу быть всегда с тобой. И вдруг ты там… пока будешь далеко, разлюбишь меня? — он испуганно заглянул в зелёные глаза. — Если уже не…       — Прекрати. Вроде умный, а такие глупости говоришь. А рыцарем я стану, понятно? — Лелуш закивал на его слова. — И буду тебя защищать. А теперь я в душ. Ванну набери, пожалуйста.       — Элайджа, — позвал его Лелуш, когда они уже оба сидели в ванной.       — М? — Тод опустил взгляд на лежащего на его груди ви Британию.       — Я не появлюсь на Ассоциации. Будет лучше, если я буду в Авалоне. Начнётся война, мне надо быть в командном центре.       — Ты же так хотел там появиться…       — Так будет лучше.       Элайджа кивнул. Голос разума всё-таки не атрофировался у его любимого. Это радует.       — А ты? — спросил Лелуш.       — Я буду там. Я убью Зеро.       Лелуш вздрагивает, понимая, что Тод будет в Японии, в опасности. И он судорожно пытается придумать, как уговорить Элайджу этого не делать.       — Твоего лица всё равно никто не увидит, раз ты в найтмере будешь. Какой смысл?       — Мне это важно. Я хочу знать, что это я покончил со всем этим.       Но едва ли единственная отговорка, которую мог бы принять Тод, работает.       — Винсента скоро доставят через врата вместе с найтмером Сузаку. Тебя не пугает перспектива убивать тех, с кем, возможно, знаком?       — Нет. А тебя не пугает перспектива отправлять меня на войну?       Лелуш сильнее прижался к телу любимого. Элайджа не будет слушать его нытьё об опасности и так далее, они в этом плане не лучше упёртых баранов. Если захотели что-то сделать — то упрутся и не сдвинутся.       — Пугает, очень пугает. Хоть я и верю в тебя… даже если теперь у тебя код… — он вспомнил алую татуировку на левом бедре.       — Всё будет хорошо. Никто не сможет меня победить. Даже твой Куруруги, если у нас будут равные условия.       — Он не мой, — Лелуш уже устал говорить эту фразу.       — Значит, веришь, что смогу победить лучшего рыцаря?       — Сможешь… я же тебя знаю: жопу порвёшь, но сделаешь то, что задумал.       — Слава богу, она теперь быстро заживает…       — Чего это ты за Сузаку вспомнил? Уже на его место метишь? — Лелуш усмехнулся, хотя не чувствовал сейчас ничего, кроме усталости, никаких эмоций больше нет.       — Это моё место, и я его получу. Рано или поздно. Человеческий век, в конце концов, недолог… и не знаешь, когда он прервётся.       — Не надо его убивать, Элайджа.       — Ладно.       — Ты что, правда его убить собирался?       — Нет конечно, я пошутил.       — Уже представляю белые лица сановников после твоих шуток…       Тод хмыкнул.       — Пусть боятся. Точно, надо будет на первое апреля их разыграть…       Да уж, кто бы мог подумать, что всё так обернётся? Сказал бы ему это кто-то пять часов назад, не поверил бы.

—————

      Элайджа вылез из авто и рухнул на асфальт, заорав от боли.       Неужели он и правда хуже Лелуша?..       «Знай своё место!» — три слова, как на повторе.       Боль и обида трансформируются в злость. Он впервые за долгое время так взбешён… на мир. И впервые — на Лелуша. Знать свое место?! Он ещё покажет всем, где его место и где их! Он всем докажет, что он стоит больше, чем кто-либо!       В правом глазу щиплет.       Чей-то крик эхом проносится по темной улице.       — Не надо!       Элайджа всматривается во тьму улицы и кое-как замечает два силуэта. Один ползет по земле, второй медленно подходит, склоняется над первым и что-то делает с ним, после чего отбрасывает, как игрушку, и резко оборачивается к Тоду.       Адреналин бьёт по нервной системе, и тот, кто стоял, падает на землю, схватившись за голову и крича, что есть мочи. Неужели… его гиасс? Но ведь у него линза на глазу… Неужто? Нет, недоумевать некогда, в таких случаях сначала действуют, а потом думают! Это гонка на выживание, а жить он, оказывается, всё ещё хочет! Элайджа лезет в карман пальто, он большой, пистолет как раз вмещается. Но только выхватывает, как слышит звук выстрела и чувствует боль в груди, падёт на землю, хватая воздух. Господи, как же больно!       Ещё один выстрел. Второй замирает. И больше не двигается.       Элайджа тупо смотрит во тьму, хватаясь за грудь.       — Мне жаль, Уилл, но гиасс свёл тебя с ума… — слышит женский голос.       И узнает его. Лелуш показывал ему свои воспоминания, там был этот голос. С.С.! Грудь болит, дышать невозможно, тело трясёт. Но он не может сдаться! Судьба дала ему шанс! Он не дурак, он не может просрать его, даже из-за этой невыносимой боли в районе левого лёгкого и темнеющей реальности.       Он вытягивает левую руку.       — Здравствуй, Элайджа… — С.С. поворачивается к нему. — И, похоже, прощай…       Тод стреляет. Несколько раз, зная, что может промахнуться. Раз, два, три… тело С.С. пошатывается. Руки дрожат, попадает в руку и ногу, третий — мимо.       «В голову! Времени мало!»       Четыре — в живот, пять — мимо… шесть — в голову. С.С. падает замертво.       «Главное, чтобы Лелуш не нашёл… А то…» — последние связные мысли покидают его, и он проваливается во тьму, и агония поглощает его самого.       Господи, как же быстро он умер… И как, оказывается, больно рождаться.

***

Я закрываю глаза, ощущаю твои чувства на мне, Раны на спине. Увязли пророки в пороках и оставляют наследие С нами наедине.

      — Помоги мне… — бормочет Сузаку, находясь в объятиях Стаффорда и стоя почти на самом краю обрыва.       — Ты же знаешь, я никогда не откажу тебе в помощи…       — И мне даже ничего не будет за это?.. — бормочет Куруруги, зная судьбу Регисов.       — Тебе ничего.       Винзенс вдыхает солёный воздух океана и подставляет лицо ветру, крепче прижимая голову Куруруги.       — Я должен с этим покончить… убить всё, что лишнее… Мне страшно… — признаётся ему Сузаку и завороженно смотрит в светло-голубые глаза. — Вдруг я делаю что-то не то?       — Если поддаваться своему страху перемен, то никогда ничего не изменишь, — Винзенс гладит его по щеке.

Вдох инфернальной любви пробуждает жажду власти и голод покорности. Ты заключаешь со мной сделку, что подпишешь кровью, не читая подробности.

      Стаффорд целует его, а Сузаку поддаётся. Винзенсом редко овладевали безумные желания, но он ничего не мог противопоставить неконтролируемому желанию обладать. Делать с Куруруги всё, что вздумается, чтобы он ещё и радовался этому. Поэтому их поцелуй становится диким, резким. Будь они дома, то лежал бы Сузаку уже в кровати.       Куруруги пытается отстраниться, а он не хочет отпускать. Куда он собрался? Как глупо… Он не отпустит… Винзенс слишком сильно хочет обладать. Всецело, чтобы даже думал только о нём одном.       В голову приходит фанатизм его секретаря. Да, именно так.       Сузаку нравится подчиняться Винзенсу — он всегда знает, что и как надо делать, как правильно, как безопасно. И чтобы было свободно. Наверное, скажи он прыгать с обрыва, Сузаку прыгнул бы…       В какой-то момент Куруруги оставляет попытки отстраниться и вдохнуть воздуха, полностью отдавая остатки кислорода этому поцелую, позволяя рукам мужчины шарить по спине, опускаться на талию, бёдра, ягодицы. Винзенс рычит, по телу Сузаку идут мурашки, ему нравится, как рычит Стаффорд.

Дрожью на шее, Следом на теле Я проложу Наш путь к примавере, Сквозь ампир В мой мир.

      Сузаку готов отдаться ему целиком на растерзание. Тело, сердце, душа… разум… всё его! Пусть вырисовывает на них свои рисунки, вырезает ножом, изменяет, сталкивает с настоящей тьмой бездны. Сузаку нравится, боль от этих манипуляций сводит его с ума и доводит до экстаза.       Куруруги знает, Стаффорд вводит его в пышный в своей мрачности мир, больную, извращённую реальность. Это и его мир, они часть друг друга.

Слёзы из воска, как яд, снова отравляют душу и стелют дорогу в ад. Ты летишь в бездну, а я тогда провожу тебя до неё и вернусь назад.

      Сузаку поворачивается к обрыву, трясущейся рукой достаёт из-за пазухи знак Рыцаря чести.       — Я не хочу, чтобы ты жалел потом… — шепчет ему Винзенс, ткнувшись носом в шею.       — Не буду… — бормочет Сузаку, идя к самому краю, Винзенс следует за ним, будто бы преграждая дорогу назад. — Теперь… я свободен. От всего…       Сузаку не составляет труда разжать кулак и наблюдать, как знак, который когда-то вручила ему Юфимия, летит навстречу океану. Всё кончено. Он Нулевой рыцарь девяносто девятого императора. Нет и никогда не было ничего «до».

Укутай мой душевнобольной рай, Увязший в эйфории тёмный край. Открой мой мир в дурмане мандрагор. Сегодня я твой верный лабрадор.

      Сузаку откидывает голову на плечо Винзенса. Руки обвиваются вокруг талии.       — В Японии всё началось… в ней и закончилось… — бормочет Стаффорд. — Для многих Япония стала символом завтрашнего дня, но для нас — это символ вчерашнего, отвратительного и чужого нам мира, который должен быть разрушен…       — Да… — Сузаку прикрывает глаза, наслаждаясь заходящим солнцем.       Сузаку знает, теперь ему уже никуда не деться от Стаффорда. Ему не захочется. Ему слишком нравится. Винзенс — его личное успокоительное, снотворное, его спасение. Кто в здравом уме откажется от спасения?       Хотя в его ли случае говорить о здравом уме? Кто ещё станет пить наркотик, чтобы корчиться от боли, чтобы изменяться, чтобы убить себя? Похоже, только он…

Дрожью на шее, Следом на теле Я проложу Наш путь к примавере, Сквозь ампир В мой мир.

***

      — Здравствуй, Джимми, — поздоровался Стаффорд, стоя в кабинете своего дома у шкафа и листая чёрную массивную папку.       — Д… Добрый день.       Винзенс кинул на него взгляд, и секретаря будто окатило ледяной водой.       — Я вот всё хотел у тебя спросить… Как ты думаешь, почему ты так долго на посту секретаря?       Парень весь сжался и отступил назад, когда Винзенс сделал шаг в его сторону.       — Н-не надо, пожалуйста…       — Что не надо, Джимми? — Винзенс улыбался, но его глаза не выражали ничего, кроме скрытого равнодушия и предопределённой участи секретаря. — Я ценил в тебе верность. Но ты это качество потерял… Зачем ты сказал про меня Корнелии, хотел занять место? — он помотал головой.       — Я-я… — секретарь честными глазами заглядывал в глаза Стаффорда, но не находил там никакого отклика, он вздохнул и опустил взгляд. — Нет, — глухо ответил. — Не поэтому.       — Тогда почему? — Винзенс стоял впритык.       Секретарь резко обнял его.       — Почему Вы ушли к нему?! — он яростно уставился на Стаффорда. — Почему не я?! Я же готов на всё ради Вас! Всё, что прикажете! Почему Вы меня предали?.. — Джимми опустил взгляд и прикрыл глаза.       — Поэтому ты решил меня убить? И Сузаку тоже… — Стаффорд почувствовал, как парень сжал его пиджак, он схватил своего подопечного за лицо и поднял, заставив смотреть в глаза, злые глаза. — Чтобы предать, нужно перед этим клясться в верности, я тебе никаких клятв не давал. Я тебе даже в любви не признавался. Твои претензии не обоснованы.       — Вы… совсем не любите меня?..       — Нет, — прошептал Стаффорд и сунул секретарю колбочку. — Пей. Джимми, ты же знаешь, — он погладил по голове, — я не прощаю. Я не умею.       Заплаканные глаза парня снова столкнулись с холодными глазами Стаффорда. Он, не смотря на руку Винзенса, взял колбочку и откупорил её выверенным движением большого пальца.       — Я знал, что когда-нибудь это произойдёт… — вздохнув, прошептал Джимми. — Но надеялся, что не так скоро… или что я не буду знать… — поднёс колбочку ко рту и опрокинул её, глотнув жидкость; он уронил её и снова обнял мужчину. — Я всё равно… люблю тебя… Сильнее, чем Куруруги! Никто тебя не будет любить сильнее меня! Слышишь? — он зарыдал, а после начал задыхаться, сипеть и кашлять от жжения в горле.       Парень схватился за горло, но теперь его прижимал к себе Винзенс. Сердце начало бешено биться в предсмертной агонии. Мгновения начали тянуться, как резина, продлевая боль. Голова стала кружиться.       — Мой бедный, глупый Джимми… — пробормотал Стаффорд.       Даже сейчас ему было приятно слышать такое от Винзенса. Его… Губы растянулись в улыбке.       И мир постепенно померк…       Винзенс так и стоял, держа мёртвое тело своего секретаря. Перед его глазами стояла картина потрескавшихся во время болезни губ Сузаку, его взмыленных волос и больного, страждущего взгляда. Винзенсу нравилось на него смотреть. Когда-то ему и на Джимми нравилось смотреть…       Мужчина вздохнул и выпустил тело из рук, то с грохотом упало на пол.

***

      — Этих ублюдков надо наказать! — рвала и метала Корнелия в кабинете императрицы.       Винзенс снисходительно смотрел на неё, сложив руки на груди.       — Да, и обратить на себя гнев британцев. При всех Ваших заслугах… — он поморщился, — они меркнут рядом с одним-единственным достижением Вашего брата.       — Захват мира, да? Тоже мне достижение…       Стаффорд улыбнулся.       — Но Вы ведь тоже в своё время стремились к нему. — Корнелия зашипела. — Ваше, как в Британии говорят, предательство брата, — Винзенс перевёл взгляд теперь уже на императрицу, — тоже не добавляет баллов.       — Ты здесь только потому, что…       — Потому что я не по зубам ни Вам, — он глянул на Корнелию, после снова вернул внимание Нанналли, — ни Вам, — усмехнулся, — ни «любимым» друзьям с Континента.       — Будь аккуратнее в выражениях, Стаффорд.       Винзенс сделал маленький шаг вперёд, Корнелия отступила. Мужчина сощурился.       — Каждый дурак знает, что не стоит ссориться с теми, кто сильнее. Так ли Вы далеки от этих «ублюдков»? Чем Вы принципиально отличаетесь от них? Или делегаты? Они — убийцы в тюремных робах, Вы — убийца в рясе триумфатора и не более.       Нанналли, перепуганная, сидела в кресле и пыталась слиться с мебелью. Вряд ли это выходило — Стаффорд то и дело возвращал ей своё внимание и сверлил страшным, колючим взглядом. Нет, надо это прекратить, не то Винзенс ещё передумает им помогать, и вот тогда им действительно конец, ибо натравить народ на неё ему труда не составит.       — Я согласна с Вами, — она посмотрела на главу Тайной канцелярии, — рыцарей надо спасти. Ради порядка в Британии.       — Не только поэтому. Мы не можем отступать. Британия должна показать свою силу. Мы всё ещё империя, и я не хочу, чтобы это слово было номинальным, как это случилось с Россией.       Корнелия прикрыла глаза. Винзенс прав: поддержка народа и статус государства выше наказания рыцарей Кровавого императора.       — Ну говори, что задумал… — она вздохнула.       — Раз ССШ хотят демократического и справедливого суда, то они его получат.       Сёстры поражённо уставились на него.       — Что?..       — Думали, что я предложу просто отказать им в выдаче рыцарей? Нет. Война нам не нужна, Британия лишена колоний и достаточного количества ресурсов. Да и вы не согласитесь.       — Что ты хочешь устроить на суде?       — Я буду адвокатом дьявола, — тонкие губы расползлись в улыбке.

—————

      Винзенс застегнул бриллиантовые запонки на светло-сером костюме, вынырнув из собственных воспоминаний. Он встал перед зеркалом и поправил галстук.       Честно признаться, обвинять ему нравилось больше, чем защищать… Кто знает, может, потому что обвинял он исключительно неугодных, а спасать приходилось нужных людей? А может, просто натура его такая…       В дверь постучались.       — Войдите.       В кабинет вошёл новый секретарь.       — Автомобиль готов?       — Да, господин…       — Не надо, Виктор. Не люблю такое, — Винзенс вышел из кабинет. — Пойдём, поведёшь.       Винзенс не любил водить. Вождение отвлекало, а его в дороге тянуло на раздумья. Водить может каждый дурак, а думать — задача сложная, соответственно…       Виктор Бромфилд вцепился руль и петлял по улицам столицы величайшей империи, еле сдерживая в себе желание посмотреть на главу Тайной канцелярии. До этого он, будучи помощником предыдущего секретаря, лично видел его только издали. Когда они остановились на перекрёстке, он всё же позволил себе вольность и взглянул на мужчину. Винзенс, не моргая, гипнотизировал взглядом лобовое стекло. Очевидно, он был уже далеко не в машине и, может быть, даже не в сегодняшнем дне.       Виктор вздохнул. Стаффорд был страшным человеком. Убил своего секретаря (которого в общем-то понять можно было, но вряд ли прагматик внутри Винзенса хотел кого-то понимать), с которым работал шесть лет. Виктор узнал об этом первым — это его вызвали в кабинет и приказали разобраться с трупом, пока Винзенс читал очередной отчёт, даже не обращая внимания на тело. «Если Вы с этим не справитесь, то делать Вам здесь нечего», — сказал тогда ему мужчина. В переводе на простой английский: «Не сделаешь — пойдёшь следом». Следом не хотелось. По правде говоря, быть его секретарём теперь тоже не хотелось.       Бромфилд заметил, как еле заметно шевелятся тонкие губы и блуждает по стеклу рассредоточенный взгляд. Вряд ли Стаффорд читал молитву (Бог всё равно не услышал бы такого, как он), значит, перепросчитывает всё заново, проводя генеральную репетицию внутри своего сознания. Виктор был уверен, что там, в голове Стаффорда, был далеко не один возможный вариант развития событий. А ещё он был уверен, что любой кризис этот человек использует на своё благо.       — Может, мы уже поедем? — едко спросил Винзенс.       — А? Д-да… — Виктор нажал на газ — и автомобиль тронулся с места.       Виктор уже давно понял, кто играет парад… Императрица ничего толком не могла в силу возраста, неопытности и отчаянного нежелания главы Тайной канцелярии хоть что-то ей позволять. Она даже Первого рыцаря не может помиловать… Подарит амнистию — и придётся освобождать всех сидящих по статье за убийство… Подарит личную, императорскую — и её обвинят в фаворитизме, упадут и без того низкие рейтинги, а там и до восстания недалеко.       — Сходи за кофе в буфет, — коротко приказал Винзенс.       Ему ещё надо с судьёй встретиться. Незаконно? Ну и что? Когда он в последний раз следовал букве закона? Это просто кощунство в его положении…       Винзенс улыбался, идя по широким и высоким коридорам здания Верховного Суда. Огромная фигура Фемиды угрожающе вытянула весы и будто бы приготовила зажатый в правой руке меч для выверенного удара, при всём этом оставаясь слепой.       «Правосудие слепо… отнюдь не в том смысле, который подразумевался…»       — Страшно выглядит, да?       Стаффорд повернулся, перед ним стоял человек, старше его лет на пятнадцать-двадцать.       «Шестьдесят три, ему шестьдесят три…» — напомнил себе Винзенс.       Он, как и полагается главе Тайной канцелярии, знал всю биографию судей Верховного Суда, порой даже действительно излишние подробности. Джервис Перси был на редкость сговорчивым человеком, и нет, не потому что слухи о Стаффорде в узких кругах опережали его появление, просто был падким до мирских благ. Винзенс не был против: пока в мире полно идиотов, падких на золото, настоящее богатство — власть и авторитет — у него в кармане.       Стаффорду показалось ироничным, что жрец Фемиды боится её же…       — Как будто вот-вот упадёт, — с чего-то вспомнил, как лет двадцать назад эту статую только поставили в новенькое здание.       «Если бы тогда никого не пришибло… было бы даже странно…»       — Присяжные проинструктированы правильно?       — Разумеется, сэр.       — Если что-то пойдёт не так… — протянул Винзенс, понизив тон голоса, но не продолжил — бедный судья и так побелел. — Просто будьте уверены, падать больно, жаль, что наш покойный Ричард Вам этого не расскажет, — он засмеялся.       Джервис натянул на лицо кривую улыбку.       — Вы говорили, что хотите ещё кое-что сделать на суде…       — Увидите, только прошу, меня не перебивать, а то я натура мстительная, хотя это Вы должны знать, — Винзенс усмехнулся.       Да, Перси знал. Его предшественник где-то перешёл дорогу Стаффорду, за что тот буквально засадил всех из его семьи, а от самого судьи избавился, объявив террористами и вытребовав у суда решения о смертной казни. Собственно, сам Перси был буквально за руку приволочен самим Стаффордом на своё нынешнее место. Идти против своего покровителя… глупо и бессмысленно. От Винзенса мог избавиться только удачливый снайпер (но вот незадача, это люди Стаффорда занимали крыши) или жёсткий, сильный император (тут тоже заминка — Нанналли назвать жёсткой или сильной язык не поворачивался).

***

      Прокурор достаточно долго зачитывал перечень преступлений, так что даже устал от этого перечисления, параллельно он щёлкал пультом — и на десятках экранах менялись картины выжженных поселений, видео с допросом рыцаря и свидетелей. Сторона обвинения всё пополняла и пополняла список преступлений Десятого рыцаря, прилагая к каждому из них доказательства.       Грегори, прикованный к стулу, спокойно смотрел на прокурора, не обращая внимания на остальных присутствующих — делегатов ССШ, императрицу Британии, судебных приставов.       — Сторона защиты, что скажете Вы?       — Сэр Грегори должен оправдываться? — послышался голос сзади, Миллер краем глаза опять заметил светло-серый костюм Стаффорда. — То, в чём Вы обвиняете моего подзащитного — разбой, геноцид, поджоги… изнасилования… Какие глупости! — засунул руки в карманы. — Знаете, как говорится? Со своим уставом в чужой монастырь не лезут, — Винзенс скривился. — Это не разбой и поджоги, а исполнение священной Воли Его Величества. Император прав всегда. У нас даже Великий Статут был дарован им, так что Ваши обвинения просто смешны. Если Его Величество сам не наказал, то счёл происходящее приемлемым, или Вы думаете, что Его Величество не был осведомлён? Геноцид… как низменно и подло обвинять в таком рыцаря девяносто девятого императора, который отменил классовое и национальное неравенство, сэр Грегори как верный рыцарь во всём поддерживал политику и благие стремления Его Величества. А изнасилования… обвинения, не имеющие даже жертв, где они? Это всё голословные обвинения, а мой подзащитный задержан и обвинён Вами с нарушением процессуальных норм любого государства.       — Но существует понятие прав человека… — подала голос белокурая девушка — королева Франции.       — Это чьи же права рыцари — защитники власти императора и порядка в империи — должны уважать? — холодный взгляд голубых глаз упал на девушку, та поёжилась. — Террористов и им сочувствующих? А террористы уважают права законопослушных граждан, они уважают государство? Своими противоправными действиями они нарушают общественный порядок и права других, законопослушных граждан. Права одного заканчиваются там, где начинаются права другого. По законодательству Священной Британской империи они подлежат жёсткому наказанию, вплоть до высшей меры. К тому же, нарушением процессуального закона были нарушены права моего подзащитного.       Генеральный прокурор прикрыл глаза. Это был уже третий процесс за сегодня. И на каждом из них они со Стаффордом скрещивали невидимые мечи — слова. Недаром говорят, что главное оружие юриста отнюдь не закон, а слово. А говорить Стаффорд умел, и трактовать формулировки закона в свою пользу — тоже.       Но не наказать даже Миллера он не может! Преступления этого ублюдка на виду, о них известно всем! Но вот проблема… защищает его закон Британии, который всегда работает не в пользу оппозиции императора, пусть даже мёртвого. Императора…       — Лелуш ви Британия пришёл к власти путём переворота… Был ли он легитимным?       — Император нуждается в одобрении? Так или иначе, все, кроме Шнайзеля эль Британии и Корнелии ли Британии, его признали. Этого было более, чем достаточно для того, чтобы он мог занять престол. По закону престол занимает либо указанный в завещании наследник, либо старший наследник, либо тот, кого признало большинство членов императорской семьи.       — Он убил императора Чарльза.       — Ну так, и император Чарльз убил своего отца, — Винзенс смотрел снисходительно. — Но я что-то не помню, чтобы кто-то сомневался в законности его власти. Не стоит ставить под сомнение власть прошлого императора.       — Преступления были совершены не на территории Британии и в отношении граждан Франции, Италии, Австрии.       — Его Величество был Верховным председателем ССШ. Почему остальные делегаты ничего не сказали?       — Будто Вы не знаете! — прокурор не смог сдержать гнева.       — Нет, не знаю, — Стаффорд сделал невинную мину. — Но полагаю, они согласились с ним в целях противодействия терроризму. Но тогда мы должны сейчас посадить в кресло обвиняемого и делегатов… как пособников… — Винзенс отвернулся от прокурора и хитро осмотрел председателей, которые, выпучив глаза и раскрыв рты, стали переглядываться.       Грегори в который раз подумал, что бы было, если бы Стаффорд не имел юридического образования, вернее, если бы Стаффорда вообще не было. Наверное, был бы он сейчас дохлым… Статус Лелуша как императора был поставлен под сомнение, тогда Винзенс поставил под сомнение статус и власть делегатов… Неожиданно, а самое смешное, что в то же время очевидно. И всё это транслируется на весь мир, скажи делегаты-присяжные что-то не так — и будут последствия куда хуже, чем помилование Десятого рыцаря Кровавого императора, для них, разумеется.       — Уважаемый суд, разве я не прав? — Винзенс развёл руками.       Делегаты продолжали нервно дёргаться, сглатывать ком в горле и бегать глазами по залу судебного заседания. Стаффорд вонзил свой взгляд в лицо императрицы. Напряжённое молчание продолжалось.       — Лелуш ви Британия силой в виде Дамокла вынудил нас признать его Верховным председателем, — подал голос премьер-министр Австрии, стараясь не смотреть на оскал Винзенса, — но мы были против его политики.       — Но это не отменяет всего вопроса, — Стаффорд пожал плечами. — Даже если и так, то почему вы не сложили с себя полномочия? К тому же, каждое заседание Верховного Собрания протоколируется. Ни один из членов Верховного Собрания не высказался против решений Верховного председателя, никто даже не воздерживался от голосования.       Судья сжал губы и руки в замок.       — Я правильно понимаю, Вы говорите, что уважаемые делегаты… являющиеся присяжными… были инициаторами предполагаемых преступлений?       Судья посмотрел на испуганных делегатов, которые разом начали мотать головами. Миллер заулыбался. Винзенс привык быть обвиняющей стороной — глава Тайной канцелярии являлся прокурором в делах о государственных преступлениях и преступлениях против Престола. Ещё два месяца назад он был прокурором для некоторых делегатов, сидящих здесь. И похоже, что многие уже поняли, насколько мёртвая хватка у этого хищника в светло-сером костюме. Прокурор продолжает свою работу, даже будучи стороной защиты…       — Нет, я настаиваю на том, что никаких преступлений не было. Все действия сэра Миллера соответствовали указаниям Его Величества и Верховного председателя ССШ и были направлены лишь на сохранение законности и правопорядка на территориях, где возникли террористические организации. Возможно, сэр Миллер, как и другие подсудимые, проявил излишнее служебное рвение, но это только лишний раз демонстрирует его степень ответственности перед мировым сообществом и желание сохранить порядок, — Винзенс улыбнулся.       Миллер закашлялся, рыцарю показалось, что даже матом не выразить степень его шока. Ему честно казалось, что его если не убьют, так засадят, а Стаффорд его тут чуть ли не героем называет.       Судья снова кинул взгляд на делегатов, те закивали.       — Хорошо… Это звучит здраво. Подсудимый, у Вас есть последнее слово?       Грегори закинул ногу на ногу и усмехнулся.       — Нет.       — В таком случае суд удаляется в совещательную комнату, — судья ударил молотком и встал, а следом за ним и все участники процесса, кроме Грегори — тот всё так же был прикован к стулу.       Грегори осмотрелся, все пошли на выход, обсуждая и тем самым создавая противный гвалт. Трансляция должна уже прерваться.       — Неужто меня помилуют? — Миллер склонил голову и тихо рассмеялся. — Что я буду должен Вам за это?       — Посмотрим. Я найду Вам достойное применение. Но убить Вас я не дам.       — Вас будут ненавидеть не хуже, чем Его Величество.       — И любить, — Стаффорд усмехнулся. — Счастье, когда тебя ненавидят, а сделать ничего не могут… Правда, сэр Миллер? Пусть ненавидят, лишь бы боялись… любая власть основана на страхе. Даже подчинение авторитетному человеку базируется на нём: страх, что тебя не одобрит авторитет, засмеёт или изгонит из общества…       — Никогда бы не подумал, что после всего, что я творил, защищать меня будет закон…       — Страх, — поправил его Стаффорд. — Делегаты трусы и дураки. Главное, что я озвучил возможность их причастности к режиму Кровавого императора… пусть потеряют поддержку народа.       — Не боитесь выходить отсюда?       — А Вы?       — Боюсь. За этими стенами разъярённая толпа.       — За этими стенами британские военнослужащие с автоматами и в найтмерах, власть исходит не от толпы, она держится на военных и бойцах, которых обеспечиваем мы… И как мы захотим, так и будет. Уж поверьте, ребята в касках примут нашу сторону, если что-то пойдёт не по плану. Люди, знаете ли, боятся пуль. Вот видите, опять страх.       — И Вы начнёте войну?.. — хмыкнул Грегори.       Стаффорд ничего не ответил, но по его улыбке и хитрому блеску в глазах Миллер понял, что тот того и добивается. Правда, вряд ли ему это выгодно прямо сейчас. Но даже если это и случится сейчас, то такая смерть Грегори, возможно, вполне устроит Винзенса.       — Вы знали о том, что будет? Вы на удивление подготовлены… чересчур хорошо подготовлены.       — Спишем это на мои навыки юриста, — Стаффорд сощурился, Грегори увидел в этом прищуре предупреждение и понял, что лучше обойтись без лишних и, в общем-то, никому не нужных вопросов.       После того, как судья вынес вердикт о превышении служебных полномочий, а императрица лишила его титула рыцаря Круга в качестве меры наказания, они вышли на улицу. Сотни злобных рож действительно сдерживали десятки людей в чёрных касках и заградительные заборы.       — Ублюдок!       Грегори не может сдержать улыбки и даже смеха.       — Не нужно их провоцировать, сэр Миллер. Будете радоваться, когда дома окажетесь, — говорит ему в напутствие Стаффорд — у него ещё одно судебное дело, самое последнее на сегодня и заключительное в принципе, теперь нужно спасти шкуру Первого рыцаря.

—————

      Грегори внимательно наблюдал за процессом через экран телевизора. Главный зал заседания суда выглядел куда красивее, масштабнее, навороченнее, чем тот, который был в Риме. Авалон всегда был культурной столицей Британии, по правде сказать, сто лет назад, он был не только культурной, но и официальной столицей. Пендрагон не был таким изящным, он казался идиотским, отвратительным нагромождением всего массивного, новомодного и, честно сказать, уродливого. Но теперь, когда Пендрагона больше нет, Авалон снова получил свой титул.       Миллер потряс головой. Что-то он отвлёкся и как-то пропустил пару предложений Винзенса.       — У сторон есть последние слова?       — Стоит отметить, уважаемый суд, — начал Стаффорд, — что данное дело оказалось связанным с арестом экс-министра юстиции — Изабеллы Регис, поскольку именно эта тема оказалась предметом ссоры. Всё дело в том, что… — Винзенс сделал трагическую паузу, — обвинения в её сторону не только подтвердились, но поднялись случаи, когда Изабелла Регис, пользуясь своими полномочиями, покрывала тяжкие преступления своего племянника, — Винзенс столкнулся с поражённым взглядом Катерины Регис и продолжил, чётко смотря в них и скорчив скорбную мину. — Разумеется, в этом участвовала его мать — Катерина Регис. Поэтому… предварительное следствие будет продолжено. На этом у меня всё.       — Вот те на… — огорошено пробормотал Миллер и быстро набрал Веллингтона. — Ты это видел! Я же говорил, что он Регисов в покое не оставит!.. Да ты же знаешь, как он их ненавидит… Почему удивлён? Да потому что не думал, что он такое шоу устроит!       Миллер сразу вспомнил, как Винзенс расхаживал по залу с самой страшной вещью, которую только могут увидеть все, кто хоть как-то знает Стаффорда, — с простой чёрной папкой.       — Да ну и что, что не по теме? Он сделал то, что хотел, — объявил на весь мир о своей абсолютной победе… Да всё меня устраивает, не гони. Регисы были той ещё занозой в заднице, особенно этот Оберон… О, а что он говорит?       — Я знаю, это ты всё подстроил! — Оберон подорвался, но два судебных пристава схватили его. — Ты его убил! Это ты обещаешь спасение, а после — уничтожаешь!       — Посдудимый, — обратился судья.       — А ты? Сколько тебе заплатили?!       — Подсудимый, Ваши слова будут расценены как неуважение к суду, — судья скривился.       «Что может поделать правда против бумажек?» — хмыкнул про себя Миллер.

***

      — Вот же ж мстительная тварь… — пробормотал Тод, смотря на огромный экран в их с Лелушем спальне, который транслировал судебный процесс.       — Милый, — Лелуш вздохнул и приобнял его. — Какая разница? От того, что он этих двоих за решётку упечёт, станет только легче: никто мстить не станет. Не переживай ты так. Как ты там говорил, человеческий век недолог, и не знаешь, когда он прервётся?       Элайджа перевёл удивлённый взгляд на Лелуша.       — Ты его убьёшь?       — Если придётся, то да.       — А как же чувства Куруруги? — фыркнул Тод.       — Ты… мы важнее, чем чувства Куруруги.       — Как жестоко… — Элайджа грустно усмехнулся       — Винзенс думает так же, а Сузаку, думаю, переживёт. Но не будем о том, что может произойти пока что гипотетически: всё-таки Винзенс не дурак, а начинать партию с бессмертным, который может приказать что угодно, глупо… к тому же, он не знает, какая сила у тебя. Уж поверь, он догадался о её наличии, и о коде — тоже.       — Ты был в его сознании?       — Был. Пока что он не планирует ничего против нас. Можешь спать спокойно.       — У него идеи каждую секунду генерируются… — Тод вздохнул. — Но ты прав, он благоразумный человек, да и незачем ему идти против нас. Цель-то у нас одна: возвращение старого мира, возвращение Британии величия и диктатура… — он усмехнулся, в глазах блеснул гиасс.       Теперь настало время Лелуша удивляться.       — Ты отказался от своей паранойи?       — У меня было время подумать… И пока мы ехали домой… и когда ты уже спал…       Лелушу всё больше и больше казалось, что перерождение изменило его Тода. Ещё бы… смерть всех меняет, и он не знает, что именно видел там Элайджа. Но он стал рассудительнее и печальнее. Хотя, может, его печаль — это результат слов Лелуша?       — Ты у меня такой умный, — ви Британия резко прижал его к себе. — Но я так хочу, чтобы всё было, как раньше! Чтобы ты улыбался, чтобы ненавидел Стаффорда! — провыл Лелуш ему в шею. — Чтобы ты был прежним…       — Я и есть прежний, — он погладил Лелуша по щеке.       — Ты меня больше не отчитываешь, я готов на всё, чтобы ты снова это делал… — Лелуш подался навстречу руке.       — И ты будешь опять ходить огрызаться? — Элайджа улыбался.       Лелуш неловко улыбнулся в ответ и пожал плечами.       — Наверное.       — Бедные…       — Кто?       — Стражники и прислуга дворца. Им же слушать наши споры…       — Такая судьба у них, — Лелуш полез целоваться, Тод не был против. — И все остальное им тоже придется слушать, — тихо рассмеялся ему в губы и увлек в долгий, влажный, возбуждающий поцелуй.       — А как же суд? — пробормотал Элайджа, прижимая Лелуша к своей шее, пока тот совершал акт насилия над ней.       — Перерыв, успеем… — Лелуш выключил звук телевизора. — Как думаешь, с чего лучше начать: Европа или Азия? — он пробрался к нему в штаны.       — О боже, ты бы себя слышал… — нервно ответил Тод, — Европа.       — Да? Ты уверен, что оттуда? — провел рукой по члену.       — Да-а…       — А откуда именно?       — Фр-ранция, — выдохнул Тод. — И Британские острова! — он застонал, подаваясь бедрами навстречу в такт движениям руки.       — И Гиблартар нужно, да?       Тод схватил его за волосы и притянул к лицу, прошипев:       — Мы можем об этом после поговорить?       — А я читал, что приятные ощущения настраивают на нужный лад для размышлений…       — Да к черту эти размышления! — он заткнул Лелуша поцелуем, тот улыбнулся.       Уже лёжа на груди Лелуша, Тод улыбался и заглядывал ему в глаза.       — Что такое?       — Нам нужен кот или собака…       — Зачем?       — У каждой уважающей себя пары есть домашнее животное, которое осуждающе смотрит, пока… — он сильнее прижался к голому телу Лелуша, который прыснул и тихо рассмеялся, а после комната погрузилась в тишину, которую Лелуш всё же разорвал.       — Элайджа.       — М?       — Я выгляжу старо?       — Мне кажется, это не тот вопрос, которым должен задаваться человек, которому восемнадцать… двадцать? Я не понимаю, как считать.       — Ну всё равно.       — С чего такие мысли?       — Да вспомнил, как Рузенкрейц смотрела на моё великолепие на фотографии из учебника… она сказала, что я выгляжу старше восемнадцати.       — Ну может, на двадцать пять? Не старше. И можешь больше не упоминать её имя в постели?       — Да она тебя везде бесит.       — Ну так она реально раздражает… В военной академии один преподаватель сказал, что на войне люди быстро стареют. Может, поэтому ты выглядишь старше? В любом случае, меня это не смущает. Всё равно вечно молодой… теперь-то уж точно не изменишься.       Лелуш взглянул на Тода. Он не знал, что именно сказалось на лице Элайджи: военная академия, горе по утрате или смерть… но он тоже выглядел на пару лет старше. И только в моменты радости, когда он улыбался, Тоду снова было семнадцать… Лелуш хотел, чтобы тот всегда улыбался, не только потому что он хотел только счастья для него, но и желал стереть все эти следы печалей навсегда. Но, наверное, они навечно застыли на их лицах в качестве напоминания, как они стали такими, как следы становления, как нечто определяющее.       — А давай, ты никуда не поедешь? — Лелуш заглянул в глаза Тода.       — Лелуш, ты же не был против.       — Я… я просто… это всё было так далеко… чем ближе, тем страшнее, — он лёг на руку Элайджи и ткнулся носом в грудь. — Я не могу… Я боюсь отходить от тебя на минуту, как я смогу продержаться так несколько дней? А месяцев?       — Ну мы же можем даже не созваниваться, а видеться в мире Си. Ну, милый, не расстраивайся, — он прижал Лелуша сильнее, — ты моё солнце…       — Это не то… Я не смогу быть спокойным, пока ты не будешь рядом, в реальном мире.       — Ты же сам говорил, что уверен в моих способностях.       — Я уверен, но… я всё время вижу тебя там… — он затрясся и судорожно выдохнул.       — Так, я здесь, — Элайджа заставил Лелуша посмотреть на себя, — видишь? — Тот закивал. — Я с тобой, я цел, жив, всё хорошо и будет хорошо. Я буду приезжать. Как скажешь, так и приеду, слышишь?       — Не буду, я не хочу заставлять тебя вновь и вновь бросать то, чем ты хочешь заниматься. Я не могу лишить тебя твоей мечты ради своих прихотей и из-за своих страхов… это слишком эгоистично — заставлять тебя жить моей жизнью…       — Я не смогу жить, зная, что на другом конце мира есть грустный, страдающий ты… — он вздохнул. — И что предлагаешь делать?       — Ничего… пусть будет так, как договорились, а там посмотрим…       Они пролежали какое-то время в тишине, пока Лелуш снова не заговорил:       — А что ты хочешь на день рождения?       — Тебя на троне.       Ви Британия нахмурился и ещё сильнее прижался к Тоду.       — А обязательно на троне?       — Ага… — сонно пробормотал Тод.       — А может… всё-таки… на кровати? — Элайджа удивлённо уставился на него. — Просто как-то… поудобнее, наверное… И почему не сейчас тогда уже?..       До Элайджи всё-таки дошёл ход мыслей Лелуша.       — Лелуш! — он навис над ним.       — Что, сейчас?       — Господи, кто о чём… я про то, что хочу видеть, что ты наконец достиг того, чего хотел, а не… — Элайджа покраснел, улёгся и отвернулся. — Как пошло…       — Прости, я правда не понял, — Лелуш подлез сзади и обнял.       — И что, правда мог бы?.. — Лелуш закивал, а у Тода быстро забилось сердце. — Я… Суд продолжается, — он повернулся, сгрёб Лелуша в охапку и включил звук.       — Так, а что на день рождения хочешь?       — Сюрприз хочу.       Лелуш вздохнул. Сюрприз… Уж лучше бы то, о чём он подумал сразу…       — Очередной скандал… Стаффорда они, похоже, вдохновляют… И что он, интересно, насчёт трупа Корнелии и умершего вскоре Шнайзеля говорил?       — Я не читал, — Лелуш пожал плечами. — Главное, что всё замяли.

***

      Раздался звонок.       — Иду! — крикнула Эмили, подходя к двери.       Звон металла, распахнувшаяся дверь. Люди во всём чёрном.       — Что вы?!..       Её хватают и заряжают шприцом в шею.       — Девчонку в Авалон. Остальных тоже, — слышит, когда мир меркнет.

***

      Подлетая всё ближе к площади, через внутренние динамики Винсента все чётче слышен звук гимна ССШ. Чем он ближе, тем сильнее предвкушение, которое обретает физическую форму в виде ощущаемого пощипывания под языком. И пусть он знает, что вряд ли ожидаемый и даже желанный хаос — предсмертная агония умирающего нового мира — наступит сейчас, это не умаляет его предвосхищения грядущего, потому что это время ещё наступит, и сегодня он лично положит начало это безумной пляске.       Один из мониторов демонстрирует находящихся под действием гиасса Лелуша солдат, которые стоят спиной к некоторому свободному пространству, где должны были быть какие-то выступления, которым, к слову, не суждено произойти. Гимн ССШ подходит к концу. И найтмер пикирует на землю, наводя винтовку на Зеро. Все испуганно и шокировано смотрят на это, а музыка так и продолжает играть.       «Правда и надежда в нашем Отечестве! И смерть всем врагам!» — издают динамики, и следующие слова тонут в двух громких выстрелах. Нанналли, поражённая пулей снайпера на небоскрёбе, падает замертво, а следом за ней — Зеро, настигнутый шальной пулей Тода.       Да, смерть им всем. Всех им врагам, обещанная сладкая месть. Конец Зеро! Конец этому гребному новому миру! Разрушить всё до основания, нет, смести даже его! Зверь вырывается наружу, обретая облик проклятой силы в глазах.       Тишина на площади, все смотрят на тела Зеро и Нанналли, на расползающиеся кровавые лужи вокруг них.       Сердце быстрее бьётся, пока мозг всё ещё в ожидании следующих действий. И они не заставляют себя ждать. Тод опускает руку и нажимает на кнопку наушника.       — Олл хайль Британия.       Он знал, что солдаты услышат этот сигнал и с этого момента начнут служить императору — так приказал им Лелуш; солдаты и найтмеры наводят автоматы на мирных и делегатов. С этого момента найтмеры, возглавляемые Миллером, начнут приближаться к земле, и должна начаться трансляция.       По LED экранам идёт рябь, на пару мгновений появляются разноцветные полосы, но быстро исчезают, демонстрируя живого Кровавого императора на троне. Лелуш ви Британия улыбается.       И Элайджа Тод тоже. У них одинаковые улыбки.