Совсем не герои

      Винзенс вернулся во дворец поздним утром и сразу же направился в кабинет императрицы, прокручивая одну и ту же сцену перед глазами — блеск алого бриллианта чёрного императорского перстня.       — Её Величества нет, — остановил его секретарь императрицы.       — Она у себя?       — Не думаю, что её стоит беспокоить.       — Вы — может быть, — Винзенс нацепил улыбку и развернулся.       Нанналли нет на месте. Он, конечно, не любит пессимизм, но после этой выходки с перстнем… мало ли что учинила девчонка? И не дай боже ещё с собой… у него вообще-то планы есть.       Девушка нашлась в постели.       — Доброе утро, Ваше Величество, — Нанналли не поворачивалась, так и лежала спиной, молча. — Вы плохо себя чувствуете? — он обошёл кровать и отодвинул шторы.       Винзенс увидел блеск слёз в покрасневших глазах. И даже не знал, что испытывает: раздражение или радость. Нанналли его раздражала, а видеть страдания тех, кто раздражает — это приятно. С другой стороны, он терпеть не мог, когда его игнорируют. Ещё этот перстень… Да уж, заставила девчонка его поволноваться. Раздражение, наверное, всё-таки было сильнее.       Он сел на край кровати, протянул руку к Нанналли, секунду поколебался и погладил по голове.       — Почему Вы плачете?       — Отпусти его! — она подорвалась и схватила его за воротник рубашки, Винзенс от неожиданности вжал голову и недоумённо нахмурился. — Не трогай его! Чего ты ещё хочешь?! У тебя же всё есть! Ты же уже всё получил… — она глухо завыла и уткнулась ему в плечо.       Стаффорд холодно смотрел вперёд, положив руку на затылок императрицы.       — Ни у кого из нас нет всего, Ваше Величество, — Нанналли замотала головой. — Про кого Вы говорите?       — Оберон… — Нанналли посмотрела в его равнодушные глаза.       Оберон…       «Нет», — решает он сразу про себя .       Он не для того строил свои планы, чтобы из-за соплей какой-то девчонки, влюбившейся в рыцаря, отказаться от них. О нет… Он уничтожит Регисов. Всех. Даже Артура и Катерину уничтожит. Эти мысли грели ему сердце, а своё сердце он ставил выше других.       Винзенса редко радовали такие моменты мольбы. Обычно они, как сейчас, только раздражали. Потому что это попытка нарушить его план.       — Оберон совершил преступление.       — Я знаю, что это не так! Это был ты! — её злобные, бешеные аметистовые глаза (сейчас так похожие на глаза брата) смотрели точно в его.       — Ваше Величество, — Винзенс снисходительно улыбнулся и помотал головой.       — Не лги мне! Я не такая дура!       Винзенс положил ладонь на её щёку и погладил.       — Отпусти его! — зашипела она.       — Почему Вы не наложили вето? Вы можете подарить ему амнистию после суда…       Нанналли видела, что Стаффорд знает, почему она не может. Народ. Поэтому. Что скажут британцы? «Справедливости в Британии давно нет! Она умерла вместе с Лелушем ви Британией! Что происходит в правительстве, избавление от неугодных?» — вот что. Она хорошо помнила слова Винзенса, которые он сказал: «Знаете, что случается с теми, кто не смотрит на народ? Лучше не знать. Поверьте. Посмотрите на Россию: сначала император на него не смотрел, потом — большевики… что осталось от империи? Ни-че-го. Внук прошлого императора только чудом заполучил трон, не без помощи нашей армии, кстати. Но британская армия в нашем случае — тоже наш народ, вооружённый, между прочим… Люди хотят настоящей справедливости, которую приемлют они».       — Я же уже всё отдала! Ты же знаешь, что мне все известно! — она схватила его лицо.       Винзенс смотрел без улыбки, серьёзно. И как приговор произнёс:       — Знаю что, Ваше Величество?       Лицо Нанналли разгладилось, но вскоре снова скривилось в гневе и боли.       — Уходи, — сквозь зубы выдавила она, захлёбываясь слезами.       Винзенс поднял бровь.       — Пошёл прочь! — она схватилась за волосы и спрятала лицо. — Это ты всё! Ненавижу тебя! Ты только страдания всем несёшь, даже когда помощь предлагаешь!       Стаффорд тяжело вздохнул, встал и вышел из спальни. Слава богу, ему не хотелось слушать это дальше.       — Будь ты проклят! — донеслось ему вслед, и дверь захлопнулась.

***

      — Добрый вечер, — произнес Винзенс и тут же заметил состояние Сузаку.       Куруруги не преувеличивал, когда сказал, что ему очень плохо. Он весь был красным, взгляд мутным, в глазах застыли слезы, взмыленные волосы прилипали к вискам и лбу, а сам Сузаку тяжело дышал и трусился.       — Быстро в кровать, — так и не дав Сузаку поздороваться, приказал Стаффорд.       Куруруги мялся, мужчина только выдохнул, крепко обнял его и повторил требование, добавив, чтобы тот померил температуру.       — Перемерзал? — Винзенс зашёл в спальню следом за Сузаку.       — Нет, — тихо выдохнул Куруруги, борясь с головокружением.       — С больными контактировал?       — Нет, — Куруруги лёг и укрылся до самого носа.       — Что ел?       Сузаку удивлённо уставился на него.       — Где и что ел в последние дни?       — Сам готовил… С Канамэ был в ресторане…       — Ты был там под видом Зеро?       — Нет… Мы с Канамэ вместе зашли, я лицо спрятал и всё…       — Подавали в разной посуде?       — Нет…       Последовало тяжёлое молчание, которое всё-таки разорвал приятный голос мужчины:       — Ты звонил ему?       — Ты думаешь, меня… нас отравили? — Сузаку прикрыл глаза.       — Да, — последнее, что услышал Сузаку перед тем, как наконец провалиться в желанный сон.       Винзенс достал мобильный и набрал своего секретаря:       — Узнай, что с Канамэ, — без приветствия и ожидания ответа.       Стаффорд присел на кровать, достал градусник из-под подмышки Сузаку, и взгляд неприятно зацепился за цифру тридцать девять, ровно. Мужчина вздохнул, спустился на первый этаж дома, порылся в пакете, достал оттуда анальгин, такую температуру надо сбивать: мало того, что организм уже не справляется, так ещё и сжигает сам себя, ещё чуть-чуть — и белок начнёт распадаться до первичной структуры без права на обратное восстановление, а это… смерть. Стаффорд зашёл в комнату со шприцем и ампулами, набрал лекарство и закрыл иглу колпачком. Перевернул Сузаку на живот, стянул штаны и протер смоченной в спирте ватой ягодицу, а после, прицелившись, ввел лекарство. Куруруги только что-то промычал сквозь сон. Винзенс убрал шприц. Он аккуратно коснулся волос Сузаку и погладил по голове. Прикрыл глаза и стиснул зубы. Ему остаётся только ждать звонка. Винзенс так и сидел, не убрав руку с головы, когда внезапно осознал, что рука дрожит. Он убрал её. Не хотелось бы потерять Куруруги… Помотал головой, не хотелось ему так думать, что-то внутри вскипало. Похоже, ему стоило купить себе успокоительного, последние дни — сплошные нервы. Хотя самолечение он ненавидел…       Ещё то ли минуты, то ли вечность в тишине — и звонок:       — С ним все в порядке, ни на что не жаловался.       — Хорошо, — звонок оборвался.       Что ж, похоже, всё-таки простуда. Верить на слово, что Сузаку не ходил по холоду и не общался с больными, не стоило — у каждого своя мера тепла, к тому же он мог просто не знать о болезни… или наврать ему, как дитя малое.       Винзенс прилёг рядом и обнял рыцаря, уложив его голову себе на грудь. Сузаку весь сжимался, жался к нему. Винзенс знал, что того мучают кошмары и температура, — все когда-нибудь так болели. Ему оставалось только посильнее укутать парня и гладить его по голове.       Надо же, не думал он, что так проведет свой визит, что когда позвонит Куруруги из аэропорта, то услышит просьбу о лекарствах. А если бы он не приехал? Кодзуки, что ли, была бы здесь? Вряд ли Сузаку была бы приятна её компания. А если бы Сузаку успел за это время передумать насчёт судьбы девушки? Винзенс фыркнул. В любом случае, этого не произошло. И уж он-то лучше позаботится о Сузаку (насколько бы это угрожающе не звучало даже для него самого).       Спустя какое-то время он перевернулся на бок и положил голову Сузаку на руку, поцеловал его в лоб, мысленно делая установку дать Куруруги противовирусное, когда тот проснется, и самому заодно выпить для профилактики, а то дообнимается и доцелуется он… А ещё было бы неплохо найти врача для Сузаку, который не задавал бы лишних вопросов. Винзенс мысленно ударил себя по лбу. Как он мог забыть про Алестеира. Он же тут, в Токио!       Звонить? Тода следовало вызвать, всё-таки он врач… Но ему не хотелось, чтобы здесь был кто-то ещё. Мысль о том, что кто-то будет делить время Сузаку, а не только он, заставляла всё внутри него замирать, а после вскипать. Да и время это он мог бы потратить… эффективнее.       Сузаку вздрогнул и засипел. Винзенс схватил телефон и позвонил Алестеиру, назвал адрес и попросил быть как можно быстрее. Сипение Куруруги становилось всё сильнее.       — Не уходи… не надо! — прохрипел Куруруги.       — Сузаку, Сузаку! — он принялся тормошить парня, но тот продолжал бредить; Винзенс крепко схватил его и заговорил на ухо:       — Сузаку, всё будет хорошо. Никто не уходит, слышишь? Не уходит. Всё хорошо.       Парень вроде приуспокоился, даже расслабился и перестал дрожать.       «Кто тебе снится, Юфимия?» — Винзенс, пожалуй, был готов в это поверить.       Он печально посмотрел на спокойное лицо Сузаку, убрал липкие волосы со лба и поцеловал тот, на губах остался солоноватый привкус. Сузаку опять завозился, его рука и нога вылезли из-под одеяла, но от Винзенса он не отодвинулся.       «Температура начала спадать?»       Это… успокаивало. Винзенс чувствовал, как его собственное напряжение спадало вместе с напряжением Сузаку. И всё равно ему не до сна… Мог только вслушиваться в размеренное дыхание Сузаку, успокаивая этим себя.       Он взял телефон, открыл вкладку новости. И тут же разочаровался — как всегда: либо то, что ему уже известно, либо мусор по типу жизни звёзд. Что ж, в этой свалке под названием интернет всё ещё есть два оплота чего-то полезного: документальные фильмы и электронные библиотеки. Без звука смотреть ему не хочется (а со звуком никак — Сузаку спит), поэтому остаются книги. Только ещё попробуй найти что-то интересное… Винзенс фыркнул, смотря на критику одной книги. Он не относился скептически к фэнтези (чему бы, наверное, все удивились), просто критика чересчур восторженная. С первых же страниц стало понятно, что фэнтези — всего лишь антураж, да и то незначительный, куда большее внимание явно будет уделено интригам великих домов (остаётся только надеяться, что ему не будет стыдно за автора). В общем-то, в книге были и хитрецы, и благородные рыцари, и дураки с дурами. Больше всего его всегда раздражали эти самые дураки, хотя, стоило признать, что они удобны. Жалко, что в реальной жизни удобными им быть суждено недолго: либо сразу убьют, либо они со временем превзойдут в интригах и безжалостности своих учителей и всех ещё переживут.       От книги его отвлёк Сузаку. Он опять завозился, скинул с себя одеяло, глянул на Винзенса, чуть приоткрыв глаза, и, ткнувшись носом в ключицу мужчины, заснул. Винзенс в этот момент понял, что за чувство преследовало его. То, чего уж точно не найдешь во дворце (по крайней мере, ему), не просто чувство какого-то спокойствия, но… дома. По крайней мере, так он себе его и представлял.       «Что за глупости? — вздохнул он про себя, перебирая пряди волос Сузаку. — Просто здесь спокойно».       Вскоре приехал Алестеир, и он пошел его встречать. Когда он закрывал входную дверь за Тодом, послышался грохот. Секунда промедления, они с Алестеиром оба смотрят в сторону лестницы, и Винзенс срывается первым. Сузаку лежал у кровати, спрятав голову в руках, и дрожал.       — Сузаку! — Винзенс поднял его корпус и увидел заплаканное лицо. — Сузаку, что случилось? — он обеспокоенно заглянул в заплаканные глаза.       — Ты ушёл! Ты… — прерывистый вдох, — я просил… не уходить, ты… сказал, что… не уйдёшь! Я-я звал тебя! А ты ушёл! — Сузаку снова зарыдал навзрыд.       «Просил не уходить? Так это не Юфимия снилась?» — честно говоря, такое для него сродни откровению.       — Я здесь, Сузаку, с тобой. Я просто открывал дверь Алестеиру.       — Алестеиру? — Куруруги только сейчас заметил Тода позади Винзенса.       А сам Винзенс думал о том, что другие назвали бы капризами больного, другие, но только не он. Сузаку из-за болезни просто находился в эмоционально подавленном состоянии, и из него лезли те страхи и желания, о которых он сам мог не подозревать. Сузаку снова расплакался:       — Прости… я… плохо подумал о тебе… Теперь ты меня точно не л-м… — его заткнули поцелуем.       — Не надо говорить глупости, — прошептал Винзенс, оторвавшись от губ Сузаку, и снова припал к ним. — Тебе можно, особенно сегодня, — Сузаку закивал в ответ. — А сейчас давай вставай, тебя Алестеир осмотрит.       Сам Алестеир стоял и думал о своём: не ожидал он, конечно, что Винзенс разбудит его среди ночи и потребует приехать к Куруруги и что сам он будет там, и уж точно не ожидал он таких отношений Стаффорда и Куруруги, почему-то когда он сюда ехал, то ему казалось, что это деловой визит. То, что Сузаку плохо, Тод мог сразу сказать: многие больные становятся гиперэмоциональными: капризничают, плачут, обижаются. Алестеир вздохнул, в любом случае, надо приступать к осмотру.

***

      Сузаку проснулся в ужасном состоянии: сухость во рту, болела шея и левый бок, на котором он, похоже, пролежал всю ночь с ухода Алестеира, а ещё он был весь мокрый от пота. Стаффорд так крепко его обнимал во сне, неудивительно, что он не мог даже повернуться. Кстати о Стаффорде, Сузаку обнаружил, что упирается лбом в голую грудь мужчины, да и в принципе Винзенс спал в одних боксёрах, светлые волосы на груди неприятно щекотали нос, а запрокинутая ему на бедро нога ещё больше вдавливала в тело Стаффорда. Сузаку завозился, но его только сильнее прижали к себе.       — В… — замолчал, не желая будить, но всё-таки отважился, — Винзенс, Винзенс.       Стаффорд резко распахнул глаза:       — Что? Тебе плохо? — он тут же прислонился губами ко лбу. — Температуры вроде нет…       — Нет, я… в туалет хочу, выпусти, пожалуйста.       Винзенс сонно и от того непонимающе уставился на него. Сузаку положил руку на бедро Винзенса и погладил, Стаффорд ещё сильнее вжался в него пахом и в ответ потерся внутренней стороной беда о Сузаку, но всё-таки убрал ногу и нехотя — руку.       — Только быстро, — дошёл наконец до уставшего мужчины смысл слов.       — Я ещё в ванную хочу, — Сузаку тут же оказался втянут в поцелуй.       — Я помогу, — мужчина хитро усмехнулся.       — Я болею.       — Мой дорогой Сузаку, не вижу ничего плохого в том, чтобы потереть тебе спину, в конце концов, лишние нагрузки вредны для больного.       Куруруги ответил скептическим взглядом, нашёл таблетки и выпил, убив двух зайцев сразу, а после скрылся за дверью в ванной.       «Интересно, правда придет «потереть спину» или просто шутил?» — именно с такой мыслью Сузаку набирал ванную.       Послышался стук в дверь. Куруруги выключил кран.       — Да?       Дверь не открылась, в ответ глухое:       — Поесть не хочешь?       «Это что, он в моём же доме собрался хозяйничать?» — не то чтобы он был против.       — Нет, не хочу.       — А чай будешь?       — Буду.       — Долго не сиди, а то вдруг опять температура поднимется. И голову тоже не надо мыть — ещё сильнее простудишься.       — Хорошо.       Сузаку снова включил кран.       «Не мыть голову… она что, грязная? — парень глянул в отражение зеркала. — Да вроде нормальная. И к чему это было? Может, просто так сказал, кто его там знает… Может, правда помыть? Нет, Винзенс прав, будет скорее похоже на «назло бабушке отморожу уши». Бабушке… ага, скорее дедушке, — Сузаку прыснул. — Хотя старым его точно не назовёшь… Вот папочкой… — Куруруги подавился своей мыслью. — Так стоп!» — он судорожно вздохнул и только сейчас заметил, что ванная вот-вот наполнится до предела.       — Вот гадство, — вздохнул и чуть спустил воду.       Сузаку залез в ванную, чуть поежившись от высоковатой температуры воды. Он взял в руки мыло и застыл.       «Почему я так подумал? Папочка… Он в два раза старше меня, реально в отцы годится, ещё и заботится. А может, я захотел быть с ним именно из-за этого? С чем там травмы чаще всего связаны, с проблемами с отцом? Типа ищешь замену… О Господи, о чем я вообще думаю?.. — Сузаку на автомате намылил предплечья. — А он реально на сладкого папочку похож… Блядь! Откуда я вообще знаю, что это такое?! И почему я думаю об этом?!»       Он схватил мочалку и принялся неистово тереть кожу, будто мог таким способом оттереть непрошеные мысли.       «А если я его так назову? — сердце забилось чаще. — Он разозлится, а что, если да? — пожалуй, и больше, и меньше всего он хотел увидеть злого Стаффорда. — А если ему понравится? — сердце уже решило устроить бешеные скачки, да так, что пульсация чувствовалась аж в горле, а сам Сузаку стал пунцового цвета. — Так, спокойно».       — Спокойно, — повторил он уже вслух, но шёпотом и прикрыл глаза.       Он бросил мыло и мочалку в ванную, вымыл руки от мыла и спрятал в ладонях лицо. Наверное, он долго так просидел, бездумно наблюдая за тьмой перед закрытыми веками, потому что послышался очередной стук.       — Сузаку, что-то случилось? Ты уже долго там.       Но он молчит, то ли не зная, что ответить, то ли просто не желая отвечать.       — Я войду?       Слышится щелчок замка, тихие шаги. И Сузаку чувствует, как ложится ладонь на его затылок и ободряюще поглаживает.       — Что случилось? — Винзенс, наверное, в совершенстве овладел искусством тона, потому что сейчас в голосе смешалась забота, беспокойство, опасение…       «Интересно, правда это или нет?»       — Просто задумался.       — О чём? — голос Винзенса спокойный, мягкий, искренне заинтересованный, в общем, теплый.       — Глупости.       — А мне интересно.       — Интересно слушать о том, что я думал о тебе как о сладком папочке? — Сузаку поднимает тяжёлый взгляд и встречается с удивлённым взглядом Винзенса, но тот взял себя в руки, улыбнулся и хмыкнул.       — Даже не знаю, как на это реагировать. Если хочешь, то думай. Я не вправе тебе запретить. Правда, я не понимаю, как я с этим связан, я тебя ведь не содержу.       — Не знаю… умный, богатый… Хотя нет, правда не похож… — Сузаку вздохнул.       — Ты закончил с ванной?       — Нет.       Винзенс вздохнул и вытянул мыло и мочалку из воды.       — Ты всё ещё против?       — Нет, — Сузаку прикрыл глаза, отдаваясь во власть рук Стаффорда.       Намыленная мочалка заскользила от плеч до поясницы и даже спустилась чуть ниже, и Сузаку прошиб ток, дыхание сорвалось, а сердце снова пустилось в пляс. Винзенс, кажется, этого не заметил, он натёр руки, бока. Толкнул Сузаку в грудь, так что тот лёг на бортик ванной, и принялся тереть его грудь, после скользнул под воду — к животу.       — Винзенс…       — М? — мужчина не отрывался от процесса, он снова намылил мочалку, приподнял ногу Сузаку так, что колено, а после и голень со ступней оказались поверх воды, и намылил и эту часть тела, то же самое повторил и со второй ногой.       Похоже, ответа он не дождется…       Мочалка скользнула ко внутренней стороне бедра — и Сузаку дёрнулся.       — Я сам могу там!       Винзенс внимательно смотрел своим острым, холодным взглядом в глаза Сузаку, точно препарируя.       — Как скажешь.       Он повесил мочалку на бортик ванной и развернулся за полотенцем, слыша всплески воды и тактично ожидая, пока Сузаку не разрешит ему повернуться (не то чтобы он там чего-то не видел уже).       — А… можно полотенце? — робко поинтересовался Сузаку, переминаясь с ноги на ногу на плитке.       Винзенс протянул полотенце, и Сузаку наспех обернул его вокруг бёдер.       — Присядь, — мужчина кивнул на ванную, и Куруруги присел на бортик.       Стаффорд взял ещё одно большое махровое полотенце, вытер им спину, руки Сузаку, а затем — ноги. Куруруги казалось, что он вот-вот сознание потеряет, почему-то обеспокоенный и одновременно сосредоточенный Стаффорд, бережно вытирающий каждый палец, приводил его в какой-то восторг.       — Зачем ты это делаешь?       — Что именно?       — Проявляешь заботу, — пояснил Сузаку, а про себя добавил: «Или её видимость».       — Я просто хочу, мне нравится делать это с тобой.       Сузаку показалось, что это звучит странно. Как будто это просто новые ощущения для Винзенса, что-то вроде прыжка с парашютом для большинства людей.       — Правда нравится?       Винзенс смотрел нечитаемо и закивал так же.       — А что, если я не верю тебе?       — Мне всё равно. От того, что ты мне не веришь, моё желание никуда не денется.       — Тебя послушать, так тебе на всё плевать.       — На тебя нет, — Винзенс поднялся и пошел за халатом.       — И откуда мне знать, что это правда?       Винзенс усмехнулся.       — Ты уже это знаешь. Вставай.       — Нет, не знаю.       — Фома неверующий, — вздохнул Стаффорд.       — Каждый, кто тебя знает, рекомендует держаться от тебя подальше. И я знаю почему. Для тебя люди — куклы.       — Не все, — Стаффорд улыбнулся и надел на Сузаку халат. — Есть те, кого я не записываю в куклы.       — И откуда мне знать, что я не там?..       — Просто верить.       — Просто верить… Я могу верить тебе всю жизнь, и даже когда умирать буду, возможно, по твоей вине, — Сузаку заметил, как Стаффорд дёрнулся, — буду верить. Но вера и факт — разные вещи. Я тебя совсем не знаю, а ты знаешь обо мне столько, что способен менять меня.       — Я тебя не меняю. Не делаю из тебя кого-то другого, я просто заставил тебя увидеть ту часть себя, от которой ты отворачивался. Если бы я вздумал тебя менять… погрузить в кокон-то можно, но вот что оттуда вылезет, м? — внимательно всмотрелся в тёмно-зелёные глаза парня. — И я не знаю. Игры с превращениями редко себя окупают и ведут скорее к беде, причём, для всех. Я не собираюсь причинять тебе вред, ты мне нужен.       — Надеюсь, что это так… Иначе я сойду с ума и умру от горя. Ты единственный человек за последние годы, кто видел во мне Куруруги Сузаку. И единственный за всю жизнь, кто не воротил нос от моих грехов, — Сузаку ткнулся носом в плечо мужчины и тут же ощутил объятия и поглаживания по голове.       — Мне всё равно на эти твои грехи и на образ Зеро тоже, в конце концов, смотреть нужно в суть, а суть — это ты, — Стаффорд улыбнулся и снова установил зрительный контакт с Сузаку, а после поцеловал, нежно и медленно, отстраняясь, чтобы дать им обоим глотнуть воздуха, Сузаку даже обнял его в ответ.       — Я не понимаю… ты мне говорил, что трепетно относишься к своему здоровью, а сейчас целуешь меня больного.       — Думал, я буду в маске и брызгать на тебя антисептиком? — Стаффорд рассмеялся. — Моя жажда тебя касаться куда сильнее этого пунктика. Тем более, я пью противовирусное, и тебе, кстати, тоже нужно его выпить.       — Вот видишь, я тебя совсем не знаю, не знаю, чего ожидать.       — Сузаку, я тоже не знаю, чего от тебя ожидать.       — Не ври.       — Не вру. В любом случае, ты всегда можешь спрашивать у меня, я отвечу, вот и узнаешь меня, хотя мне кажется, ты меня прекрасно понимаешь, а значит, знаешь. Пойдём, — он развернулся и мягко подтолкнул Куруруги в спину, — чай уже давно заварился. Я купил тебе сладостей, правда, не знаю, какие ты любишь, так что купил разных.       — Ты не знаешь, что я люблю? — Сузаку озорно улыбнулся. — На тебя не похоже.       — Учитывая то, что ты вообще не ешь сладости, когда тебе их приносят с чаем, смею предположить, что ты не любишь сладкое.       — Мне не нравится то, что приносят.       — Хорошо, что я не брал что-то подобное.       — Я люблю желе и мороженое, ты брал это?       — Желе брал, я сам люблю его, — они зашли на кухню.       — Винзенс, — обратил на себя внимание Куруруги спустя пару минут молчания, размешивая сахар в чашке, Стаффорд оторвал взгляд от смартфона и внимательно и заинтересованно посмотрел на парня. — Я… хотел спросить. Какие у тебя планы после того, как всё станет по-прежнему?       — Буду делать то, что должен как глава Тайной канцелярии: защищать государство путём добычи информации и ведения спецопераций за территорией Британии, ну и на ней, разумеется.       — Нет, я… имел в виду… — Сузаку вздохнул, — ты собираешься кого-то ещё устранять?       — Думаю, это будет лишним. Регисы оказывали большое влияние на Нанналли, и их действия могли бы привести к неприятным последствиям, даже когда Лелуш воцарился бы… они могли бы продолжать ставить мне палки в колёса или попросту поднять бунт. А другие министры таким влиянием не обладают, да и знать — тоже. Так что каких-то планов у меня нет. Почему тебя это интересует?       — Я… — Сузаку отпил, случайно сёрбнув, — мне просто нравится наблюдать за твоими замыслами. И тем, как ты приводишь их в жизнь.       Стаффорд улыбнулся и положил свою ладонь на кисть Сузаку.       — В таком случае, я буду всегда ставить тебя в известность о каждом из них.       — И мне… нравится тоже их исполнять….       — Поверь, лучше просто наблюдать, — лицо Сузаку потемнело. — Тебе так нравится?       — Мне просто нравится делать что-то с тобой. Мне так… легче.       — Я помню.       — Ты уже придумал, кого мы?.. — энтузиазм Сузаку к концу фразы быстро сошёл на нет.       — Я думаю, нужно того, кого бы ты сам хотел.       — Я… не знаю. Кроме Кодзуки, у меня никого на уме нет… Может, у тебя кто-то есть?       — Сузаку, это ведь будет не то.       — Ну всё равно кто-то есть? Может быть, и я захочу…       — Даже не знаю. Меня раздражают большинство министров и нынешние рыцари Круга.       Сузаку с большинством из них даже не виделся никогда, так что никаких ассоциаций или желаний они не вызвали.       — А ещё есть кто-то?       Винзенс мазнул взглядом по стене, полу, а после, сощурившись, все так же остро посмотрел на Сузаку и, как приговор, произнёс:       — Корнелия.       Сердце Куруруги пропустило удар, ещё один, забилось чаще, и он ощутил сладкий вкус на кончике языка.       — Корнелия… — выдохнул рыцарь, будто бы пробуя на вкус.       Глаза Сузаку потемнели, будто у голодного хищника, он тяжело задышал, и, казалось, что он уже не здесь.       — Сузаку? — Винзенс накрыл своей ладонью ладонь парня.       — Винзенс… — Сузаку улыбнулся и поднял блестящий взгляд на Стаффорда. — Винзенс, давай её! — он навис над столом и схватил мужчину за лицо.       — Как пожелаешь, — он погладил костяшки пальцев Сузаку. — Как пожелаешь, — взял одну из рук Сузаку и поцеловал запястье, а после, почувствовав горячее дыхание Куруруги, повернул голову и позволил себя поцеловать, даже вести в поцелуе, у Сузаку дрожали не только руки, но и все тело. Жар разлился по всему телу.       — Я… пойду покурю, — парень отстранился, но его схватили за руку.       — Покуришь? — Стаффорд скривился.       — Ну да.       — Нет.       — Что нет? — Сузаку нахмурился.       — Ты не будешь курить.       — С чего бы?       — Я тебе запрещаю. Это вредно.       Куруруги вырвал руку.       — А мне плевать, — Сузаку развернулся и хотел было уйти, как Стаффорд встал и прижал его к себе.       — Ты не будешь курить, ясно?       — Нет, не ясно, — парень зашипел. — Отпусти меня.       — Не отпущу, пока не пообещаешь, что не будешь.       — Я не собираюсь обещать! Отпусти меня, я покурить хочу!       Сузаку вырвался, гневно уставился на недовольного Стаффорда и, круто развернувшись, поднялся на второй этаж, после громко хлопнув дверью.       Винзенс вздохнул. Чувство крайнего недовольства, достигающее даже злости бродило где-то внутри живота и поднималось к груди. Стаффорд прикрыл глаза, сделал пару глубоких вдохов-выдохов и пошёл за Сузаку. Тихо войдя в комнату, он застал Сузаку, сидящего на краю кровати к нему спиной, а ещё он увидел тоненькую струйку дыма. Винзенс вздохнул и залез на кровать, подлез к Куруруги сзади и ткнулся ему в шею, а после… понял, что тот плачет.       — Ну, Сузаку… Я же не забираю… — приобнял за предплечья.       — Именно это и делаешь. Хочешь всё забрать, чтобы я даже думать не мог. Я сам… решаю, что и когда делаю, — обиженно и едва сдерживая судорожные вдохи, произнёс тот. — Это мой дом, моя жизнь, а ты!..       — Прости меня, я перешёл границы. Я обещаю, что больше такого не повторится, — погладил плечи. — Я уважаю твои желания и твоё мнение, — Куруруги вдохнул, вздрогнув, и сделал затяжку. — Сузаку, мой милый Сузаку, — Винзенс прижался щекой к спине парня.       Куруруги бросил сигарету в стакан, на дне которого ещё была вода, и, повернувшись и закрыв глаза, прижался к груди мужчины. И тут же ощутил лёгкие поглаживания по голове.       — Чай допивать не будешь?       Сузаку отрицательно замотал головой.       — Ну хорошо, — Винзенс лёг на кровать и потянул за собой Сузаку.       — Ж… жарко, — Куруруги приподнялся, распахнул халат и начал его снимать.       — Ты же сейчас замёрзнешь.       Сузаку и правда вздрогнул, но залез под одеяло, всё-таки лежать в халате неудобно, вечно что-то давит. Сам Винзенс так и остался лежать на одеяле и просто крепко обнял Сузаку.       — Что тебе приготовить?       — Приготовить?       — Я как узнал, что ты заболел, понял, что придется не только в аптеку, но и в продуктовый заехать. Сладости оттуда.       — Я не знаю, что приготовить.       — Давай куриный суп?       — Давай, — Сузаку прикрыл глаза и почувствовал тыльную сторону ладони на своём лбу, а после и губы.       — Опять температура подымается, — недовольно заметил Винзенс. — Таблетки надо выпить, — вспомнил он и полез за пачкой противовирусного.       Стаффорд хотел было налить воды в стакан, но в нём плавал окурок. Он вздохнул и пошел мыть его. Когда вернулся с чистым стаканом, то налил из кувшина воду и протянул две белые таблетки Сузаку, тот почти мгновенно схватил их и выпил.       — Винзенс.       — Что?       — Я… ночью обо что-то бился? А то у меня болит колено…       — Ты упал с кровати. Не помнишь?       — Так мне не приснилось… — Сузаку прикрыл глаза и провалился в пустоту сна.       Винзенс вздохнул и решил, что ему самому неплохо было бы принять душ и наконец-то нормально одеться, а то он так и расхаживал в трусах да рубашке.       Прежде чем сюда ехать, он выяснил, ведётся ли наблюдение за Сузаку, как оказалось, нет. И очень зря… Зря они доверяют своему герою, а Канамэ, знающий о личности Зеро, так и подавно. Самое забавное, что приехать сюда мог каждый, Куруруги не жил в какой-то резиденции, это был самый обычный двухэтажный дом; приехать и убить… Вот это ему не нравилось. Но Сузаку, казалось, специально выбрал такое место: подальше от людей, без охраны, чтобы слышать только звуки природы и собственные мысли. И сходить с ума в одиночку… В общем-то ему ничего не мешало убить Сузаку и уехать (другое дело, что он этого не собирался делать да и не хотел), но сам факт. Очень глупо не запретить ему въезжать в Японию, хотя он мог бы приехать и под поддельным именем, ему бы ничто не помешало.       Убить Корнелию… Легко сказать. Она вечно во дворце. Самому Винзенсу было не тяжело это сделать, но вот Сузаку хотел тоже, а значит, её надо как-то оттуда выманить, потому что убивать во дворце всё-таки нежелательно: делать ноги, заметать следы… а он был уверен, что Сузаку не удовлетворится просто ядом в чае, Сузаку хочет видеть, хочет убить своими руками. Корнелия может и сама сюда прилететь, как заметит его пропажу… Она ведь всегда может узнать у его секретаря, где глава Тайной канцелярии. Мужчина усмехнулся, вытирая лицо полотенцем. И как же она, интересно, найдёт его конкретное положение? Просто позвонит и узнает? Он, разумеется, ответит, но сам Винзенс очень сомневался, что Корнелия будет заявлять о себе. Нет, скорее всего, Джимми выдаст и это… Эта сука, скорее всего, захочет его здесь прикончить. В любом случае, умирать он пока не собирался. Но как только умрёт Корнелия, можно и Шнайзеля отключить от аппарата, он до сих пор этого не сделал только для образа и чтобы не давать Корнелии пищи для размышлений, пусть думает, что он оказался без туза в рукаве.       А секретаря пора бы уже и сменить.       Когда Винзенс вышел из ванной, то услышал странный урчащий или мурчащий звук, исходящий со стороны Сузаку. Сам Куруруги лежал на боку почти на самом краю кровати, спиной к двери в ванную. Стаффорд подошёл ближе, звук ему явно не чудился, и это точно делал не Сузаку. Он приподнял край одеяла и заглянул под него, Сузаку крепко прижимал к себе чёрного кота.       Кота… У Куруруги есть кот, а он даже об этом не знал. Это было… неприятно. И как он только кота не заметил за всё это время? Кот открыл злющие глаза и зашипел на него. Винзенс поспешил опустить одеяло.       Винзенс вздохнул и пошёл на кухню, набрал кастрюлю воды и поставил на огонь. Открыл холодильник и достал мясо. Он услышал тихое цоканье и череду ворчащих, угрожающих звуков. Этому коту он явно не импонировал. Ну что же, это взаимно. Винзенс раздражённо отрезал от сырого мяса кусок и швырнул в миску. Пусть только отстанет.       Стаффорд подошёл к окну и засмотрелся на пейзаж леса.       Когда-то он уже был в Токио, правда, не очень-то и любил этот город…

—————

      «Это сражение изменит судьбу мира! За моим именем будущее!» — он до сих пор слышал слова, которые сказал девяносто девятый император перед действительно решающей битвой.       Оставаться в Британии было опасно — Шнайзель мог ударить по любому из городов, по Авалону, который теперь претендовал на статус столицы, тем более. Он и все верные Лелушу сановники были предупреждены о фрее, нацеленной на Пендрагон, а потому успели выехать.       И вот сейчас он смотрит на чёрное от смога небо Токио. Лелуш подорвал залежи сакурадайта… подлый ход, скажут многие, но чем фрея лучше? Лиловое сияние появлялось и исчезало над Токио каждые десять минут, похоже, именно столько шла перезарядка. Ещё до начала битвы он успел увидеть Дамокл над городом. Зрелище и правда ужасающее, особенно если знать, как защищена крепость и на что способна. Фреи заставляли вздрагивать даже его, ещё бы тут не вздрагивать от оружия, способного расщеплять на атомы материю и которое не остановить. Хотя у Нины Эйнштейн была какая-то идея, но ему ли не знать, что иногда люди создают то, с чем после не могут бороться… Сработает ли их план? Винзенс надеялся, что да, потому что предугадать своё будущее в случае победы Шнайзеля было… затруднительно. Может быть, принц захочет видеть его при себе, а может, и нет… а жить как-то иначе, не жизнью главы Тайной канцелярии он разучился. Стаффорду казалось, что он не сможет так жить, если судьба прикажет.       Ему оставалось только через окно отеля нервно смотреть на небо и поглядывать на телевизор, ожидая вердикта.       Самое отвратное, что он и связаться с Лелушем сейчас не может. Обычная связь на высоте, на которой шла битва, не работала, да и помехи от военных действий тоже не помогали. К тому же вряд ли будет целесообразно отвлекать Лелуша от боя и требовать отчёта.       Шнайзель опасный враг, он искусен в стратегии и тактике, умён и хитёр. Но всё-таки у принца есть одна слабость — он горделив и принимает участие в, как ему кажется, беспроигрышных партиях. Привыкший везде и во всём побеждать, он даже не беспокоится о том, что найдётся рыбка покрупнее. Шнайзель до сих пор помнит Лелуша как десятилетнего мальчика, который вечно проигрывал ему в шахматы, но с тех пор прошло восемь лет. Восемь лет, за которые Лелуш взрастил в себе умение играть, носить маску и снимать её, обескураживая и обезоруживая. Шнайзель не будет ни о чём беспокоиться, пока Лелуш играет по-старинке, вернее, пока он так думает. У Лелуша есть шанс одурачить брата.       Новая лиловая вспышка, он вздрагивает, опасаясь, что она настигла императора. Но выдыхает, слыша знакомый голос по телевизору. Он поворачивается и смотрит.       — Объявляю всему миру! Я император Священной Британской империи, Лелуш ви Британия! Шнайзель сдался на мою милость, теперь и Дамокл, и фреи — всё принадлежит мне; Орден Чёрных Рыцарей бессилен мне противостоять, а если они и попытаются бороться, то лишь познают мощь фреи! Моей диктатуре больше никто и ничто не препятствует, а это значит, сегодня, в эту минуту, мир пал к моим ногам! Лелуш ви Британия повелевает: мир, покорись мне!       Он слышит из телевизора возгласы находящихся рядом с Лелушем солдат. Они все в один голос повторяют: «Олл хайль Лелуш!»       Британия... Лелуш наконец сделал то, чего никто и никогда не сделал — подчинил себе целый мир. Это вызывает благоговейный трепет внутри Стаффорда и рождает в нём уважение к Лелушу. Сомнительные ходы с репрессией аристократии, дарованием свободы колониям оправдали себя как плацдарм для последней битвы человечества. Винзенс довольно улыбается, чувствуя, что теперь в его — главы Тайной канцелярии — распоряжении весь мир.       Картинка прерывается, вместо лица императора теперь флаг Британии, и динамики телевизора издают гимн Британии.       — Олл хайль Лелуш… — улыбается Стаффорд.       Находящийся также в комнате отеля секретарь Стаффорда удивлённо смотрит на него. На его памяти Винзенс ещё никогда и никому не выказывал подобное уважение.       — Всё сложилось, как мы и хотели… — протягивает Винзенс, подзывая жестом Джимми.       — Вы так переживали…       — Разумеется, как тут не переживать? Но теперь всё наконец закончилось. А это значит, — Винзенс притянул Джимми к себе, — можно снять стресс, — прошептал парню в губы и без разрешения поцеловал.       И только после он узнает о настоящем замысле Лелуша. Узнает это, и ему запретят вмешиваться под угрозой использования гиасса.

***

      — Я просто не понимаю, почему ты всё ещё не начал искать кого-то другого! Знаешь, как он опасен, и ничего не делаешь, даже гиассу его не подчинишь! — возмущался посреди квартиры Тод. — И это не единственная ситуация, сколько ты ищешь С.С.? Ты вообще её ищешь? Ищешь того, кого видел в видении, или этот поиск не более чем слова? Может, ты планируешь, как вести войну, что делать с государством? Да ты ничего не делаешь! НИ-ЧЕ-ГО!       — Хватит!       — Что хватит?! Не нравится, когда правду говорят?! Что ты делаешь, а? Не ответишь — отвечу я. Ты шляешься по Сибуи, зная, как там опасно. Ты просто тратишь время, вместо того, чтобы…       — Замолчи! — лицо Лелуша скривилось в злобе. — Достал уже! Хочешь чего-то — иди делай сам! Знай своё место, кто ты такой, чтобы указывать мне? Кто я и кто ты?!       Элайджа поражённо смотрит на любимого, отшатывается, забывает, как дышать. Будто в него выстрелили, в самое сердце, такая же боль, дыра в груди. А Лелуш осознаёт, что сказал…       — Элайджа… я… — Лелуш сделал шаг навстречу.       Элайдже кажется, что он слышит треск и весь мир обрушивается на него: и этот потолок, и это небо… он сгибается под их тяжестью. В глазах мутно, затем темно… Реальность пропадает. Ему кажется, что он умер, потому что вокруг него ничего, и только нестерпимая боль в сердце напоминает, что он всё ещё продолжает своё существование. Никчёмное и жалкое… Сердце будто сжимают и усердно режут, а после засовывают пальцы внутрь этих разрезов. Всё внутри него сжимается в одну точку — эпицентр боли.       — Я… никто?.. — Тод смотрит пустым взглядом. — Вы соврали мне, соврали… — глаза краснеют, у него начинается сухая истерика, он пытается глотнуть воздуха, но не может, в груди становится больно теперь и из-за нехватки воздуха.       — Нет, я… Нет!       Но Эдайджа не верит. Лелуш ему соврал. Он для Лелуша никто, все его слова — это не более чем пустой звук. Он просто слуга. Никто его не любил. Никто… Лелушу он не нужен. Просто ярмо, которое его уже достало… И все его слова о любви — ложь, вот она истина, только что прозвучала.       — Нет! — Лелуш схватил его за руку и упал на колени. — Нет-нет-нет! Подожди, не уходи! Я!.. Я… — он смотрел на лицо Элайджи и с каждым новым словом осознавал, что теперь Тод его не слышит.       Тод отвернулся, его рука выскользнула из захвата Лелуша.       — Нет, стой! — Ви Британия схватил его за штанину.       — Я не буду Вам мешать, Ваше Величество… — пробормотал Тод, сделал шаг, но Лелуш намертво вцепился в ткань.       — Нет! — кричит раненым зверем. — Не отпущу! — безумно смотрит на Элайджу, но тот даже не смотрит на него. — Я тебя не отпущу! — прижимается щекой к бедру. — Никуда… Элайджа…       Тод наконец смотрит на него. Без любви, без радости, в его глазах нет жизни, только боль и тоска.       — Лучше бы меня тогда убили…       Всё было зря. Его боль, его ожидание… Всё. И зачем он только поверил, встретил его?       Лелуш с таким шоком смотрит на Тода, что опустошение внутри него заставляет его руки ослабеть, а пальцы потерять захват. Элайджа уходит.       Звук хлопнувшей двери.       Конец.       Он один.       Лелуш так и стоит на коленях, опираясь руками о пол.       «Что ты наделал, Лелуш? — вопрос к самому себе. — Ты всё испортил… Как всегда… Всё… Только и умеешь, что причинять боль. Как ты мог такое сказать? Как ты мог сказать это ему? Чем ты теперь лучше своего отца?»       Лелуш стоит на коленях, поражённый. Что ему делать? Как теперь оправдаться? Он готов умолять, ползать на коленях перед Элайджей, но едва ли это тронуло того… Он убил всё, что так строил, что хотел защитить.       Он сам только что убил своего Тода. Это он потушил зелёное пламя. Он никогда его не простит, даже слушать не захочет, как сейчас.       Лелуш морщится, всё больше сжимается от боли, оголяет зубы. Из горла вырываются периодически рыдания, с каждым разом всё громче и громче. Чувство вины и ненависти к самому себе поглощает всё сильнее.       «Это ты всегда всё портишь! Ты виноват!»       Всхлипы превращаются в вой, а тот — в неистовый крик. Лелуш хватается за голову, пытаясь хоть как-то заглушить этот голос внутри, но едва ли у него выходит…       — Нет, нет… Нет!       В голове будто кто-то нажал на переключатель. Отчаяние перерастает в отчаянность, а боль — в решительность. И теперь только одно слово на уме: «Борись». Да, надо бороться! Он всегда боролся, поэтому и получал то, что имеет. И свои ошибки он тоже исправит! Надо идти до конца, надо бороться, большего он уже не потеряет. Лелуш завертел головой, подорвался, схватил, ключи от авто, очки и, надев их, выбежал из квартиры.       Одного из автомобилей — серого хэтчбека нет. Точно, Элайджа же вёл машину обратно. Лелуш достал телефон и был очень рад, что всё же у него был один секрет от Тода. Приложения, предназначенные для отслеживания местоположения детей, очень удобны…

***

      Корнелия нажала на педаль тормоза и заглушила двигатель, осмотрела окна обычного двухэтажного дома. Окна не горят. Значит, спят голубки… Ничего, тем легче… Она кивнула Гилфорду, сняла пистолет с предохранителя, и они вышли из автомобиля.       Пора остановить этого демона. И образумить Куруруги. Ну а если нет, то… В обойме не один патрон.

***

      Дождь льёт как из ведра. Лелуш остановил авто. И почему только Элайджа приехал сюда? Сибуи явно не было его любимым местом… Он вылез из салона и тут же промок, но не остановился и подошёл к серому хэтчбеку, предвкушая, как откроет водительскую дверь и обнимет любимого. И как он всё ему объяснит и расскажет, как любит, и что его просто другие довели, а он сорвался и…       Предвкушение рассыпается в пыль, как только в свете фар он видит четыре тела, среди которых узнаёт спину Тода.       — Элайджа? — замечает кровавую лужу вокруг тела. — Элайджа! — подбегает, падает на колени, поворачивает тело и поднимает голову. — Нет… — осматривает приоткрытые глаза, в левом нет ни намёка на гиасс, даже через линзу, лёгкие синяки под глазами, кровавая дорожка от приоткрытого рта вдоль щеки. — Нет-нет-нет, — смотрит на руку, она вся в крови. — Элайджа! Очнись! — он трясёт его, голова неестественно запрокидывается, пустой взгляд зелёных глаз устремлён на него, но это не глаза Элайджи, его Тод не мог так смотреть, не мог иметь такие глаза! — Прекрати, я знаю, я был неправ, я… Ну пожалуйста! Слышишь? Пожалуйста… Очнись…       «Лучше бы меня тогда убили…» — слышит в голове, как на повторе, одни и те же слова, последние слова Тода.       — Нет! Нет, не лучше! — кричит он, пытаясь достучаться до… мёртвого Элайджи.       Это осознание пробивает первобытным ужасом, холодный липкий пот катится по вискам, спине. Это не правда, это всё не по-настоящему, это всё не с ним, не с Элайджей, это просто страшный сон! Он же сейчас проснётся! В объятиях Элайджи… Проснётся же!       — Я… буду всегда… — он захлёбывается слезами, не в силах договорить и даже сформулировать мысль, в сознании остались только обрывки фраз и безумное желание, чтобы это всё было нереальным, просто пыткой коллективного бессознательного, только не реальность.       Слёзы крупными каплями падают на мертвенно-бледную кожу, скользят по щекам, оставляя мокрые дорожки, и срываются на асфальт.       «Это ты! Ты сделал, ты его убил! А он любил тебя!» — набатом звучит свой собственный голос, точно прокурор на суде.       — Я люблю тебя!       Он крепче прижимает к себе тело любимого. И изо всех сил, не в состоянии справится с болью, орёт во тьму ночи.       Раскаты грома поглощают этот крик.